И кровью брызнут тростники

ГЛАВА 10. Миндальная луна

Если когда-нибудь луна назовет тебя по имени, не удивляйся, ибо каждую ночь я рассказываю ей о тебе. (Шахразад аль-Халидж).

1 ноября 1792 года Борт шхуны «Гермес”- Испания, порт Кадиса       Едва корабли бросили якоря в гавани Кадиса, на всех четырех бортах — от флагманской шхуны до корвета сопровождения — поднялась радостная суета, неизменно сопровождающая стоянку. Соревнуясь за право поскорее сойти на берег, матросы, свободные от несения вахты и ремонтных работ, выстроились перед боцманом для получения увольнительных.       В самую первую — премиальную — группу с «Гермеса» вошли подручные кока, которым вместе с Фло предстояло позаботиться о пополнении запасов воды, провианта и фуража.       Едва склянки отбили полдень, вахтенные спустили с борта трап, к которому немедленно причалил просторный ял. Счастливчики покидали в него пустые бочонки и корзины, загрузились сами, оживленно болтая, разобрались по веслам и быстро отчалили в сторону пристани.       На место отвалившей шлюпки тут же подошла другая, и в нее принялись спускаться те, кто благополучно сдал вахту и получил от боцмана свое «exeat». На пирсе матросов уже поджидали торговцы, менялы и пронырливые зазывалы из таверн и борделей, наперебой нахваливающие свои товары и заведения.       Доктора и пассажира корабельные строгости не касались, они пользовались привилегией покидать борт в любое время, с единственным условием — возвратиться к ужину, не позднее седьмой склянки. (1)       — Поль, прошу тебя, поторопись!.. Ну что ты возишься, как крестьянин, запрягающий мула? Разве тебе не хочется поскорее обнять матушку и сестер, разве ты не собирался проводить их в церковь, а потом вместе со мной заглянуть в арабские лавки? А потом…       — Месье Дерозье, я помню обо всех наших планах, — Поль застегнул последнюю пуговицу на рубашке, повязал галстук, заколол его булавкой в виде ятагана и придирчиво осмотрел себя в зеркале — насколько позволяла небольшая поверхность. — И не вижу никаких причин для спешки… мне не хочется, чтобы прекрасный город Кадис запомнил нас не как воплощение французской элегантности, а как толпу неумытых цыган… Мы сейчас — лицо нации, дорогой мой друг!       — Тебе все шутки… — отмахнулся Дерозье, но на всякий случай тоже заглянул в зеркало и перевязал галстук поаккуратнее. — А все-таки не забывай, что сейчас не лето, а осень, и часа через три полностью стемнеет! Я знаю Испанию: ночь здесь наступает за три секунды…       — Я не боюсь темноты… тем более, сегодня Туссен (2), и в порту, и на всех окрестных улицах и площадях огни будут гореть чуть ли не до утра. Ты же сам видел с палубы: толпа такая плотная, что можно даже не трудиться шевелить ногами — тебя подхватят и понесут… главное не ошибиться с направлением!       — Да-да… и первое, что сделают эти «носильщики» — срежут твой кошелек, и хорошо еще, если полностью не разденут!       Поль безразлично повел плечом:       — Ну и пусть срежут… и пускай разденут. Если несколько моих монет обеспечат недельное пропитание бедной семье, а куртка согреет какого-нибудь бродягу в холодную ночь, я сочту это справедливым. Мы и так слишком долго пользовались богатством и привилегиями, которых вовсе не заслужили…       — Неужели ты имеешь в виду наше несчастное сословие?..       — Да, друг мой.       — О, я не верю своим ушам! Ты только что сказал, что нас можно безнаказанно грабить, потому что это… справедливо?       — Я не совсем так сказал, но народ понимает попранную справедливость именно так. И восстанавливает ее, как умеет…       — Как умеет! Хорошенькое «умение» — выгоняет несчастных из домов, целыми семьями, лишает имущества, запирает в тюрьмы, посылает на гильотину, расстреливает!.. Вынуждает бежать с родины, точно воров и преступников… и ты сейчас повторишь мне, что это справедливо?       — Нет, но пожалуй, логично… мы и нам подобные страдаем всего пару лет, а народ мстит за столетия беспрестанного унижения и угнетения… Лик революции бывает ужасен, Клеман, и она требует себе кровавых жертв, не спорю, но наши потомки поблагодарят нас за них!       — Поль! Ты говоришь, как настоящий якобинец! Прямо сыпешь словами из листков Марата, этого кровавого ублюдка!..       — Ай-яй-яй, гражданин Дерозье… как тебе не стыдно так отзываться о Друге народа? — выражение глаз Поля ясно говорило о том, что если он расходится с Клеманом во взглядах на революцию, то полностью разделяет его мнение о Марате…       — Я бы о нем еще не так отозвался!.. Помяни мое слово, гражданин Дастен: этот выродок ответит за все намного раньше, чем думает, и точно не умрет своей смертью!       — Тссссс… — Поль приложил палец к губам. — Сегодня не стоит поминать смерть, она слишком близко и слишком хорошо слышит нас…       — Пусть слышит, я ее не боюсь! Я врач, и каждый день имею с ней дело! Это она должна меня бояться!       — Эхх, друг мой, не забывай, что Смерть — все-таки женщина.       — Ну и что?       — А то, что она в десять раз хитрее любого мужчины, даже врача. И у нее всегда на одну ловушку больше…       — Прекрасно, в таком случае, пойдем и воздадим должное всем, кого она уже завлекла. Ты закончил, наконец, наводить красоту?       — Да, но подожди меня еще несколько минут…нет, лучше пока погуляй на верхней палубе! Мне нужно кое-что сказать капитану, прежде чем мы отправимся на берег.       Дерозье нахмурился, закусил губу и попытался воспротивиться:       — Нет, хватит задержек! Капитан наверняка сейчас занят и не станет с тобой разговаривать!       — Может, и не станет, но я попробую.       Поль решительно направился к выходу из каюты, и Клеман понял, что остановить этого упрямца не смогла бы даже четверка матросов — что уж говорить об одном-единственном корабельном докторе?

****

      Кико ввалился в каюту, держа в руках вычищенный парадный камзол Рэя, и звонко доложил с порога:       — Мой капитан, там вас спрашивает месье Дастен!       Рэй, подняв повыше обе руки, был сосредоточен на церемониале повязывания широкого шелкового пояса. Коджо, помогая ему, нужным образом натягивал ярко-алое полотно. Виток за витком, оно плотно ложилось на талию капитана, но до конца было еще далеко.       — Пригласи, пусть войдет. — бесстрастно распорядился Алехандро, но сердце в груди предательски ускорило ритм.       Поль перешагнул порог еще раньше, чем получил формальное дозволение, и, увидев, что капитан не один, да еще и занимается своим нарядом, остановился в смущении… Ему не хотелось говорить в присутствии нагловатого стюарда, что взглянул на него искоса, с самодовольной улыбочкой, да еще и горло моментально превратилось в пустыню Сахару.       Развернуться и уйти прочь, ничего не сказав, он тоже не мог: это выглядело бы чрезвычайно глупо. По-девчоночьи, как не преминул бы заметить отец, если бы имел возможность наблюдать за происходящим.       — У вас ко мне срочное дело, месье Дастен? — удостоив Дикаря коротким взглядом, Алехандро позволил Коджо завязать концы пояса особым способом, а затем молча указал на сабельную портупею. Мулат почтительно взял ее и начал неторопливо пристраивать поверх капитанского пояса.       — Вовсе нет, господин капитан. Небольшой личный разговор. Прошу прощения за вторжение, мне следовало бы еще утром попросить вас об аудиенции, но…       — Но вам как всегда что-то помешало сделать это вовремя. Или кто-то… Ну раз уж вы здесь, говорите сейчас, я вас слушаю.       — То, что я хочу сказать вам, господин капитан, предназначено только для ваших ушей.       Алехандро усмехнулся, но воздержался от колкого комментария насчет причин подобной секретности и сказал все так же прохладно:       — Присядьте, месье Дастен. Позвольте слугам закончить свою работу. Через пару минут я буду в полном вашем распоряжении… минут на пять.       — Благодарю за любезность.       — Не стоит. Кико, камзол!       Мальчишка со всех ног бросился к капитану. Каждым сантиметром своего юркого тела выражая готовность быть полезным, он одновременно ловко и бережно помог Алехандро вдеть руки в расшитые рукава, застегнуть тугие золотые пуговицы и расправить манжеты.       Завитые парики капитан Рэй не выносил и волос не пудрил даже на суше, его постоянной и очень удобной прической была моряцкая коса, перевитая черной атласной лентой. Вот и теперь он тщательно пригладил волосы и, взглянув в зеркало, убедился, что из-под ленты не выбивается ни одной непослушной пряди.       Поль не воспользовался приглашением сесть — скромно отошел в противоположный угол каюты, остановился возле клетки со спящим попугаем и, скрестив руки на груди, наблюдал за тем, как одевается его любимый мужчина. Он не желал упустить ни мгновения из столь прекрасного зрелища… и в нарушение всех норм этикета пожирал Алехандро горящим взглядом.       Последними штрихами к парадному облачению капитана служили шляпа с бело-синим плюмажем, сабля в золоченых ножнах и пара белоснежных перчаток.       Кико уже держал в руках шляпу и перчатки. Коджо, прежде чем подать саблю, еще раз тщательно протер и без того блестящие ножны. Оба не сумели скрыть разочарования, когда Рэй, вместо того, чтобы воспользоваться предложенными предметами и вознаградить помощников хотя бы улыбкой, сухо распорядился:       — Оставьте это все здесь и ступайте. Кико, почисти свои башмаки и приведи в порядок волосы и рубашку. Будешь сопровождать меня сегодня на берег.       — Есть, мой капитан! — просиял юнга, и только желание казаться солидным мужчиной удержало его от того, чтобы запрыгать от радости.       — А что прикажете делать Коджо, господин капитан? — спросил стюард с горестной нотой в голосе.       — А ты… ты отдыхай.       — Можно Коджо тоже идти с вами, мой господин? — узкие шоколадные ладони сложились лодочкой, и взгляд больших темных глаз выразил мольбу.       Капитан милостиво кивнул:       — Хорошо, ты тоже идешь. Возьми на камбузе большую корзину с крышкой, у меня будет для тебя одно поручение. А теперь проваливайте оба!       Едва дверь капитанской каюты наконец-то закрылась за спинами парней, Поль разрешил себе выдохнуть и вдохнуть полной грудью. Сердце по-прежнему билось где-то в горле, но сейчас он хотя бы почувствовал, что может говорить. Этот момент решимости нельзя было упустить…       Подойдя к Алехандро вплотную, Поль коснулся его плеча и, глядя в глаза, тихо промолвил:       — И долго ты еще собираешься на меня дуться?..       — Не понимаю, о чем это ты? — в прохладном и ровно звучащем голосе капитана слышалось искреннее удивление.       На самом деле Алехандро все прекрасно понимал. Сердце неистово билось в груди от нахлынувшей радости, но он не собирался облегчать упрямому мальчишке задачу. Плавание длилось уже больше недели, и за это время Дикарь так и не переменил своего решения насчет каюты. Продолжал жить в тесной каморке, которую делил с Неженкой, да еще и гулял с ним под ручку по шкафуту, едва погода позволяла высунуть нос!       Столь быстро возникшая приязнь между молодыми людьми и явное предпочтение Полем общества доктора, а не капитана, выводили Рэя из равновесия почище шторма, потрепавшего караван в Бискайском заливе. И теперь этот наглец еще смеет являться к нему и невинно интересоваться, когда же уляжется душевная буря, им же самим и вызванная!       — Ты почти не говоришь со мной, а если тебе приходится это делать — окатываешь холодом или стараешься задеть побольнее. Ведешь себя так, словно я для тебя — злейший враг… или нежеланный гость, которого тебе навязали силой! — теперь уже в голосе Поля прорвались одновременно обида и боль, и его пальцы сжали золотой позумент на камзоле Алехандро.       — Ну и чем же ты недоволен? Я веду себя именно так, как ты и хотел…       — Ты с ума сошел? Я никогда не хотел ничего подобного!       «Черт тебя возьми, Дикарь! Да! Я определенно сошел с ума, если до сих пор еще не сделал с тобой наяву все, о чем мечтаю каждую ночь!» — близость Поля, его тепло, свежесть дыхания, искушающий запах лимона и сандала, исходящий от полураспущенных волос, привели Алехандро в состояние, близкое к смятению. А Поль, кажется, нарочно делал все, чтобы смятение усилилось и поглотило капитана, как буря поглощает корабль, утративший руль и паруса: теперь его руки уже не лежали на плечах Криса, но обвились вокруг шеи…       Крис, не ожидавший столь смелого маневра от юного приватира, постарался отбить атаку:       — Вот как? Значит, я напрасно берегу твою репутацию среди матросов! Ты ведь так за нее переживал, когда сбежал из этой самой каюты, словно монашка из борделя! Тогда я и дал слово, что больше не потревожу твой покой.       «И, как видишь, все еще держу чертов обет целомудрия! Святой Антоний, ты свидетель, чего мне это стоит!»       — Ты дал это слово своему попугаю, своему бою, или, может, Пресвятой Деве, но только не мне! Потому что я не просил от тебя никакой клятвы, тем более — настолько глупой! — рот Поля оказался в опасной близости от рта Алехандро, взгляд юноши, полный негодования и страсти, обжигал, как полуденный зной…       «Святой Антоний, ты это видишь?..»       Все еще надеясь побороть соблазн, капитан отвернулся, плотно сжав губы… увы, Дикарь не оценил его самопожертвования и принял вынужденную сдержанность за пренебрежение.       В следующий миг разразилась гроза:       — В чем моя вина? Что я тебе сделал? Да, не остался на ночь, потому что есть же какие-то рамки… приличия… но разве между нами ничего не было?! И если уж начистоту… это я берегу твою репутацию! Я защищаю твое имя от корабельных сплетен! Потому и хотел поговорить с тобой без свидетелей… а ты, как назло, застегивал свои манжеты со скоростью обморочной черепахи… и твой Коджо спал на ходу, пока заворачивал тебя в этот длиннющий пояс! — Поль схватился за алый капитанский кушак и от души дернул гладкую ткань:       — Мне пришлось ждать целую вечность, пока ты соизволишь выпроводить их за порог! И не пытайся меня убедить, что делал это не нарочно — я тебя знаю!       Крису пришлось перехватить руку Дикаря, пока гибкие и сильные пальцы юноши не лишили его камзол позументов и манжет, и не оторвали с мясом золотые пуговицы — добычу, достойную настоящего пирата!       Сделав над собой сверхусилие, капитан отодвинул разгневанного любовника чуть подальше от себя и с иронией заметил:       — Странные речи слышу я, мой юный друг… Моя каюта рядом с твоей, и по вечерам, пока я один, дверь никогда не запирается изнутри. Шесть вечеров подряд ты мог в любой момент войти и поговорить со мной так, как сейчас! Об этом никто бы не узнал.       — Кроме твоего попугая!       — Боро отлично умеет хранить секреты! Ты же предпочел ворваться ко мне средь бела дня, перед самым выходом на берег… да еще оповестил Кико и Коджо, что имеешь ко мне нечто очень личное! И наивно полагаешь, что они ничего не заподозрят? По мне, ты выбрал не самый лучший способ сберечь мою капитанскую честь!       — Да все равно уже все знают про нас… и я не думал о сохранении тайны, я не настолько глуп! — только о приличиях… О правилах, принятых в обществе, если только ты не отрицаешь его власти, как самый настоящий либертин!       — Ты сейчас серьезно?       — Абсолютно!       Губы Алехандро дрогнули в тщетной попытке спрятать усмешку:       — Ты искренне полагаешь, что на приватирском судне, слабо замаскированном под торговое, действуют те же правила приличий, что и в парижском салоне твоего батюшки?       — Не приплетай сюда отца!.. Его здесь нет… здесь только ты… и я! — с этими словами Поль резким броском преодолел разделявшее их расстояние, впился губами в губы Криса и прижался к нему всем телом.       Это было уже слишком для капитана… и слишком мало для безумно влюбленного мужчины.       Сжав Дикаря обеими руками в ответном объятии, Крис бросился в контратаку, намеренный одержать победу во что бы то ни стало. Сейчас ему стало наплевать, в какой плачевный вид придут его парадный наряд и прическа. Ничто не имело большего значения, чем взаимная страсть, охватившая любовников, словно пожар в крюйт-камере… и грозящая взрывом! (3) Рассудок полностью капитулировал перед влечением, непреодолимым и властным, как сама жизнь.       Крис ненадолго освободил рот Поля, перестав терзать неистовыми поцелуями, но поймал его ладонь, с силой прижал к своему паху и прорычал:       — Вот… вот на что ты обрекаешь меня каждую ночь! Желая тебя, я становлюсь твердым как железо… но тебя нет рядом, и я спускаю на простыню, как мальчишка!       — Mea culpa… mea maxima culpa… — прошептал Поль ему в губы, весь дрожа и пылая тем сильнее, чем больше убеждался в нешуточной страсти любовника. — Прости, что заставил тебя мучиться… прости! — и мысленно воскликнул:       «Но поверь, что и мне по ночам приходится несладко… я даже не смею прикоснуться к себе!..»       Он готов был немедленно загладить свою вину перед Крисом, и все плотнее обхватывал пальцами его напряженный фаллос, скрытый под бриджами, но более чем ощутимый.       Не прошло и нескольких секунд, как бриджи капитана оказались расстегнуты вместе с нижним бельем.       — Ааааааа… — не в силах дольше противостоять искушению, Крис расставил ноги пошире и отдался невероятному удовольствию, которое столь умело доставляла рука юноши, но… этого снова было мало, критически мало!       Поль же наконец-то смог не только ощутить, но и рассмотреть в мельчайших подробностях мужскую стать Рэя… и, вопреки своим страхам и сомнениям, не провалился от стыда сквозь землю. Более того, он вообще не испытал никакой неловкости, и был готов немедленно раздеться сам, раздеться донага прямо сейчас, при свете дня — если Крис этого пожелает. Вот только пожелает ли?.. — это последнее сомнение оказалось самым мучительным.       К счастью, капитан быстро развеял его: сам расстегнул на Поле жилет и бриджи, привычным движением высвободил рубашку из-за пояса… но, прежде чем затеять искушенную игру с телом юноши, заключил его лицо в нежный плен своих ладоней, вплел пальцы в растрепавшиеся волосы и ласково шепнул в приоткрытые губы:       — Мне продолжать?       — О… даже не вздумай остановиться!..       Не тратя больше слов и не нуждаясь в дальнейшем поощрении, Крис увлек Поля на кушетку, опрокинул навзничь и, опираясь на руки, навис над ним:       — Тогда ты должен кое-что пообещать мне сразу…       — Что?.. — выгибаясь в объятиях, простонал Поль: сейчас он готов был пообещать Крису все сокровища Нового Света, луну с неба и птицу Феникс в придачу…       — Обещай, что сегодня же ночью ты придешь ко мне!             — Да… да, Крис… конечно, да!..       — Придешь сюда сам, по своей воле…       — Да… Я хочу продолжить наши с тобой уроки… наверстать все пропущенное время!       — Непременно наверстаем, мой мальчик… но один урок я преподам тебе прямо сейчас!

****

1 ноября, Кадис, возле церкви Святого Креста       Площадь перед церковью Святого Креста и строящимся собором, с башнями, забранными в строительные леса, утопала в цветах и ярких огнях, зажженных в честь Дня всех святых.       Праздничная процессия, предшествующая вечерней мессе, только что завершилась, и перед статуей Девы Марии, установленной на постаменте перед входом в церковь, тоже сияли десятки высоких белых свечей и благоухали охапки гвоздик, гибискуса, бархатцев и роз. В розовато-алом и размытом сиреневом свете гаснущего осеннего дня это зрелище казалось видением из недоступного рая.       Взрослый мужчина в нарядном камзоле с золотым шитьем, и юноша в скромной и строгой одежде, стояли рядом и, взявшись за руки, смотрели на статую, как будто приносили благочестивый обет.       Посторонний человек мог бы счесть эту картину умилительной и назидательной, но она совсем не казалась таковой ни госпоже Терезе Дастен, урожденной де Равель, ни мэтру Клеману Дерозье, чье настоящее имя, записанное в метрической книге церкви Святого Людовика, было Арман-Марк-Клеман де Монморен де Сент-Эрем.       То, что оба они были вынуждены прятаться под личинами богатой буржуазки, возжелавшей путешествовать, и скромного доктора, вынужденного зарабатывать на жизнь в качестве судового медика, было всего лишь злосчастным стечением обстоятельств. При первом же знакомстве они ощутили некое родство душ, обнаружили сходство во взглядах и главных принципах, вследствие чего их связала быстрая симпатия.       Клеман нашел это вполне естественным, ведь за прошедшую неделю он успел подружиться с Полем-Луи, сблизиться с ним настолько, насколько возможно за столь короткий срок — и, поладив с сыном, было бы странно не поладить с его любящей добродетельной матерью и прелестными сестрами.       Демуазель Софи и демуазель Катрин уже зашли в церковь, в сопровождении своей служанки, и самого капитана «Афины», тоже пожелавшего отдать долг благочестия и послушать праздничную мессу; госпожа Дастен собиралась последовать за дочерьми, но не могла заставить себя уйти с площади, пока ее сын оставался в обществе капитана Рэя.       Дерозье понимал и разделял беспокойство дамы. Капитан Рэй и Поль и раньше вели себя несколько странно — как будто их связывала давняя нежнейшая дружба, но омраченная некой тайной — теперь же, сойдя на берег в Кадисе, как будто сошли с ума. Целиком поглощенные друг другом, они не замечали ничего вокруг, и едва заставляли себя вежливо беседовать, когда к ним обращались, и поддерживать видимость интереса.       В то же время Клеман был в сложном и щекотливом положении из-за того, что госпожа Дастен, избрав его наперсником и доверенным лицом, пыталась разузнать как можно больше о происходящем на борту «Гермеса». Она постоянно сокрушалась о вероломстве мужа, фактически отдавшем ее с дочерьми во власть корсара, и о том, что, насильно переселенная на «Афину», утратила всякий контроль над сыном, оставленным на «Гермесе»…       Наконец, осознав, что скорбные вздохи нимало не помогают делу, а Клеман не обладает навыком чтения мыслей, Тереза решилась высказаться вслух и более определенно:       — Месье Дерозье, могу ли я обратиться к вам с деликатной просьбой?       — Конечно, мадам. Я буду рад услужить вам чем только могу.       — Не оставляйте моего мальчика надолго в обществе капитана Рэя.       Дерозье вздохнул и чуть заметно покачал головой:       — Рискуя показаться невыносимым болтуном, опровергающим самого себя по три раза за час, я все же позволю себе заметить, мадам, что это будет очень нелегко. Вы же видите, как… какое значение они оба придают дружбе.       — Вижу, и не стану скрывать, что их... дружба меня очень тревожит. Увы, я была бы рада не замечать признаков некоторой… ммм… экзальтации Поля-Луи, но состояние, в котором он находится из-за внимания господина капитана… вы понимаете, не правда ли?       — Да. Прошу прощения, мадам… — на правах врача, Клеман сразу решил уточнить одно важное обстоятельство. — Скажите, Поль-Луи всегда был таким… экзальтированным, по отношению к друзьям и… знакомым мужского пола?       — Не берусь судить, я редко наблюдала сына в компании его друзей… он с детства был замкнут, никогда не делился ни тем, что занимает его ум, ни тем, что лежит на сердце.       — В этом он похож на меня, мадам… — невольно улыбнулся Клеман, но, перехватив сердитый взгляд матери, желающей не слушать, а рассказывать, спохватился:       — Прошу прощения, что осмелился перебить вас!       — Так вот, месье Дерозье, я говорю вам, что Поль-Луи был хотя и замкнутым, но в целом спокойным и воспитанным юношей, с прекрасными манерами — несмотря на то, что мой муж разбаловал его до невозможности. Революция не оказала на него особенного влияния, в своей сущности он остался таким же, каким был… а вот каждое появление в нашем доме капитана Рэя всегда действовало на него по-настоящему дурно! — и это стало особенно заметно за последний год. В поведении Поля-Луи произошли странные и очень неприятные перемены…       — Какие же именно, сударыня?       — Говоря по правде, месье Дерозье, мой сын стал просто невыносим! Пока капитан был в Париже, он жил у нас некоторое время, и Поль-Луи… почти не разлучался с ним. Он перестал выполнять свои обязанности по отношению ко мне и сестрам, все попытки добиться его внимания были тщетными.       — Я понимаю, мадам, как вы были огорчены… — Клеман тяжело вздохнул над беспечностью своего друга, видимо, еще не успевшего понять, какую ценность представляет близкая родня, и как страшно в один миг лишиться семьи по чьей-то злой воле.       — Да, конечно, огорчена! Видеть, как сын поделил свою жизнь между вертепом — гнусной редакцией революционной газетенки — и содо… опасным, порочным человеком, которого мой муж зачем-то выбрал своим компаньоном! Признаюсь, я только о том и молилась, чтобы капитан поскорее уехал и никогда больше не возвращался! Но…       — …Но едва он уехал, стало еще хуже?       — Вы правы. Капитан наконец-то уехал и пропал на целых семь месяцев, и… мне пришлось молиться уже за его возвращение, потому что Поль-Луи потерял сон и аппетит! Он и так мало ест, а за время отлучки человека, ставшего его злым гением, сделался совсем прозрачным!       — Несомненно, опасный симптом…. особенно в сочетании с бессонницей.       — Нам пришлось обращаться к доктору, — кивнула Тереза. — Но это мало помогло! Чем больше проходило времени, тем более невыносимым становился Поль-Луи — всегда раздражительный, он впадал то в тоску, то в какую-то поистине дикарскую ярость, когда я или отец стремились узнать, что его так сильно печалит. Кто знает, может, он в конце концов успокоился бы, стал таким как прежде… но нет, капитан вернулся, а вместе с ним на мой дом обрушились еще худшие беды, когда Париж сошел с ума — вы же понимаете, о чем я говорю, месье Дерозье, да?       — Увы, понимаю… — Клеман побледнел и не сдержал дрожи, что охватывала его всякий раз при намеке на кровавую резню в парижских тюрьмах.       — …А после сошел с ума и мой супруг, затеяв этот спешный отъезд в Америку, и заключив договор с капитаном Рэем, точно пакт с дьяволом! И вот мы теперь на долгие месяцы заперты на корабле… на разных кораблях!       — Чем же я теперь могу помочь, мадам… то есть… чего вы от меня ждете?       — Увы, этот ужасный человек сделал все, чтобы разлучить меня с сыном. За неделю плавания Поль стал совершенно чужим… когда мы сейчас встретились в порту, я поняла, что утратила на него всякое влияние, и без того слабое. Но вы, вы! — теперь постоянно будете рядом с ним. Я вижу, что вы порядочный человек, и… без всяких дурных наклонностей, и сможете присмотреть за сыном, хотя бы на правах врача.       — Благодарю, мадам, благодарю вас за оказанное доверие! — Дерозье говорил искренне, от сердца, но предлагаемая ему роль то ли няньки, то ли соглядатая смущала его все больше. В то же время он не чувствовал себя вправе отказать несчастной матери, лишить ее последней надежды защитить добродетель сына от соблазна и поистине дьявольского искушения.       Он бросил осторожный взгляд на капитана Рэя и Поля, что все еще не отошли от статуи Девы Марии, но теперь смотрели не на нее, а друг на друга, и, сблизив головы, о чем-то увлеченно спорили…       «Да, вмешаться в их отношения, какими бы они ни были, дозволенными или запретными, постороннему человеку будет трудно, почти невозможно. Если даже родная мать не имеет более власти над Полем, то что же говорить обо мне, новоиспеченном друге?.. Разве я смогу стать для него большим авторитетом, чем родители?.. Мою заботу он может посчитать навязчивостью, станет враждебным, и тогда… ох… тогда прости-прощай все мои планы на сносную жизнь в Новом Орлеане… Нет-нет, нужно быть дипломатом… нужно сделать так, чтобы мною были довольны все — и Поль-Луи, и его матушка, и сам капитан Рэй».       Быстро обдумав тактику, Клеман снова спросил госпожу Дастен:       — Так с чего же мне стоит начать, сударыня? Ведь на то, чтобы завоевать подлинное доверие, требуется время…       — Для начала просто поговорите с Полем, как только представится удобный случай. Будьте мягким, но настойчивым, предостерегите его от столь страстной дружбы с капитаном… раскройте ему глаза на опасность, ибо он поистине слеп!..       — Я попробую, но станет ли он меня слушать, мадам…       — Станет, если вы правильно возьметесь за дело! Сейчас я открою вам одну тайну. Мой супруг, отец Поля-Луи, тоже был весьма обеспокоен настойчивым интересом капитана Рэя к нашему сыну, и никогда явно не одобрял этот интерес, не поощрял его. Он поступал именно так, как я сейчас прошу вас поступать по отношению к Полю — делал все, чтобы удержать сына на расстоянии от соблазна. И… я не понимаю, до сих пор не могу ни понять, ни принять, как же вышло, что господин Дастен все же поручил сына заботам капитана Рэя!..       — О… неужели вы хотите сказать, что капитан нагло воспользовался тем, что ваша семья оказалась в опасности после сентябрьских убийств, и...?       — Да, именно это я и хочу сказать! И очень боюсь, что одним из условий соглашения между моим супругом и капитаном стало условие, весьма похожее на старое «право сеньора». Теперь я уверена, что если ничего не предпринять, мой сын сделается легкой добычей этого… пирата.       Клеман ощутил головокружение и прижал пальцы к вискам… но это проявление слабости неожиданно обрадовало госпожу Дастен:       — Вижу, месье, что вы шокированы не меньше, чем я в свое время, и тоже не одобряете такую чудовищную сделку!       — Не одобряю… это шантаж, это… против закона Божьего, против простой человеческой порядочности… не говоря уж о дворянской чести!       — Ах, месье, какая может быть «честь» у пирата и работорговца!       — Так он еще и работорговец?!       В голосе Дерозье прозвучал такой ужас, что мадам Дастен сама испугалась и постаралась смягчить сказанное:       — Не знаю… не уверена… во всяком случае, он точно корсар, приватир, а они не гнушаются ничем, что сулит большую прибыль! Если капитан Рэй сам и не торговал «черным деревом», то уж наверное захватывал его и перевозил в своих трюмах! (4)       — Какой ужас… я и представить себе не мог… да, нужно обязательно предупредить Поля-Луи, это мой долг… будьте спокойны, мадам, я найду способ поговорить с ним, и подберу нужные слова.       — Да, месье Дерозье! Наблюдайте за ним, следите, как за родным братом, и будьте готовы в любой момент прийти на выручку, если потребуется!       Гулкий колокол ударил на башне, возвещая начало мессы, и госпожа Дастен, поспешно простившись с доктором, вошла в церковь, чтобы присоединиться к дочерям, капитану «Афины» и служанке.       Дерозье не стал дольше раздумывать и решительным шагом направился к тем двоим, кто не без оснований казался ему парой любовников…

****

      — Ну все… месса началась, матушка и сестры за порог церкви и шага не сделают, пока священник не скажет последнее «аминь», значит, у нас с тобой есть почти целый час! — Поль сжал руку Алехандро и посмотрел на него с детским любопытством. — Ты обещал показать мне город, где я никогда раньше не был и вряд ли еще буду, так что я готов к любым приключениям в этом лабиринте из разноцветного камня…       Капитан крепко стиснул теплую ладонь Дикаря и ответил в тон:       — Ах, так ты все еще мечтаешь о долгой пешей прогулке по узким и грязноватым улочкам этого полуразрушенного городишки? (5)       — Какой ты неромантичный, Крис… или попросту лентяй! — Поль сделал вид, что нахмурился. — Сам же расписывал мне красоты Андалусии, все местные чудеса и легенды — красивые и такие, от которых кровь стынет в жилах… И еще говорил, что здесь, на юге Испании, самые сладкие апельсины и самая вкусная в мире нуга с миндалем!       Алехандро нахмурил брови и притворно напустился на Поля:       — Ах ты, притворщик! Я-то полагал, что, накормив всю рыбу в Ла Манше, ты мирно заснул у меня на коленях сном праведника, пока я живописал тебе красоты Андалусии! А ты, значит, притворялся и все запомнил?       — Я не притворялся… но твой голос пролился в мои уши, как сладкий бальзам, исцелил головную боль и превратился в райские сны, где не было ни громадных волн, ни страшных голодных рыб, зато были розовые башни, жемчужные бусы, шелковые шарфы, загорелые танцовщики фанданго и цветущие апельсиновые деревья! И теперь мне не будет покоя, пока я все это не увижу наяву… и не попробую нугу с миндалем!       Капитан вздохнул и проклял свой длинный язык, наболтавший юноше с три короба моряцких небылиц. Сам он больше всего желал завлечь Поля в ближайшую приличную таверну, накормить превосходным ужином из фаршированных артишоков, тортильи де камарон и супа из бычьих хвостов, напоить ароматным хересом или сладкой малагой и… провести с ним всю ночь в тесных объятиях, на прочной и широкой кровати, пока их обоих не разбудят золотые рассветные лучи. А этому упрямцу возжелалось гулять!       «Нет уж, дудки! Давай-ка, Крис, призови вновь на службу красноречие твоего языка, и теперь уже правдиво опиши своему наивному мальчику все «прелести» этого древнего владения самого Гадеса!» (6)       — Что ж, я готов исполнить твое желание… и провести тебя насквозь через этот каменный лабиринт, достойный царя Миноса! Только ты уж приготовься внимательно глядеть себе под ноги, дабы не наступить на крысу величиной с кошку и не вляпаться в кучу конского дерьма! И заодно поучишься беречь кошелек, придерживать шляпу и ловко уворачиваться от всего, что может свалиться или пролиться нам на головы с этих милых балкончиков.       Поль разочарованно развел руками, но не успел ничего возразить на капитанскую тираду, так как к ним одновременно приблизились Дерозье — со стороны церкви и очень красивый молодой торговец сладостями — со стороны рыночной площади, где все больше закипало праздничное веселье. Похоже, обитатели Кадиса дожидались только окончания мессы, чтобы кинуться в карнавальные безумства с потусторонним оттенком. (7)       Торговец быстро и темпераментно заговорил по-испански, нахваливая сладости, и стал совать белые полоски прямо им под нос:       — ¡Inténtelo, señores, inténtelo! ¡Es una delicia, dulce como el amor, como el beso de la Virgen María! (Попробуйте, сеньоры, попробуйте! Это наслаждение, сладкое, как любовь, как поцелуй самой Девы Марии!)       Крис, к удивлению Поля, ответил ему столь же быстро и темпераментно, и не стал отказываться от предложенного лакомства. Отломил небольшой кусочек, вложил его в рот любовника и с улыбкой заметил:       — А ты любимец Фортуны, Поль-Луи! Смотри, Кадис услышал твое желание и тут же его исполнил! Как тебе угощение? Нравится?       — Мммммм… просто восхитительно… — Поль ни в малейшей степени не покривил душой: сочетание жареного миндаля с нежной и немного тягучей сердцевиной, с ароматом апельсина и легким оттенком меда, очаровало его, едва попав на язык. — Что это такое, скажи?       — Это — знаменитая местная нуга, ее здесь называют туррон. Хочешь еще?       — Конечно! Теперь я постоянно буду хотеть туррон…       Весьма довольный результатом дегустации, капитан одобрительно кивнул торговцу:       — Le gustó. Mantengo mi palabra. ¡Toma! (Ему понравилось. Я держу свое слово. Получай!) — Крис достал из пояса золотую монету, вручил ее парню и… забрал из его рук весь товар вместе с плоской корзинкой. Удивленный испанец попробовал на зуб монету и, убедившись, что его не надули, принялся шумно благодарить щедрого покупателя и осыпать его благословениями:       — Que la Santísima Virgen lo bendiga, Señor. ¡Bendita tres veces tu generosidad! Deje que los pozos nunca se interponen en su camino! (Да благословит вас Пресвятая Дева, сеньор! Трижды благословенна твоя щедрость! Пусть ямы никогда не попадаются у вас на пути!)       На эти восхваления тут же откликнулись все окрестные лоточники, понабежали отовсюду, закружили вокруг и ринулись наперебой предлагать капитану, Полю и удачно подошедшему (и неудачно замеченному) доктору все, чем были богаты. При этом они так громко кричали и так бурно жестикулировали, что напоминали стаю голодных чаек.       — Не надо! Не надо! Пор фавор! Ничего не надо! — слабо отмахивался Дерозье, но один ловкий продавец уже накрутил ему на рукав атласную ленту, а другой пытался засунуть в рот длинную сахарную кость…       Поль-Луи был не в лучшем положении, но он так громко смеялся и так ловко уворачивался от настойчивых подношений, что в конце концов самый первый торговец сдался и стал бегать за ним шутки ради, как во время игры в пятнашки.       — Капитан! Капитан! Сделайте же что-нибудь! — взмолился доктор — едва выплюнув сахарную кость, он сразу же получил сигару. — Я не знаю испанского…       Это был удобный момент, чтобы избавиться от купленных сладостей — лучше и не придумаешь, и Алехандро его не упустил: сунул корзинку Дерозье и воскликнул:       — Держите, доктор, я их сейчас отвлеку!       Освободив руки, он вытащил из пояса кошель, зачерпнул оттуда щедрую горсть серебра и метнул прямо в толпу торговцев. Они бурно обрадовались «денежному дождю» и сейчас принялись ловить и подбирать монеты… о покупателях ненадолго забыли, и этим нужно было воспользоваться без промедления.       — Бежим! — Крис поймал Поля за плечо и услышал восторженный ответ:       — Да, бежим!       Схватившись за руки, они вместе помчались прочь от площади, туда, где слышалось шумное дыхание океана, раз за разом выбрасывающего пенные щупальца на каменистый мол, а вместо карнавальных огней над черной гладью залива плыла сахарно-белая Луна, похожая на разрезанный миндаль… Примечания: 1. Семь склянок — соответствуют половине восьмого вечера по обычному счету времени. Склянки отбивают каждые полчаса, каждые четыре часа отбивают тройной сигнал для смены вахтенных, и счет ударам начинается заново. Суточный отсчет идет с полудня. 2. Туссен — День всех святых, также известный как День всех мощей, Праздник всех святых, Праздник всех Мощей, Чествование Всех Святых, — христианский праздник, отмечаемый в честь всех святых Церкви, известных или неизвестных. Также в этот день принято вспоминать почивших предков и родственников и посещать кладбища. Празднуется 1 ноября. 3. Крюйт-камера — особое и хорошо защищенное от внешних повреждений помещение в центральной части одной из трюмных палуб, где хранился пороховой запас и готовые пороховые заряды для пушек. Очень огнеопасное место — взрыв в крюйт-камере гарантированно образует пробоины в бортах судна и обречет его на затопление. 4. «Черным деревом» называли чернокожих рабов, которых крупными партиями перевозили из Африки в Новый Свет главным образом португальские, испанские и голландские суда. Французские пираты часто нападали на такие караваны и перехватывали живой товар с целью перепродажи на островах Карибского бассейна. 5. Кадис в то время действительно еще не полностью восстановился от последствий сильнейшего лиссабонского землетрясения 1755 года, когда многие города и селения атлантического побережья Португалии и Испании были полностью или сильно разрушены. 6. Город Кадис основан финикийцами около 1100 года до н. э. и претендует на звание старейшего города Западной Европы. Финикийцы называли его Гадир (Агадир) или Гадер, греки — Гадира или Гадейра, римляне — Га́дес — по имени бога подземного царства. 7. 1 ноября праздничная атмосфера в испанских городах весьма напоминает знаменитый Dias de Muertos в Мексике.