Lost Causes

В последний раз, когда Эндрю отказался от одной вещи, которую хотел сохранить, это было ради Аарона. Эндрю уверен, что Аарон видит это по-другому. Он уверен, что его брат совершенно не замечает параллелей, его брат, который не понимает, который никогда не понимал. Его брат, который, по всей вероятности, никогда не поймет. Эндрю уже отказался от стольких попыток удержать Касс. У него есть шрамы, доказывающие это, доказывающие, как отчаянно он цеплялся за этот дом, за родную землю, за семью ради женщины, которая нарушила обещания, даже не подозревая об этом. Нарушенные обещания Касс были единственными обещаниями, которые Эндрю когда-либо научился терпеть, даже прощать, и в конце концов все это было напрасно, поскольку сейчас он находится здесь. Аарон не знает, никогда не знал, не понимает, никогда не понимал точно, от чего Эндрю отказался ради него. И все же, как всегда, он не знает Эндрю. Он не делал этого ни тогда, ни сейчас, он никогда по-настоящему не пытался, и Эндрю никогда не был из тех людей, которые питают бессмысленную надежду, когда кто-то показывает ему, кто он такой и что о нем думают. Все еще. Эндрю отказался от Касс ради Аарона. Когда Эндрю был загнан в угол, пойман в ловушку угрозой причинения боли, которую он не мог принять и вынести, он убрал когти и отпустил дом, который всегда был мерцающим образом между сном и кошмаром. Он отказался от Касс, единственного человека на тот момент, который когда-либо предлагал ему безопасность, дом и любовь, и делал это искренне. Ради Аарона. Аарон. Аарон, возможно, единственный человек, который ненавидит неспособность Эндрю отпустить ситуацию больше, чем он сам. У Эндрю есть правила. Он человек своего слова. Он выполняет свои обещания. Он защищает своих людей. Он предлагает именно то, что готов дать, и не терпит требований большего. Он делает то, что обещает, и посылает нахуй любого, кто ожидает чего-то другого. Половина его правил — это столбы, которые формируют его. Обещания, ножи, линии на песке. Половина его правил заключается в том, как он выживает, отказываясь строить на разрушенном фундаменте. Половина его правил — это нити, которые удерживают его вместе, которые заставляют его двигаться вперед, которые поддерживают границы, которые сдерживают его. Другая половина — это то, что он не может вынести потери, во что он вонзает свои когти, что он сжимает в дрожащих кулаках, едва способный понять собственное отчаяние. Его контроль. Его семья. Его суть. И, черт возьми, Нил. В последний раз, когда Эндрю отказался от одной вещи, которую хотел сохранить, чтобы сохранить другую, у него не было выбора. Его загнали в этот чертов угол, держали на острие ножа. Это, как и многое другое в его жизни, зависело не от него. Может быть, может быть, если бы ему дали время позвонить, он все равно склонил бы чашу весов в пользу Аарона. Но между эфемерным теплом Касс и потенциальной болью Аарона не было реального выбора. Эндрю сделал единственный звонок, который был в его силах, и он ни разу не пожалел об этом. На этот раз… На этот раз Аарон загоняет его в угол. На этот раз Аарон держит чертов нож. Аарон, который не понимает, никогда не понимал и никогда не поймет обещаний Эндрю, все еще использует их против него. Он не понимает обещаний, но это он каким-то образом знает. Еще до того, как Эндрю смог бы полностью заявить, что знает, он все еще твердо утверждал, что Нил — ничто. Аарон это видит. Он может видеть власть, которую Нил имеет над Эндрю, может видеть то, чего Эндрю не может вынести, потеряв. Он знает. Эндрю ненавидит его за это. — Ты тоже нарушаешь это, — говорит Аарон, его голос повышается так, как никогда не бывает у Эндрю. — Нил в такой же степени нарушает эту дурацкую сделку, как и Кейтлин, не смей этого отрицать. — Нил — ничто, — говорит Эндрю, хотя можно только догадываться, кого он пытается убедить в данный момент. Конечно, Эндрю кажется, что он чувствует вкус лжи, а Аарон усмехается так, словно слышит ее. — Чушь собачья! Это такая чушь собачья, — говорит Аарон и поворачивается к Би, как будто она его поддержит. — Я не могу быть с Кейтлин, прекрасно, тогда он не может быть с Нилом. Так будет честно. — Аарон, важно, чтобы вы двое поговорили об этом напрямую, — мягко говорит Би. Почти забавно наблюдать, как она справляется с ними, наблюдать, как она говорит с ними обоими голосом психотерапевта, как будто это сделает их другими, более разумными людьми. Эндрю уверен, что в один прекрасный день они найдут ее предел. — Хорошо! Эндрю, так будет справедливо, — повторяет Аарон. Справедливость — это такой пустяковый аргумент, на который можно ссылаться, и Эндрю не вмешивается. Он позволяет своему взгляду задержаться на окне. — Эндрю, — требовательно произносит Аарон. Всегда требовательный. Эндрю всегда знал, что за все хорошее приходится платить. Обмены, сделки, обещания. Ничто не было бесплатным. Что-то должно было быть взято, что-то должно было быть потеряно. Чтобы заполучить Касс, он должен был терпеть Дрейка. Чтобы заполучить Аарона, ему пришлось потерять Касс. Чтобы освободиться от Дрейка, убедиться, что Аарон никогда не встанет на пути Дрейка, он добился того, что его отправили в колонию для несовершеннолетних. Его здравомыслие, его самообладание были утрачены в обмен на безопасность Ники. Он снова перестал принимать эти чертовы лекарства только после Дрейка. Дрейк мертв, но Аарон должен был увидеть, должен был узнать правду, и Касс, конечно, теперь даже не смотрит на него. Вера Кевина, обещанное Кевину будущее заковывают Эндрю в цепи и отправляют в суд по уголовным делам. Лисы всегда дают, берут и проигрывают. И сейчас. Нил. Правда в том, что Эндрю выживал за счет одолженного времени, каких-то последних остатков той версии самого себя, которая надеялась на нечто большее, чем глубокая, пустая пропасть его жизни, слишком крепко держась за чертову мечту Нила Абрама Джостена. Чтобы удержать Нила, Эндрю теряет Аарона. Чтобы сохранить то, что он хочет, Эндрю должен потерять другое. Как всегда. Правила существования. За это должна быть своя цена. — Хорошо, — говорит Эндрю сквозь стиснутые зубы. — Оставь себе свою чирлидершу. Несмотря на свою болтовню, у Аарона хватает наглости выглядеть удивленным. — Что, серьезно? — Он говорит так, словно хочет, чтобы Эндрю повторился. Эндрю бросает на него равнодушный взгляд. — Разве это не тот результат, которого ты хотел? — Ради Нила? — Говорит Аарон. Он морщит лоб. Эндрю иногда терпеть не может, видеть, каким экспрессивным становится Аарон. Это напоминает ему обо всем, что отличает их друг от друга, и обо всем, что делает их одинаковыми. Как зеркало, отражающее альтернативный мир. Как версия самого себя, которым он мог бы быть в другой жизни. Он ненавидит, что люди могут узнать, как выглядят его эмоции, взглянув на Аарона. Эндрю не отвечает. Это глупый вопрос. Они уже прошли через это. — Все это время, все это… Гребаная чушь собачья, между нами говоря, — говорит Аарон, и его голос звучит еще злее, чем раньше. — Ты не позволил бы мне быть с Кейтлин только потому, что... Потому что я хочу ее, потому что она делает меня счастливым, ты не отпустишь меня ради меня самого, но ты отпустишь… ради него. Ты сделаешь это для него. — Ты выдвинул ультиматум, — поясняет ему Эндрю. — Теперь живи с этим. — Ты невероятен, — говорит Аарон. — Кто вообще такой Нил? По-твоему, он действительно того стоит? Эндрю ничего не говорит. Тут нечего сказать. Нил — ничто. Нил должен был быть ничем.   Итак, Эндрю согласился терпеть чирлидершу, сдержал обещание, но ему неинтересно наблюдать, как его брат лебезит перед ней, в слишком шумной компании празднующих Лис и Лисиц. Он не в настроении общаться с толпой, раздражающие в лучшие моменты. Он берет бутылку водки в комнату, не обращая внимания ни на одни из глаз, которые, как он чувствует, наблюдают за его уходом. Даже Нила — или, возможно, особенно Нила. Нил, который никогда не должен был иметь значения. Нил, который дергает Эндрю за слишком многие ниточки. Нил, который видит слишком много. Нил. Которого выбрал Эндрю. Черт возьми. Эндрю, несмотря </i>ни на что</i>, так и не удалось полностью избавиться от жалкой надежды, которая подкатывает к горлу в самые худшие моменты. Невероятно, на самом деле — Аарон был прав, это невероятно. После всего, что случилось, Эндрю, кажется, ни хрена не может с собой поделать. Он все еще хочет, он все еще… Это идиотизм. Это жалко. Предполагалось, что к этому времени он уже должен понимать лучше. И все же. Вот он, притягивает нож, приставленный к его собственному горлу. Это чертовски большой скачок гребаной веры. Часть Эндрю хочет сделать это буквально, посмотреть, что бы Нил сделал с ножом. Посмотреть, какой урон сможет нанести Эндрю. Может быть, если это будет достаточно больно, он поверит, что сможет удержать Нила. Он дотаскивает себя до насыпного кресла. Он сжимает бутылку так, что у него белеют костяшки пальцев. Гнев пробивает себе дорогу сквозь его ребра. Каждый раз, когда Эндрю чего-то хочет, он проигрывает. Это правило его жизни, которого он не устанавливал. Он просто знает это глубоко в душе. Нужда, забота и счастье — это все то, чего Эндрю должен избегать. Они слишком опасны. В последний раз, когда Эндрю подобрался так близко, это чуть не убило его. Это не то, через что он хочет пройти снова, желая и теряя так много. Это слишком выходит из-под его контроля, намного больше того, за что он может ухватиться руками. Такое чувство, что все утекает у него сквозь пальцы, и Эндрю… Эндрю это терпеть не может. Он делает неудовлетворительный глоток водки и впивается взглядом в бутылку, наполовину обиженный тем, что она не исправляет ситуацию за него. Он хочет, чтобы ему было все равно, но для этого уже слишком поздно. Слишком долго было поздно для этого. Начиная с Балтимора. С “я хочу увидеть, как ты теряешь контроль”. С ”если это означает потерять тебя, то нет”. Со шрамов под его ладонью. С— Эндрю не поднимает головы на звук открывающейся двери. Он, что приводит в бешенство, знает, кто это. Только один человек был бы готов последовать за Эндрю, когда он в таком состоянии. Все остальные знают лучше, знают, что нужно держаться подальше. Быть монстром действительно имеет свои преимущества. Он не отрывает взгляда от пустого экрана телевизора, как будто это намного интереснее. Как будто Эндрю — не компас, уже чувствующий магнитное притяжение. Перед ним появляется Нил. Эндрю позволяет ему взять бутылку без сопротивления. В любом случае, не похоже, чтобы водка помогала. Нил завинчивает крышку и отставляет бутылку в сторону, и Эндрю этого не выносит. Ему нужно за что-то держаться. Когда Нил снова поворачивается к нему, Эндрю хватает его за воротник и грубо тянет вниз. Нил ловит себя, одной рукой держась за пол, а другой над головой Эндрю, осторожно приподнимаясь над Эндрю. Не прикасаясь. Не без разрешения. Никогда без разрешения. Гнев Эндрю подобен его собственному физическому присутствию в комнате, клубящемуся вокруг них, растущему шторму. Он притягивает Нила ближе. Проводит одной рукой по руке Нила, вниз к запястью. Он щупает пульс Нила. Напоминание о том, что Нил все еще жив. Что они оба. Подобные искры никогда не должны были быть частью уравнения. Нил — это не математическая проблема, которой не было все это время. Он больше похож на образец уличного искусства, ярко раскрашенное граффити на сером фоне. Эндрю не может это потерять. Не может потерять его. Черт возьми. — Насколько я помню, ты меня ненавидел, — говорит Нил прямо в губы Эндрю. На данный момент вполне возможно, что это лотерея “кого ненавидит Эндрю больше — Нила или самого себя”. Конечно, у него больше опыта в ненавидение себя. Он может сколько угодно винить Нила за то, что он вытащил на поверхность те его части, которые, как он думал, давно ушли, заставляя его чувствовать, заставляя его хотеть, но факт в том, что Эндрю — тот, кто первым открыл эту дверь. Нил, невозможный, бесящий, глупый— Нил брал только то, что давал Эндрю. — Все, что касается тебя, — говорит Эндрю. Нил приподнимается, сохраняя расстояние между ними. — Я не такой глупый, как ты думаешь, — говорит он. Если бы. — А я не такой умный, каким себя считал, — отвечает Эндрю. — Я знаю, что лучше не делать этого снова. Может быть, это во мне склонность к саморазрушению? У Нила такой вид, будто он слишком пристально изучает Эндрю, как будто пытается по-настоящему понять. Его внимательный взгляд скользит по лицу Эндрю, как будто он прослеживает его, как будто он запечатлевает это в памяти, как будто он хочет знать все. Эндрю в ярости крепче сжимает его запястье. Эндрю больше не должен этого хотеть. Он не должен впускать внутрь, не до такой степени, не таким образом. Эндрю создан для обещаний и сделок, для мимолетных пустых связей, для соглашений, которые может выполнить только он. Он готов к разочарованию, к тому, что люди увидят все, что захотят увидеть, когда посмотрят на него. Они не должны смотреть пристальнее. Они не должны смотреть на Эндрю так, как это делает Нил. Они не должны докапываться до истины, понимать. Хорошие вещи стоят слишком дорого, и Эндрю, должно быть, гребаный самоубийца, пытающийся удержать это. Выбирающий это. Выбирающий Нила. Боже, Эндрю ненавидит себя больше, чем когда-либо. Нил станет причиной его смерти, и Эндрю придется винить только себя. — Я не несбыточная мечта, — говорит Нил слишком мягко, все еще, блядь, так глядя на Эндрю. — Я никуда не собираюсь уходить. "И что же", — задается вопросом Эндрю, — "вообще привязывает тебя ко мне?" Их сделка окончена. Эндрю, несмотря ни на что, выбрал Нила. Эндрю может чувствовать, как все пойдет не так, как надо, как будет больно, к чему он будет не готов, и все равно Нил смотрит на него вот так. — Я тебя не спрашивал, — говорит Эндрю. — Спроси меня, — говорит Нил. — Или будь здесь достаточно долго, чтобы разобраться в этом самому. — В конце концов, ты мне надоешь. — Ты уверен? — Спрашивает Нил. — Ходят слухи, что я довольно интересный человек. Эндрю ненавидит его. — Не верь всему, что слышишь, — говорит он, немедленно опровергая это, снова притягивая Нила ближе. Они целуются, и целуются, и Эндрю кажется, что он стоит на краю обрыва. Эндрю слишком сильно этого хочет, и он не может позволить себе доверять этому, по-настоящему. Столкнувшись с потерей Нила в Балтиморе, Эндрю знал, что это разбило бы его вдребезги. Столкнувшись с ультиматумом, Эндрю сделал свой выбор. Эндрю склонен к саморазрушению, но не глуп, и он прекрасно знает, что Нил значит для него. Он знает всю глубину своего собственного беспомощного желания. Он ненавидит чувствовать, что находится в чьей-то власти. Он даже не знает, знает ли Нил, какой силой он обладает. Через некоторое время руки Нила начинают дрожать от напряжения, связанного с сохранением расстояния между ними, и Эндрю чувствует себя натянутым, как скрипичная струна. Он вытаскивает руку Нила из-под насыпного кресла. Рассматривает острие ножа, на котором балансирует. Эндрю ненавидит чувствовать себя беспомощным. Он прижимает руку Нила к своей груди, и это сразу становится чересчур. И все же он заставляет себя расслабиться. Прошло много времени с тех пор, как Эндрю в последний раз приставлял нож к собственной руке, и это— Это похоже по ощущениям. В его голове полный беспорядок. Эндрю не может с уверенностью сказать, чему он бросает вызов. Что он пытается доказать. Может быть, это капитуляция — поскольку он уже нарушил два обещания Нила, с таким же успехом он может посмотреть, выдержат ли его обещания самому себе. Или, возможно, это жертва, отставка, при которой Нил мог бы сейчас попросить больше, чем Эндрю хочет дать, и Эндрю не может с уверенностью сказать, что есть что-то, чего бы он не сделал для этого человека. Может быть, он думает, что это все, чего он когда-либо заслуживал, потому что это все, что у него когда-либо было. Он решает, что пытается сделать это еще больнее. Потому что, если он сможет отказаться от чего-то, чтобы удержать Нила прямо сейчас, возможно, это будет означать, что он не потеряет Нила позже. Он не хочет, чтобы это повторилось. Он не хочет продолжать отказываться от того, чего хочет, в обмен на что-то другое. “Докажи, что я неправ”, — безрассудно осмеливается Эндрю. — "Докажи, что я сделал неправильный выбор. Возьми больше, чем я даю, сломай меня. Сделай так, чтобы было больнее иметь тебя, чем потерять, и мне не придется бояться.” Это саморазрушительно. Это глупо. Это последняя отчаянная попытка Эндрю уберечь себя от большей тревоги, чем он хочет. Нил не двигается. Нил смотрит на Эндрю так, словно видит его насквозь. — Я не буду таким, как они, — говорит Нил. — Я не дам тебе просто позволить мне. Вот так просто лопается последняя струна Эндрю. Как всегда, ему следовало быть умнее. Ему следовало бы лучше знать — он, действительно, безнадежный человек, который никогда не смог бы убить ту часть себя, которая этого хочет. Из этого нет возврата. Он выбрал Нила, и Нил… Нил невозможен, и он здесь, и его пристальный взгляд, устремленный на Эндрю, — самая реальная вещь на свете. Так или иначе, каким-то образом это реально. — Сто один, — говорит Эндрю. — Идешь на сто два. Губы Нила растягиваются в улыбке, как это всегда бывает, когда Эндрю называет ему процент. — Ты ужасный лжец, — говорит Нил. Эндрю поцелуями стирает улыбку с его губ, слова с языка, ненависть к себе из собственной груди. Может быть, это не самое худшее — иметь что-то, что кажется такой пропастью. Есть вещи похуже, чем бояться потери, хотя, когда губы Нила прижимаются к его губам, Эндрю, кажется, ничего не может вспомнить. Рука Нила неподвижно лежит у него на груди. Единственное изменение — это собственное дыхание Эндрю. Теперь Нил должен знать, от чего Эндрю откажется ради него. И все же Нил не спрашивает. Он не спрашивает и не будет спрашивать, и Эндрю, каким-то образом, каким-то образом, знает это. Эндрю целует его еще крепче. Нил издает тихий горловой звук, и Эндрю проглатывает его. Эндрю сделал свой выбор. Он начинает верить, что сможет с этим жить.