Красный цвет

Температура воздуха резко поднимается. Луи кашляет, прикрываясь ладонью; глаза щиплет, и он отворачивается. Сизое облако красно-бурого дыма окрашивает помещение, кровавый свет заливается из щелей.       — Гарри Эдвард Стайлс, выйди, пожалуйста. Гарри не медлит, подчиняется. Сначала миру являются глаза — большие и зеленые, с блестящим кошачьим налётом, потом — острое вытянутое лицо, кудрявые вьющиеся волосы, силуэт высокого тела. Гарри предстаёт плотью, сотворённой из багрового смрада.              — Здравствуй, Луи. — Взгляд падает на дверь позади, молчаливо спрашивает: «там кто-то стоит и нас караулит, да?». Луи кивает: «будь паинькой».       — Тебе нужно явиться к министру Блэку завтра в обед. Молчание Гарри тяжело заседает в груди. Луи смотрит прямо, силится не опускать голову, но всё равно едва-едва выдерживает контакта глаза в глаза. У Гарри глаза нечеловечески-красивые. Яркие, шальные, с налётом изумрудного свечения. Глаза, полные ведовства, от которого у Луи нет противоядия.       — Встреча назначена на полдень послезавтра. Я не смогу присутствовать в кабинете первого министра раньше назначенного. — Сегодня Гарри спокоен. Луи непривычно от его тишины. У Гарри длинный язык и широкая зубастая улыбка — и сегодня он прячет её за плотно сжатыми губами.       — В чём дело? — Луи спрашивает о личных делах, но Гарри понимает по-своему. — Почему ты не можешь перенести?       «Почему ты так напряжена, моя любовь?»       — Нужно в полночь быть в Шервуде. Собираю травы — Золотовик для её святейшества цветет только сезон.       «Давай обсудим наедине». За спиной из коридора раздаётся скрежет и глухой кашель — Луи ждут. Он опускает подбородок, смотрит голубыми глазами с непроизнесёнными молебным вопросом, и Гарри, ловящий каждый взмах его ресниц, кивает.       — Я передам министру твой ответ. — С поклоном уходит.

***

Часы пробивают двенадцать. Красный свет распадается. Остаётся ночь. Ладонь касается локтя, ведёт вниз, окруживает запястье змеёй и, наконец, вплетается в пальцы. Гарри не дышит, продолжает стоять спиной, единственная наружная реакция — крепко сжатая рука Луи. Внутри у Гарри воцаряется штиль, когда Луи рядом:       — Здравствуй, лучик. Тебе нужно быть аккуратнее, нельзя гулять по лесу одному: много обреченных судьбою одиноких девушек было найдено здесь убитыми. Луи качает головой. Пытается быть сдержанным, не выходит — тронуть Гарри всё равно, что стоять под теплым солнечным светом. И всё же Луи нужно оставаться рассудительным:       — Блэк зол, Гарри. Он устал прощать тебе издёвки.       — Блэк глуп. — Гарри оборачивается. Красота его точеного лица, обрамлённого темнотой сумерек, кружит Луи виски. — Он может плакаться за моей спиной, сколько вздумается, но если бы ты только видел, как он боится оставаться со мной один на один. Я не служу этому созданию. Гарри напастью подходит ближе, под сапогами хрустят цветы. Луи кладёт ладонь на его грудь: сердце бьётся медленно и томно, слышно даже под толщей кожаного жилета.       — Ты служишь королю. Улыбка Гарри полна дерзких помыслов.       — Я служу высшей силе. — Длинные пальцы очерчивают линию подбородка Луи. — И тебе, голубка.       — Тогда послушай меня. — Луи вглядывается в его глаза без доли трепетного смущения. Здесь — один на один — они подвластны только себе и ветру. — Блэк не спускает прицела ни с одного приставленного ко двору жреца. И хотя я думаю, что совет хочет снять с тебя ожерелье обсидиана, не давай ему поводов быть замеченными больше положенного. Они оба переводят взгляд на сверкающий тяжелый камень, висящей на груди Гарри. Холодный чёрный блеск так неуместен, так выбивается, так нелепо смотрится — тело Гарри выковано огнём и магией крови. Красный цвет — его начало и конец.       — Не могу. Я люблю устраивать скандалы, лучик, и оставаться в тени. Мне нравится, когда люди нервничают. — Луи прикрывает глаза, устало машет головой, прикладывается лбом к плечу Гарри и так и замирает. В ушах свистит шторм, Гарри накрывает его второй рукой, горячо обнимает и сам успокаивается — рядом с Луи тепло и надёжно.       — Ты неисправим, Гарри. Только помни, пожалуйста, что я достану твою душу из-под земли, если коллегия решит отрубить эту красивую умную голову.       — А я думал, ты сперва захочешь отомстить. Луи смеётся. Гарри блаженно мурлычет от этого звука — обнимает обеими руками, жмёт к груди, силится спрятаться глубоко под сердцем. Не отпускать ни на шаг. Луи снова чувствует гремучий запах, но не такой концентрированный, распыленный, тихий, убаюкивающий — красный цвет больше не вызывает опасений, только мерное спокойствие и штиль. Гарри впечатывает его душу в свою — не разорвать.       — Я убью их. Всех. — Луи предельно серьёзен и честен. — Я так сильно боюсь испачкать руки кровью, я не хочу становиться причиной чьей-то смерти, но я сделаю ради тебя всё. Гарри гладит его по голове, касается губами макушки — терзает мысли Луи, и тогда тот отстраняется, чтобы поцеловать. Влажно, любовно, эмоционально и сладко. Красный цвет оседает в душе мягкими касаниями пальцев с кольцами.       — Голубка.       — Да?       — Герцог Этелинг отправил мне приглашение на октябрьский бал. Не знаю, я обескуражен или обижен. Луи от усталости кривится.       — И нужно было тебе так искусно подпортить момент. Блэк будет там.       — Не могу молчать. Ты плохо на меня влияешь, милейший. — Гарри отпускает правую руку со спины Луи — всё также крепко хватаясь левой, — и меж его пальцев переливается красными лепестками закрытый бутон рубиновой розы. — Моя душа открыта тебе вся, без остатка. Лепестки мягко открываются, Луи завороженно хлопает ресницами, улыбается, берет и вдыхает: пряный запах Гарри оседает сеткой на сердце.       — Ты так любишь внимание.       — Твоё. Я люблю твоё внимание. — «и тебя» — непроизнесённо повисает в ночном воздухе в коротком промежутке меж тел. — От двора мне нужна только слепая вера в непоколебимость собственной истины и их тупоголовая неспособность смотреть наперёд. Луи решительно нечего добавить. Переплетенные, они плавно качаются, окруженные лесом, ночной вьюгой, осенними цветами и шорохами деревьев. Полная луна благоволит успех в любви — Луи знает, Гарри доказал.       — Они тебя используют. Мне больно от этого. Не видя лица Гарри, Луи думает, как тот выглядит сейчас: собрались ли темные брови вместе, натянулась ли кожа поверх строгих скул, ожесточился ли взгляд?       — Из-за бала Блэк хотел так срочно меня видеть?       — Дело либо в Золотовике, либо … Я думаю … Я думаю, что дело в том, что… — Луи тяжело говорить, но Гарри — пока ещё, — не умеет читать его мысли. — Лилибет поймана. В тишине скрежет зубов особенно легко расслышать. Луи понуро вздыхает, снова отстраняется, поднимает голову и вглядывается в затуманенные красным светом глаза Гарри. Плохо.       — Гарри. Дыши, родной. — Луи держит его за лицо до тех пор, пока взгляд не прояснится. Разочарование плещется, воздух тяжелеет, дышать становиться труднее. Иногда сила Гарри заставляет Луи в ужасе отшатнуться. — Пока только поймана. Нет никаких наводок о назначении даты казни.       — Лилибет — ребёнок. — Голос Гарри содрогает тёмная боль, Луи хочет забрать её с собой, унести далеко-далеко за горизонт. — Они не найдут ничего на неё, но … публике на потеху могут устроить показательные выступления.       — Думаешь?       — Уверен. Лилибет прелестна, очаровательна, мила, но совершенно глупа. Они используют её бойкий язык против неё же. В словах много правды. Луи тяжело с ней соглашаться. Он встречал Лилибет единожды, и даже так уловил флёр её ярких молодых несерьёзных речей — простота непростительна, если ты заведуешь тёмной магией.       — Ты же знаешь, что Блэк болен, так? — Почувствовав кивок в макушку, Луи продолжает. — Он пытается скрыть это от стражи и придворных, но лекари ходят к нему каждые три дня. В уязвимом слабом положении он способен на жестокие вещи, так что прошу, будь осторожен. Ради меня. Луи тяжело дышится — нервничает, каменеет. Переживает за свою ведьму. Отлавливать тягость его мыслей у Гарри получается легко — он сразу же перенаправляет русло:       — Цветочек, сила твоей души заставляет меня быть уверенным, что «завтра» наступит. — Плюшевые губы трепетно-нежно, глядя в глаза, целуют кожу внутренней стороны запястья. Луи дрожит. — Будь рядом. Только твоя поддержка сулит мне успех. — Когда Луи, успокоившись, кивает, Гарри продолжает, меняя тему: — Поможешь нарвать Золотовик? Её Величество не должна страдать. У Луи кровь снова журчит топленым сахаром. Улыбнувшись, он целует Гарри: жарко, жадно, желанно; проваливаясь в чувство единения, когда их языки сплетаются.       — Всегда помогу.

***

Гарри шагает в окружении трёх охранников. На его шее — камень обсидиана. Совет верит, что он способен ослабить магию крови, а Гарри, пока не готовый доказывать обратное, подчиняется. Дикая малышка Лилибет, верно, вообще не сможет колдовать в поручнях, но Гарри … Гарри сможет. Высокие каменные стены, увешенные картинами в позолоченных рамках, с кварцевыми резными колоннами завораживают: Гарри интересно человеческое искусство, оно красивое и элегантное. Позже он обязательно почитает с Луи несколько книг по архитектуре. Вильгельм Стефан Блэк ожидает его в зале судебных слушаний. Зал пустой, никого кроме них двоих и дополнительной пары стражей нет, но для Гарри будто специально создаются условия тихого напряжения — всегда помни, кто ты такой и что тебя ждёт, ведьма, если ослушаешься. Сидя в кресле главного судьи, Блэк напоминает Гарри шута — те носят маски, притворяются лицами, какими не являются и действую толпе на смех. Потом Гарри думает, что сам шут не меньший.       — Здравствуй, Гарри. — Блэк преувеличено радушен. Гарри скупо улыбается в ответ, а сам разглядывает пресные серые глаза, седые виски и посиневшие пальцы с узкими перстнями — старик болен лисьим гриппом. — Рад тебя видеть.       — Добрый день, министр Блэк. — Почтения ради Гарри клонит голову. На стене поодаль, напротив окна, висят портреты важных придворцовых лиц. Взгляд Гарри задерживается на персиковом и румяном лице герцогини Элизабет Блэк, держащей в руках закутанного в голубые простыни ребенка. Улыбающаяся, она выглядит совсем живой и юной. Такой, будто Блэк не влил в её горло кипяток самоприготовленного раствора Белладонны, не придушил шелковым поясом новорожденного сына — Николаса Троя Блэка, — и обвинил в их смертях невинную Скарлетт.       — Как продвигаются твои дела? Хорошо себя чувствуешь, никто не беспокоит?       — Нет, министр Блэк. Мне разрешено спокойно заниматься магией. Удовлетворенный, Блэк расплывается в тихой скользкой улыбке, единственная цель которой — расположить к себе ведьму. Блэк, может, по глупости и незнанию, и полагается на обсидиан и рыцарей, но боится тяжелого ведьминского духа до охладевания души. Гарри чувствует запах морозца в воздухе — человеческая псинная душа.       — Я знаю, что ты занятой человек, я тоже, поэтому не буду тратить время на пустые разговоры: как продвигается дело королевы? Её величество плоха. — Гарри красноречиво оглядывает вспухшие вены на лбу Блэка.       — Отвар на Золотовике почти готов. Он должен ослабить боли до следующего полнолуния.       — Хорошо. — Блэк расслабляется, опускает плечи, из-за тяжелого камзола выглядит распухшей переваренной рыбой. — Я хочу, чтобы следующую порцию Золотовика ты передал через рыцарскую гвардию. Королеве нынче не в почете встреча с в-… Тобой тет-а-тет. Гарри благосклонно кивает. Блэк лжет и наивно полагает, что ложь его осядет незаметным слоем пыли в воздухе. Леди Кэтрин Бенуар — вторая, после Луи, человеческая особь доброго сердца и отмеченной золотым Божьим сиянием души. Она войдет в число немногих, кого Гарри пощадит, когда сбежит.       — Я передам отвар через мистера Томлинсона, сэр.       — Славно. Не без внимания Гарри остаются подозрительно резко скошенные пуговки-глазки, когда он упоминает Луи вслух. Такая реакция может стоить Блэку жизни. Когда дело касается Луи, Гарри превращается в разъярённого дикого волка, способного выполнять лишь «защищать». Если дело коснется безопасности его голубки, Гарри, не раздумывая о репутации и судьбе ведьм, сожжёт всё на своем пути, разорвет каждое воспротивившееся тело, вырвет все трепещущиеся сердца. Гарри отречётся от всех своих принципов, если Луи его попросит. Блэк чувствует, как едкое тягучее напряжение в зале растет. Может, Гарри выдают глаза — пыльная рубиновая дымка застилает взгляд.       — Совет принял решение облегчить твои обсидиановые поручни. Тебе доверяют. — Блэк клонится вперёд. Его кругловатое тело опасно накреняется, и несколько стражников едва заметно дергаются, думая, что тот упадет под весом собственного тела. — Я хочу, чтобы ты понимал, Гарри Стайлс: доверие совета — вещь не простая, заслужить её может не каждый человек, не то что … Не каждый. Гарри суживает глаза:       — Я благодарен вам и совету, министр Блэк.       — Тогда ступай. Я жду твоих результатов по ясновидящему делу и отвар Золотовика.

***

Гарри без сопровождения стражи допущен в три королевскик библиотеки. Четыре остальных — под запретом. Подразумевалось, что Гарри даже слышать о их существовании не должен был, но герцог Фриц допустил роковую ошибку, поставив для связи и координации с ведьмой учёного советника, парламентёра, молодого и доброго Луи Уильяма Томлинсона.       — Пойдём. — Луи, не оглядываясь, протягивает за спину руку, игриво машет пальцами, ожидая, когда теплая ладонь Гарри вплетётся. Коридор пуст, красный ковер глушит шорохи сапог — они позволяют себе непозволительное проявление чувств. За углом шагает часовой. Луи мягко прижимает Гарри за грудь у мраморной статуи, сам выглядывает, ждёт, когда они останутся вдвоём. Тишина трещит в ушах.       — Почему ты не мог сам принести мне эти книги?       — Потому что они проверяют твои личные вещи, Гарри. — Тон Луи звучит как «что за глупые вопросы ты себе позволяешь, маленькая ведьма?». — А незаметно тащить трёхтомник я не смогу.       — Малыш.       — Нет, физически я бы смог. Но меня хотят внести в учёный реестр, не получится незаметно пронести чёрную литературу. — Луи завороженно следит, как звуки шепота, стрекоча, отскакивают от стен. — Так что тебе придётся немного поработать руками, дива. Мурашки бегут по загривку, когда Гарри мягко целует в макушку. Нежно. Легко. Любовно.       — Я люблю работать руками.       — Чш-ш-ш. — Луи замирает — шаги еле, но всё же слышны. Отдаляются. Гарри за спиной расслабленно виснет на его плече. — Если ты можешь заставить их забыться и исчезнуть, то я — нет. Не хочу проблем с коллегией. Гарри закатывает глаза. Луи не видит; чувствует и знает наверняка, воздух искрится багровыми искрами, если в крови Гарри плещется театральщина. А когда они занимаются своей большой тайной, у Гарри прицел на игривое кошачье настроение.       — Луи, лапочка, нам нельзя вдвоем долго стоять в таком тесном пространстве.       — Будь серьёзнее. — Луи шикает, глядя из-под челки. Гарри умиляется, чешет его по макушке, любовно проводит пятерней по волосам. Пока петляют паутиной коридоров северо-восточного крыла, Гарри, словно под опиумом, пританцовывает. Луи это не нравится: перепады настроения Гарри не сулят хорошего будущего. Они еще обсудят это. В библиотеке тихо и мрачно. Луи съеживается, ссутуливается, когда оказывается внутри сквозь лаз за картиной — темнота давит и печет под ложечкой. Луи наощупь отпирает замок. Он чувствует себя неуверенно и незаметно на фоне величественной потаённой в веках литературы. Гарри, наоборот, расцветает: улыбается лисьими губами, бегает глазами от полки к полке, мысленно отмечает, что сможет в течение месяца еще украсть. Красная аура идеально вписывается среди чёрных каменных стен и дубовых стеллажей.       — Сюда. — Луи ведет его за палец к пятому стенду через стену. — Я нашел то, что ты просил.       — Чернокнижников?       — Да. — Луи, чувствуя давление места, шепчет. — Я думал, что эта рукопись была сожжена двести лет назад. Ну, нас учили, что книжная деятельность Лилит под давлением Римского католического центра была внесена в индекс, а поимка за чтением грозила не только отлучением, но и казнью без разрешения суда … Но рукопись здесь. Я не открывал, но судя по всему, это оригинал десятого века. У Гарри загораются глаза. Яркий зеленый медленно охватывается рубиновой звериной радужкой.       — Тогда я не понимаю, почему здесь нет охраны?       — Потому что никто и не должен знать. Я не уверен, что Блэк в курсе, чем промышляют королевские писари.       — И Бенуары?       — Не глупи. — Луи закатывает глаза, Гарри вопросительно косит голову. — Король и Королева отрешены от дел государственных так сильно, как только Блэк мог себе позволить. Он с чего-то решил, что смог бы возглавить тайное правительство и взять на себя правление страной, но для этого нужна централизованная власть, а Новый свет … Мягко говоря, разрознен. Гарри мечтательно кусает губу, проводит по щеке Луи тыльной стороной ладони, едва касаясь кожи кожей. Убеждается, что видение реально:       — Ласточка, ты ведь настоящий? Я не выдумал эту светлую головушку? Вместо ответа Луи беззвучно смеётся, целует его горячую кожу и, отвернувшись, ведет к самому отдалённому стенду. Возбуждение и радость Гарри ощутимы кожей. Луи с довольствием наблюдает, как он мягко, чтобы не задеть древние страницы, берет с дельной верхней полки старую книгу в чёрном переплёте. У Луи сердце стучит в ушах. Он отходит, чтобы дать Гарри больше пространства и, вместе с тем, чтобы обезопасить его погружение в магию — Луи остаётся начеку, следя за входной дверью, садится рядом со стеной, наблюдает за Гарри, как ребенок — за чудом. Гарри, зная, что опасаться нечего, позволяет себе расслабиться. Красная магия струится по красивым руками, протекает узорами вен, стекает с пальцев алой дымкой. Книга оживает. По комнате разносятся кровавые тихие незнакомые перешептывания. Магия Гарри охватывает всё больше и больше пространства, заслоняя собой прежние стены, шкафы, массивные свечевые люстры. Луи теряется в сбитом дыхании, глядя, как прежде зеленые глаза снова горят всплесками багряной энергии. Весь он обрастает мерцающим красным ореолом, беззвучно открывает рот, неслышимо человеческому уху начинает читать тёмные строчки. Магия Гарри подобна пластичной глине — он владеет ей до такой степени совершенства, что заставляет весь Новый свет думать, будто не умеет ничего. Здесь же — в стенах подбашенной закрытой для посторонних библиотеке, — Луи в очередной раз становится свидетелем той не находящий словесного описания энергии, что кружит голову и волнует его душу. Луи знает, что Гарри — его остров безопасности. Но в такие моменты Луи даже не понимает, что по своей силе способно причинить Гарри боль.       — Только человеческая жестокость, любовь моя. — В один из вечеров ответил ему Гарри, когда они сидели на скрытом лозой балкончике во внутренний дворик и пили украденное из кухни вино. Вес Луи на его коленях, оплетенная его рукой шея заставляли Гарри сладко мурчать. — Я временами слишком добр, и в этом моя погибель.       — Я думаю, что твоя доброта — это самое красивое, что я видел в своей жизни. — Задумчиво водя пальцем по горлышку, ответил Луи.       — А как же моё лицо? — Гарри пальцем за подбородок подвинул смеющееся лицо Луи к себе, чтобы поцеловать. Погружаясь в тёплые мысли о Гарри, Луи просыпается, как ото сна, когда он резко перестает колдовать. Не понимая, что произошло, Луи медленно поднимается на ноги, смотрит на Гарри вопросительно, волнуясь. Гарри оборачивается с извиняющейся щенячьей улыбкой, обрамляющей снова зеленые глаза морщинками, которые Луи позже зацелует:       — Любовь, мне нужна помощь с переводом древней латыни Лилит.

***

Наблюдать за Гарри, изучающим тёмный эфир — одно из любимейших занятий Луи. Но … только наедине. Приятно, когда Гарри выглядит расслабленно и спокойно, его руки двигаются плавно и нежно — рассекают воздух, создавая круг чёрно-красной обжигающей силы. Когда Гарри не нужно заботиться о сохранности собственной жизни, периферийно следить за людьми в помещении, он превращается в сплошной сгусток сладкой топленой энергии, будто питающей Луи одним своим видом, заставляющим улыбаться, наблюдать, созерцать. Но сейчас собралась вся коллегия. Ученый совет контролирует процесс изучения тёмной магии; ведьме, пусть она допущена к королевскому двору, не готовы доверять настолько, чтобы отпускать одной: Гарри — эпицентр учебного зала. Если бы они только знали … Луи пользуется своей природной диковатой отстраненностью — члены совета никогда не интересуются, почему парламентёр держится ото всех на расстоянии, пристально наблюдает за ведьмой в центре зала и пропускает мимо ушей все язвительные перешептывания. Они считают Луи если не сумасшедшим, так хотя бы недалёким — не вникающим в дела государства юным носом.       — Томлинсон. — Советник Эрнельс — ровесник, рыжий и тощий, наглый и пёстро-улыбающийся, — толкает его в плечо. Луи вздрагивает, Гарри, уловивший момент перемены его настроения, на миг стреляет глазами в глаза через весь учебный зал. — Блэк интересуется твоими успехами. Эрнельс говорит смеющимся шепотом, от которого Луи покрывается слоем гусиной кожи.       — Чем конкретно он интересуется? — Луи не разделает его легкого веселого настроя. — Я продолжаю изучать курс латыни, польского языка и сижу днями на заседаниях конгресса. Через месяц еду на торговые переговоры. Луи делает шаг в сторону, когда Эрнельс приближается. Взгляд его не отрывается ни на мгновение от высокой увешенной кружевами рубашки спины Гарри, стоящего поодаль и читающего заклинание из книги веков — разрешенной книги, допустимой книги, безопасной книги. Блэк хочет, чтобы придворная ведьма обладала завершенным умением чтения будущего; хочет полагаться на видения, чтобы знать, разумно ли будет отправлять войско на северную границу.       «Неразумно. Норт плотно защищен, силы распределены неравномерно, централизованная власть обеспечила им полную защиту, вы убьете наших солдат и будете вынуждены бежать, если рискнёте». — Пытается говорить Луи, но кто он такой, чтобы быть услышанным.       — Ох, Луи, ты же знаешь, какие слухи гуляют? — Веснушчатая улыбка не внушает доверия. Луи, вздрагивая, переводит на него строгий взгляд. — А ты не слышал? Не мудрено. Блэк бывает тихим на словах, но на поступках, м-м-м … Нет, никогда.       — Ближе к делу, Конрад. Эрнельс заговорчески, будто невзначай, пожимает плечами:       — Говорят, Блэку чудовищно пригляделась твоя очаровательная мордашка. Грохот бьёт по ушам: все вскакивают, вскрикивают. Гарри рассеяно, будто не веря, смотрит на со звонким шлепком опавшую книгу веков, на вихрь ветхих страниц, на поднявшееся в воздух облако пыли.       — Боже милостивый, почему ты такая калоша, Гарольд! — Советник Ромель — старик, слепой на один глаз, — замахивается, чтобы ударить его по затылку, но Гарри резко руку за локоть перехватывает, кости скрипят. — Эй! Не трогай! Блять, не трогай меня! — Меняя тон, визжит Ромель, как свинка. У Гарри глаза блестят красным — холодным красным, рябиновым, опасным и диким, — он смеряет сверху вниз тучное жирное тело Ромеля и отпускает. Стреляет взглядом в Луи. Тот молчит, оправляется от шока, делает вид, что ничего не произошло.       «Остынь».       «Знаю. Тяжело. Ты мой». Вместо кивка — опущенные ресницы, Луи разглядывает пальцы, а Гарри и этого достаточно, чтобы вернуть контроль — книга, окольцованная рудным дымом, поднимается в воздух. И хотя ни один из членов совета не признается, Луи чувствует, как каждая из голов облегченно выдыхает — усмирили бычка. Луи думает: идиоты.       — Храни Господь нашу душу за то, что связались с этим прихвостнем сатанинским. — Щебечет низким голосом Эрнельс.       — Ведьмы не подчиняются воле Сатаны. — Говорит Луи сквозь стиснутые зубы. — Они и есть источник собственной магии, не зависящей от … Высших сил. Я служу высшей силе. И тебе, голубка.       — Иногда твои познания в мире черной магии меня пугают, Томлинсон. Луи смеряет Эрнельса тяжелым взглядом. Внутри всё скручивает, тянет, жмёт — чувство глубоко затесавшейся неприязни чешет под кожей. То, что Эрнельс — единственный из допущенных в учебный зал, помимо стражи, кто держит при себе заточенный кинжал в прицепленных к поясу ножнах, не прибавляет ему очков лояльности. Луи искренне благодарен, что никто из советников не пользуется правом на хранение при себе холодного оружия. На Эрнельса Луи злится. Единственное успокоение — посмотреть на Гарри, на его губы, мягко и ровно открывающиеся и читающие латынь. Совершенство и идиллия; Луи отпускает, он разжимает кулаки, всё время крепко сжатые на дне глубоких карманов.       — Если бы ты хоть немного учился, а не пропускал академические часы, знал бы этот минимум.       — Смысл? Не знаю, почему именно Гарри Блэк выбрал в качестве королевской особи, но это не первая и не последняя ведьма при дворе, и исход всегда один — истощается и умирает. Своей смертью или с чьей-то помощью. — Несмотря на издевательский говор, выглядит Эрнельс серьезно и вдумчиво, чешет большим и указательным пальцем нижнюю губу. Чувствует исходящую от Гарри угрозу? Правильно. — Хотя этот вызывает у меня опасения, тебе так не кажется? Опасения? Нет. У Луи Гарри вызывает восторг, трепет, сочащееся горячей кровью волнение, радость, подкошенные пальцы на ногах, чувство полной и бескомпромиссной безопасности. Любовь. Гарри для Луи — любовь.       — Можно и так сказать. Гарри его, может, и не слышит, но чувствует, каждое из нервных окочаний направлено на Луи, стремится за Луи — он стреляет взглядом из-за плеча, блестит мерцающей улыбкой и быстро отворачивается.

***

      — Голубка, если он подойдёт к тебе … Как мне быть? — Гарри ноет второй час. Луи закатывает глаза, перевязывая ленту на его шее.       — Малыш, держи себя в руках. Багровый темный благородный цвет — отражение пылкого нутра Гарри. Сочетается с горящими зелеными глазами, и в итоге Гарри — благоухающая красная роза, не отвести взгляд.       — Не люблю тебя ревновать. — Извиняясь, шепчет Гарри, мягко гладя Луи по запястьями, пока тот пытается затянуть красивый элегантный бант на его шее. Запах кожи Луи забивается в ноздри, Гарри вдыхает полной грудью, и воздух вокруг них искрится ребяческим рябиновым светом. — Да я и не ревную тебя. Я и так заочно презираю Блэка, а теперь еще одна причина зияет на горизонте, он думает заполучить мое золото.       — Гарри, подумай сам: зачем мне больной старик с его замком, если у меня уже есть сильная и грациозная ведьма, еще и такая молодая. — Луи треплет его по щеке. — Всё бы отдал за возможность танцевать у Этелинга с тобой за руку. Мы были бы самой красивой парой Нового света. Гарри оскорблённо прикладывает пятерню к сердцу, будто его тяжело ранят слова Луи.       — Но мы и так самая красивая пара Нового света!       — Ты прав. Луи улыбается, не сопротивляясь желанию мечтательно хлопая глазами смотреть на лицо Гарри. Тот, чувствуя настрой, улыбку подхватывает, наклоняется, мягко целуя Луи в верхнюю губу. Нежно и трепетно. Потом, испустив смешок, кусается, опускает голову, оставляя за воротом на шее Луи глубокий поцелуй и его отпечаток.       — Ты вкусно пахнешь.       — Это твои духи.       — Поэтому и вкусно.       — Из чего ты их делаешь?       — Листья малинового куста, кровь девственниц, молочные детские зубы. — Гарри невозмутимо жмёт плечами. — Стандартное ведьминское дело. — Луи кивает несколько раз, облизываясь, не удерживается и в ответ кусает за губу Гарри — тот пищит совсем не по-ведьмински, но быстро реагирует, хватает Луи поперек за плечи, клонит голову вбок и целует крепче и жарче, проникая языком. Поцелуй затягивается, проваливается во времени, оставляет проблемы за спиной — Луи заряжается искрящейся рубиновой энергией, витает, как в эфемере, пока Гарри вылизывает его рот, целует глубоко и с напором. Колени подрагивают. Кажется, будто красная сила Гарри по венам стекает по телу Луи — чем больше целуются, тем ярче тот начинает светиться. Напоследок мягко чмокнув в скулу, Гарри отстраняется, наблюдает за Луи, за его растрепавшимися волосами, за персиковыми румяными щеками, за дымкой в глазах. Красивый. Красивый, как чёрт. Гарри прикладывается лбом ко лбу, дыша с Луи одним воздухом.       — Ласточка…       — Гарри?       — Если мы сейчас же не двинемся, то уже ни о каком бале думать не придётся. — В доказательство Гарри прижимает Луи ближе, и тот едва не падает, ноги дрожат — пылкое возбуждение плещется в крови. Ни о чём, кроме Гарри-Гарри-Гарри думать больше не получается. Луи искренне пытается протрезветь — даётся тяжело. Когда они порознь собираются, легче. Но сейчас, в палате Луи, за занавешенными окнами, в мерцающей сумеречной темноте, в проблесках лунного света, в морозном воздухе леса, сочащегося из щелей, следующем попятам за Гарри — сейчас Луи задыхается и тонет. Не пытается выплыть на поверхность, мягко опускается на одно, притягиваемый водорослями и тиной. Когда он впервые встретил Гарри — два года назад, — сопротивляться ведьминской магии было нетрудно. Сопротивляться гарриному обаянию было невозможно. Впервые надолго попавший в мир людей, диковатый и резкий, словно дышащий другим воздухом, Гарри был сосредоточением силы, суть которой Луи пытался разгадать.       — Что, если цель моя — служение тёмной силе, и я всё это время использую тебя, Луи Томлинсон? Что ты сделаешь, если узнаешь?       — Я не отрекусь, Гарри. Мне нечего и некого терять. Новый свет — не моя родина, не мой дом. Если Бог послал мне тебя, как испытание души, то я благодарен. Во дворце Гарри скоро прослыл слушками и тихими перешептываниями: советники боялись, крестьяне перекрещивались, король хмурил седые брови. Блэк, наоборот, не страшился, называл Гарри одной из «добрых ведьм» — той, что понимает человеческий язык, способна к коммуникации, знает азы поведения в обществе и готова к переговорам. Блэк считал, что отловив подобного далеко на южной границе и посадив его на золотую королевскую цепь при дворе Нового света, он сможет обрести душевный покой и расстаться с мигренью. Наблюдая за строго скошенным напряженными и собранным взглядом Гарри, Луи понимал: это не так. Заманить, удержать силой и одеть в золотой воротник — подчинить Гарри человеческим правилам общества, заговорить с ним на языке существа позиции «сверху» — это глупо. Пиздец, как глупо. Душа Гарри жаждала вернуться в лес, обрести вечный покой рядом с природой, воссоединиться с семьей и вернуться в мир, где его сила, неподвластная людскому контролю, будет цвести и развиваться.       — Лучик, я не уйду, если ты захочешь остаться здесь. Если тебя затяготит жизнь вдали от людей, я отрекусь от ведьминской крови.       — Тебе не придётся этого делать, если я поклянусь всегда следовать за тобой, Гарри. Луи оказался обречен, окольцован, порабощен и с радушием принял судьбу вместе с поцелуем Гарри.       — О какой высшей силе ты говорил?       — М-м? — Гарри оборачивается на звонкий голос, как на колокольчик — молниеносно. — В лесу?              — Да. — Луи задумчиво крутит-рассматривает швы с добавлением красных кружев на своих брюках. — Я же знаю, что ведьмы — существа уникальные, не как бесы или демоны.       — О, Луи… — Гарри задорно, совсем по-ребячески смеётся, на щеках появляются ямочки. — Я с тобой заигрывал. Попал под чары поэтического настроения.       — Ну так?       — Высшая сила — любовь. А ты, родной, получается, её божественное воплощение — мой идол. Гарри бывает раскидист на слова, еще чаще — на поступки. Луи за два года тесного общения свыкся и проникся, но каждый раз реакция, как в первый. Тёмная гаррина магия заставляет его щеки непроизвольно краснеть. Но настроение Гарри — резкая и крутая изменчивая паутинная нить. Это Луи тоже принял, полюбил. Новые мысли приходят на язык Гарри, снося Луи с ног своей резкостью.       — А ты знал, что твой дружок, советник Конрад Эрнельс, тайно от совета подписывает пакты о неубийстве заложниц с присвоенных земель? — Привычка Гарри говорить о неожиданных вещах с толикой едкого озорства, не предвещающего ничего хорошего никому. Луи изумленно хлопает глазами.       — Во-первых, ты же знаешь, он не мой «дружок». У меня кроме тебя здесь близких нет. Во-вторых … Я не уловил суть: Эрнельс дает рыцарским отрядам не убивать пленных женщин? Это же хорошо, если он их спасает?       — О, мой родной, если бы всё было так радушно, как ты говоришь. — Говоря о грустных вещах, Гарри всегда неуловимо быстро становится серьёзным и вдумчивым, глубоко опечаленным людскими пороками. — Эрнэльс выкупает плененных девушек, чтобы, прости меня, насиловать их, и, как я думаю, после использования отправляет в Шервуд на съедение волкам — у них нет ни связи с другими людьми, ни знания местного языка. Зимний чёрствый мороз — всё, что чувствует Луи. Гарри жаль, что его слова так глубоко печалят, но молчать он не может: один из способов обезопасить Луи — дать ему понять, где и от кого может исходить удар. Чтобы привести в чувства, Гарри обнимает Луи. Медленно — будто оба они погружены в сладкий дрейф медитации, — они качается с ним, как ребенком, из стороны в сторону и шепчет в горячую макушку:       — Мой лучик. Мой самый добрый, самый милый, самый хороший в мире человек.       — Гарри, мы должны что-то с этим сделать. — Слова Гарри не оспариваются. Луи, вверяя ему свою жизнь, верит и всему, что Гарри говорит. — Это не может оставаться безнаказанным.       — Мы сделаем, ласточка. — Гарри целует его висок, Луи согласно гудит. — Мы всё сделаем.       — Я не смогу даже смотреть на него на балу.       — Тебе и не надо. — Гарри убирает прядь волос с лица Луи, полюбовно заправляя за ухо. — Такие люди, как Эрнельс, не заслуживают счастья быть замеченными тобой, солнышко. Сбегáй, как только появится возможность. Я помогу.

***

Сбежать удаётся через балкон первого этажа — поместье Этелингов размещается близь сада королевы, и спустя два с половиной часа Луи получается затеряться среди аллей. Приличия и протокола ради он удостаивает честью милой светской беседы лордов и придворных леди. Мадам Франц радушно восторжествует его учебным делам:       — Мистер Томлинсон, поверьте, за такими, как вы — будущее Нового света. Ученые мужчины — это луч солнца во тьме. Мистер Ричард Мармонов — герцог и владелец одной девятой графства, — пытается знакомить со своей молодой дочерью, но отстранённая и мрачная Николь Мармонов вызывает у Луи мурашки и сухость во рту. Она, осматривая Луи из-за рыжей кудрявой чёлки, улыбается кончиком мертвенных глаз, и улыбка эта не трогает даже глаза:       — Можешь быть свободен.       — Николь! — Мистер Мармонов хватает дочь за руку. — Прошу прощения, мистер Томлинсон! Что ты себе позволяешь? Его ругань остаётся позади. Луи смеётся, подмигивает Николь и скрывается. Когда его среди танцевальных перерывов пытается выловить министр, становится не до смеха. Луи чувствует, как ком к горлу подступает и жилетка пережимает грудь. Он пытается дышать ровно, находит глазами Гарри — стоит у центрального камина и ест порезанные кусочки апельсина с фуршетного стола, — дышать легче. Гарри, как оленёнок, встряхнув волосами и почуяв опасность, поднимает на него голову — глядит на Луи с недоумением и вопросом во взгляде:       «Ты в порядке?»       «Ко мне идёт Блэк.» — Челюсть Гарри сжимается. Луи кажется, что даже в бальном зале, полном людей, смешков, музыкальных распевов и разговоров он слышит скрип зубов. Гарри прослеживает взглядом переваливающуюся походку Блэка, и Луи специально не поворачивается в ту сторону, лелея надежду, что министр приоритетно хочет прогуляться по залу, а не найти его.       «Я уйду через вторые двери» — Гарри слабо кивает через плечо. — «Жду тебя, голубка».       — Луи Томлинсон, какая приятная встреча. — Резко оказавшись рядом, хрипит Вильгельм Стефан Блэк и кашляет. От неожиданности Луи отскакивает. Тяжелый мускусный запах кожаной накидки на плечах Блэка противно забивается в нос. — Как вам вечер? Кожа Блэка приобрела нехарактерный серый оттенок. Луи пытается держать лицо беспристрастным, но наблюдать, как тяжело ненавистного тебе человека пожирает лисья лихорадка — садистское удовольствие; особенно, если собственная рука приложена к его шее и крепко сжимает. Блэк натурально чахнет, задыхаясь. Луи передал Золотовик в руки рыцарской гвардии. Они с Гарри сыграли в рулетку, слепо понадеялись, что по своему пути следования Золотовик расплескается прямо в рот Блэка так, что до королевы не дойдет и капель со дна. Ошибка могла стоить леди Кэтрин месяцев жизни, но им повезло. Крысиные лапы Блэка добрались до отвара раньше её Высочества, но отвара не Золотовика, а Белены.       — Добрый вечер, мистер Блэк.       — Бросьте формальности, для вас я Вильгельм. — Блэк кашляет, прикрываясь рукой, а второй касается локтя Луи. Тот терпит, виду не подает, улыбается и держит себя. — Не будете ли вы так любезны, чтобы подарить мне свой тан- В воздухе, на уровне лодыжек, как спичка вспыхивает красная искорка. Разносящий подносы с шампанским служащий спотыкается, дама с собачкой визжит, спины гостей обливает холодной жидкостью, а стекло звонко стрекочет о мраморные полы. И тишина. Луи так и замирает с поджатой в плечи головой — всё происходит так резко и неожиданно, что умещается между его вдохами. Министр Блэк сначала пораженно и не веря себе смотрит по сторонам, потом его сухое лицо приобретает нотки свирепой ярости и, наконец, абсолютной злости, когда содержимое трёх фужеров шампанского оказывается прямо на его отбеленном чистом костюме-тройке с гравировкой.       — Мистер Блэк?.. — Пищит служащий. Луи переводит на него широко распахнутые глаза и шепчет беззвучно: «Молчи. Уходи».       — Мистер Блэк … Полагаю, вам нужно отлучиться? Министр стряхивает с груди воду, злобно осматривает зал и собравшихся вокруг зевак, прежде чем, ничего не отвесив людям, тяжелым шагом уходит.       — Поговорим с вами позже, мистер Томлинсон. Луи смотрит ему вслед несколько секунд, сохраняя на лице маску искренней пораженности, а когда лишается внимания публики, закусывает губу и мученически улыбается. У него есть полминуты, чтобы незаметно исчезнуть и не оставить за собой хвоста, пока гости будут лепетать о разлитом шампанском на полы пиджака министра. Находит Луи Гарри за одним из балконов — тот прячется в отдалении, за стеной из поросших высоких кустов белых рос. Окруженный природой придворного сада королевы, облитый светом луны, с его длинными раскидистыми волосами, красным бантом на шее, в длинных чёрных брюках, Гарри кажется Луи картиной из-под пера Боттичелли: воплощение красоты во всем её живом и божественном многообразии. Луи улыбается. Подходит, не смысля, как от Гарри отвести взгляд. Вписанный в мир вокруг, Гарри — эпицентр всего самого прекрасного, что Луи доводилось видеть. Иногда Луи думается, что он бредит. Иногда — что Гарри опоил его, заворожил, приворотил. Чувства внутри благоухают и искрятся пузырьками, когда Луи смотрит на Гарри, когда касается, целует, обнимает, гладит, царапает — сам он становится одним оголенным большим чувством.       — Очередная маленькая пакость от маленькой ведьмы. Это было хорошо.       — Знаю, голубка. Позволишь? — Гарри поворачивает голову, протягивает Луи раскрытую ладонь, в которую Луи вкладывает руку, не задумываясь, доверяясь целиком. Вместо того, чтобы повести Луи прочь от поместья Этелингов, от бального зала которого еще слышатся мягкие еле-еле заметные перекаты скрипки, Гарри притягивает его ближе и перехватывает второй рукой за талию.       — Что ты делаешь?       — Приглашаю тебя на танец. Можно?       — Праздник перед бойней. Я думал ведьмы празднуют только на шабаше.       — Мысли шире. — Шепчет Гарри и улыбается, наступает вперёд, и Луи на секунду забывается в ногах, едва не уронив их обоих, разглядывая ореол зелёных кошачьих больших глаз и сокрытую внутри сердечную тайну. — Я люблю людское веселье не меньше твоего, лучик. Первый круг вокруг своей оси, когда Гарри ведет его, крепко и нежно держа, оставляет в душе Луи красные пульсирующие борозды — Гарри снова и снова западает в его душу. Луи беспомощная марионетка в ведьминских пальцах, нити держат надежно, как цепи. Как цепи … Луи — собака на привязи, если так можно описать стекающее по ребрам чувство преданной сильной любви. Отдаленные перезвоны оркестра кажутся Луи льющимся райским звучанием. Погруженный в танец с Гарри — в каждый плавный перекатывающийся шаг, наклон, смех, — Луи теряет голову. Гарри всё больше и больше отделяет его мира материальных земных человеческих вещей, до тех пор, пока вокруг не остаётся ничего, кроме кошачьей мягкой улыбки, пряного запаха вина и бардовых склоков цвета.       — Голубка. — Шепчет Гарри в макушку, когда Луи уже не чувствует пальцев рук, держа его тело так близко, так крепко и так сильно, что невозможно дышать. — Ты меня задушишь. — Гарри посмеивается. Приятный звук.       — Это мой план.       — Ты и есть королевский охотник на ведьм, которым нас в семье в детстве так пугали?       — Да. Я использую самые нетривиальные методы: заставляю ведьм умирать от любви к себе.       — Я принимаю эту смерть. — Гарри мягко гладит его по резкой линий подбородка, ведёт игривым пальцем вверх, по щеке, стирает бусинку слезы с уголка глаза, касается линии волос и властно запускает пятерню, гладя затылок. — Такой хороший. Жесткое касание пальцев Гарри задевает рациональную часть внутри Луи, глушит её, заставляет глаза прикрыться, а губы поджаться. Он медленно отстраняется, чтобы посмотреть на Гарри. Серьёзно, пристально, горячо и с вызовом. Гарри сначала тяжело вдыхает, ловит посыл, весь напрягается, кусает губу; по спине бегут мурашки. От настроения Гарри цветущие белые розы красятся в ядерный багровый. Раньше Луи это поражало. Сейчас заворожен. Но не цветами. Гарри. Он щелкает пальцами. Пространство загорается костром рябиновой пыли, Луи чувствует в носу привычный темный запах магии Гарри и блаженно улыбается, предвещая веселье.

***

Для покоев придворной ведьмы не скупились на устройство — Луи каждый раз с завистью поглядывает на три широких арочных окна. Сейчас не до того. Сейчас большая комната, широкий архитектурный размах, свобода для передвижения — всё это лишнее, мешающееся, нервирующее. Гарри спотыкается о стопку валяющихся на ковре книг — украденный том чёрной магии Лилит статусно сложен под замок в секретный шкаф, — и Луи, звонко и удивленно разорвав поцелуй, чудом успевает схватить его за плечи. В полутьме лицо Гарри, избежавшего падения на холодный пол, кажется совсем испуганно-невинно-юным.       — Ты неряха. — Констатирует Луи, мимолетно поглядывая на разбросанные по палате рукописи, бумаги, травы, склянки, брюки, туфли в одном экземпляре. Гарри драматично меняется в лице.       — Если тебе нужна была служанка, так бы и сказал. — Шикает он. Оскорблён душевно, но не глубоко — Луи вот-вот извинится. Забывается Гарри моментально, стоит только Луи снова толкает его в грудь, обводя вокруг книг, к кровати. Гарри доверчиво падает, раскидывая длинные вьющиеся волосы по шелковой красной верхней простыне. Смотрит на Луи так вызывающе и томно, сверкая прищуром, что сердце скрипит в ушах.       — Мне нужен был ты, всегда. — Другого ответа Гарри не ждёт, поэтому, удовлетворённый, улыбается шире. Луи опускается сверху, переплетает с Гарри пальцы, языки, души. Секс — неотъемлемая часть их связи. Луи любит каждую частичку мира, тела, силы Гарри, но когда тот голый, доверяющийся, попеременно берущий в свои руки контроль, заставляющий Луи извиваться, краснеть, дрожать и стонать, Луи думает, что начинает любить его еще больше, чем это возможно: на всех физических и метафизических уровнях. Морок Гарри позволяет им оставаться тихими для спящего дворца, но здесь, внутри, в эпицентре, они непозволительно громкие и жаждущие, молящиеся друг другу, как сотворенному Богу. Луи кричит, Гарри сцеловывает все его чувства, делится своими. Секс для них — сращение тел и душ.

***

Когда о Луи вспоминают в министерстве, становится тяжко. Их с Гарри разлучение на девять дней свербит. Луи тошно и грустно, но, однажды связавшись с ведьмой, он выточил в своих душе и разуме ценное умение: отключать чувственную часть, погружаться в дела мирские и учебные, будто другого мира нет. Когда твоя кровь неотделима от крови ведьминской, непозволительно витать в любовном дурмане всё время. Луи знает, сколько ведьм Новый свет вылавливает и истребляет ежегодно. Луи знает, что Гарри — голова под прицелом арбалета. Луи знает, что должен быть чуточку рациональнее, чем он есть на деле, чтобы обеспечить не себе, так Гарри безопасность. Что Луи знает ещё, так это что, когда его вызывают соучастником переговоров о поставке продуктов питания и шелка в Норт, без Гарри он мерзнет. Горячая красная магия так трепетно и въедливо сочится в его собственном теле, что Луи уже не смыслит, принадлежит ли это самое тело ему самому, или отныне и вечно — Гарри. До речи на собрании он не допущен, но сидит, как свидетель и писарь. Луи так погружается в процесс: стирает за неделю работы пальцы о перо, пачкает все парадные блузы чернилами, перечитывает второй законодательный том; что, по возвращении в Новый свет, впервые увидев Гарри на общем позднем ужине, сидящего напротив, вдруг резко и глубоко вдыхает. Жизнь перестает нестись мимо, протекать сквозь пальцы в бездну. Мир останавливается и мягко целует в нос, когда Гарри впервые за десять дней смотрит ему в глаза.       «Голубка?» — слышится в перезвонах фарфора.       «Я скучал». И внутри всё встаёт на свои места. Позже ночью, отмывшись от чувства пыльной пленки на коже, после поездки длиной в день, Луи лежит на Гарри. Тот задумчиво переворачивает страницы витающей в воздухе книги одной рукой, второй — чешет Луи по затылку. Вдыхать запах Гарри после полутора недели разлуки всё равно, что выйти в цветущий лес после года жизни под землей — Луи в эйфории. Он пытается жаться ближе, водит носом по шее Гарри, мимолётно, без эротического подтекста, целует каждый доступный участок кожи. Луи бы укусил до крови, как любит делать, когда они занимаются сексом, но сил нет, настроение не то.       — Столько всего произошло за время твоего отсутствия, ласточка. — Луи ждал этих слов. Ждал, потому что даже сквозь призму чудовищной усталости и ломкости в костях видел эту неестественную непривычную напряженную ауру вокруг Гарри.       — Расскажи. Гарри медлит. Луи не торопит. Он здесь, он будет слушать Гарри, даже если тот решит только молчать.       — Я встречался с Лилибет. Тело под Луи напрягается, и сам он резко заряжается этой волнительной энергией.       — Вам разрешили свидание?       — Нет, к сожалению. Я просил у Блэка, но он был категоричен в своем решении. Видимо думал, что мне нельзя встречаться с другими, с «дикими» ведьмами, чтобы, упаси Боже, не уподобиться. — Гарри взмахивает рукой, книга оседает на пол рядом с кроватью, тихо закрывшись. — Но я проник к ней, пока у стражи была ночная смена постов. Луи поднимается на локтях, с интересом рассматривая вдумчивое неспокойное лицо Гарри.       — С ней всё в порядке. Увечий нет. Кормят и держат в тепличных условиях, как и меня когда-то. — Тон Гарри приобретает всё больше и больше стальных ноток. Луи поджимает губы. — Она была очень рада меня видеть, сказала, что в семье скорбели, решив, что я мёртв. Для успокоения Луи обратно ложится щекой на грудь Гарри, принимается мягко, едва касаясь, гладит его по коже предплечья. Луи подозревает, к чему клонит Гарри, но пока не решается озвучить. Сказать такое вслух всё равно что рубануть топором грудную клетку.       — Лилибет была так глубоко ранена разлучением с семьей. Несмотря на всё то, что стража делает и не делает, она запертый в клетке маленький ребенок, отлученный от мира сородичей.       — Гарри, ты думаешь, что …       — Да. Я думаю, что Блэк хочет меня убить и потому ищет замену. — Луи не ожидает, что так легко брошенные слова обретут такую силу значения. Он весь холодеет, зудеет, покрывается пленкой липкого мрачного страха, лишь на секунду представив, как отрубленная голова Гарри катится по центральной площади. Если это случится, Гарри станет двадцать восьмым казненным за подозрение в государственной измене в этом году. Почетной пятой ведьмой. Луи было дурно в разлуке девять дней - как провести без Гарри остаток жизни? Рука Блэка не дрогнет ни на мгновение, когда он подпишет акт, а потом торжественно зачитает его перед толпой зевак, с наслаждением наблюдая, как очередная ведьма затянута в кандалы и повержено стоит на коленях. Четыре месяца назад решением Блэка была убита жившая в придворцовой деревне ведьма из восточных лесов, Скарлетт, десятилетие носившая на плечах груз обвинений в убийстве министерской семьи, оттого принявшая смерть, как дар. Гарри не знал её прежде, но даже так, вынужденный советом присутствовать на казни, он едва выдержал секунды мимолетного контакта глаза в глаза, прежде, чем вспыхнул огонь и лицо ведьмы исказилось в предсмертной агонии. Всю ту ночь Луи провел в палате Гарри, прижимая его надрывающееся от слёз тело к груди. Словно темная магия связывает все ведьминские души в одно цельное «я», Гарри переживал каждую казнь, как собственную. Луи возненавидел Блэка задолго до того, как министр впервые с ним заговорил.       — Что ты будешь делать? — Что Луи знает наверняка, так это то, что у Гарри есть план. За два года жизни при дворце Гарри удалось выкрутить линию судьбы так, чтобы спасти порядка дюжины ведьм и столько же приговоренных невиновных людей. Гарри — роковое доброе милостливое сердце, и если Луи допустит, чтобы волосок упал с его золотой головы, он не станет церемониться. Может быть, устроит пожар в восточном крыле, который быстро перекинется в центральные залы. Может быть, отравит все источники питьевой воды и сам глотнет Белладонны. Может быть, проберется ночью в палату первого министра и прирежет прежде, чем он успеет докричаться охрану.       — Увеличу дозу Белены. Его мозг уже отмирает, нужно ускорить процесс. Через три недели Блэк перестанет внятно открывать свой блядский скверный рот.       — Мне нравится этот план. — Луи пытается улыбнуться так, чтобы Гарри в его улыбке увидел надёжную подпорку любых своих затей. — После смерти или остранения Блэка начнётся дележка власти. Непредусмотрительно на его месте было убивать единственного наследника и его мать.       — Не все люди обладают той сообразительностью, что дарована тебе, лучик. — Гарри подносит его ладонь к губам. — Ты совершенно уникальный. Нам нужно узнать, как мы сможем повлиять на законодательство. Блэк заведует делами о существах тёмной магии, поэтому после его смерти Новый свет будет в смятении и думать о другом.       — Но если парламент поймет, что это ты причастен к его убийству? Не лучше ли просто бежать, когда вспыхнет пламя?       — У них не будет доказательств. Особенно, если мы подставим под подозрением третье лицо.       — Кого? — Луи заинтересовано щурит глаза. Наедине, оставшись друг с другом, они могут говорить без зазрения оказаться обвиненными в неподобающих тоне и теме.       — Эрнельса. Когда Луи радостно вспыхивает улыбкой — прямо как сейчас, — у Гарри поджимаются пальцы на ногах. Восторг Луи прекрасен в своей ребяческой силе, подобен шторму, и Гарри ныряет с головой.       — Он будет последним, кого придворные увидят в непосредственной близости к Блэку перед его неожиданной кончиной. Мне нужно, чтобы ты достал один из его клинков.       — Из тех, что он повсюду с собой таскает? — Почувствовав кивок, Луи продолжает. Не скрывая отрады в голосе. — Ты знал, что его клинки выкованы из сплава хромо-молибдена-ванадия? — Гарри заинтересовано ведет бровью. — Такие не куют в Новом свете. Это работа кузнецов Норта семидесятых годов: уникальные в своем роде ножи, которые делались для борьбы с демонами.       — Неужели Эрнельс не ведает разницы между ведьмами и демонами? Луи хмыкает ему в плечо.       — Нет. Поверь мне, он — точно нет. От мыслей о судьбе грядущей Луи на душе скребутся кошки, но когда под ухом раздается размеренный стук сердца Гарри, проблемы не важны. Важно только то, что они живы, есть друг у друга и всегда будут надёжно прикрывать тылы: два рыцаря, два ангела-хранителя, два вершителя судеб. Гарри не сможет сбежать, не попытавшись спасти свою семью от грядущей гибели. Может быть, соберет ведьм, чтобы-таки устроить шабаш на костях и пепле убитых их пламенной силой таящейся в груди злобы. Может быть, Луи и сам падёт. А может быть, они однажды останутся друг у друга навсегда. Луи кутается в эти надежды, выраженные горячими объятиями Гарри.       — Но что насчет поддержки? — Луи снова приподнимается на локтях. Гарри это надоедает, он переваливает с себя тело, нависает сверху и принимается целовать, кусаясь, голую шею, пропуская вопрос мимо ушей. — Гарри!       — Что?       — Как мы справимся вдвоём? Гарри думает громко. Переплетая пальцы, он заводит руки Луи над головой, садится сверху, наклоняется и целует в щеку:       — Ты, я, мы — нас уже трое. — Луи пытается сопротивляться, но, когда Гарри кусает мочку, получается только поверженный всхлип. — И даже если тебе не достаточно меня, ласточка, есть кое-кто, за кем я давно слежу.       — За кем же? Гарри задумчиво и игриво клонит голову к плечу, будто не собирается отвечать. Луи высвобождает ладонь, хватает Гарри за волосы и тянет обратно, прямо, глаза в глаза — мягкая лоснящаяся багровая магия вспыхивает вокруг кровати. У Гарри нет свободы от Луи — он и есть его свобода.             — Гарри, молю, скажи.       — Это одна из герцогских дочерей. — Видя смятение на красивом лице, Гарри уточняет. — Николь Мармонов. Вас представляли на балу. Кажется, даже сватали. — Луи красноречиво закатывает глаза, одним своим видом шепчет: «твоя ревность неуместна, ведьма». — Хроника гласит, что её мать погибла, не пережив эпидемию лихорадки, но это ложь. Николь была рождена одной из крестьянских ведьм от Ричарда Мармонова.       — Откуда ты это знаешь? — Луи пораженно вскидывает брови. Гарри ложится рядом, Луи поворачивается, подпирая голову локтем, гладит Гарри по рёбрам кончиками пальцев.       — Мне хватит взгляда, чтобы уяснить, что за существо предстало пред глазами. — Гарри пронзительно смотрит на Луи. — И сейчас я вижу самое чудесное и красивое создание в свете. — Луи снова повержен ведьминским длинным языком.       — Я люблю тебя. Трёх слов достаточно, Гарри отмахивается от переживаний. Он ведет рукой по боку Луи, шее, мягко касается кромки волос, гладит левое ушко и, цокнув по носу, притягивает Луи для поцелуя.       — Тогда, наконец, помоги мне доперевести лилитовскую латынь.