Зачем мне Монако, если есть Волгоград

Спрятав задубевшие руки в карманы серой куртки, Фёдор переступал с ноги на ногу, стараясь хоть как-то согреться. Выдохнув облачко пара, Достоевский повернул голову, оглядывая школьный двор. В темноте он был ещё печальнее, чем обычно. Свет исходил лишь от одинокой лампочки над дверью в здание. Громадные окна спортивного зала больше походили на чёрные дыры, и даже разрисованный прошлогодними выпускниками асфальт сейчас не рябил разными красками, а казался таким же тёмным и забытым, как и всё остальное. В какой-то степени это походило бы на заброшку. Тихую и спокойную заброшку, куда они ходили летом с Колей. Только всё портил один небольшой минус. Тихо здесь не было. — Я убью тебя, скотина! Фёдор перевёл взгляд на остальных школьников. Большинство уже сидели в подъехавшем экскурсионном автобусе, чьи фары освещали облупленную дорогу за железным забором, но немногочисленная группа подростков всё ещё крутилась на улице, не давая Фёдору насладиться последними мгновениями тишины перед долгой поездкой. Достоевский стоял далеко от них, но разглядеть бешенную рыжую копну волос, яростно гоняющуюся за хохочущей дылдой, было не сложно. — Руки тебе поотрываю, скумбрия! — громко ругался Чуя, бросившись за стащившим у него шляпу Дазаем. Фёдор от этого ребячества лишь закатил глаза, неосознанно натягивая ушанку на голову ещё сильнее. Конечно же учителя решили, что самое лучшее время для поездки наступит сразу после бабьего лета. И вот, вместо того чтобы лежать у себя дома, закутавшись с головой в одеяло, Достоевский стоит на морозе в пять часов утра, уже дрожа от холода. Да, он тоже мог зайти в автобус, хотя и сомневался, что с настежь открытыми дверьми там будет тепло, но у него были свои причины оставаться на морозе. Первая: ему совсем не хочется раньше времени оказываться в куче галдящих школьников. Вторая… а вторая причина как всегда опаздывает. Из всей параллели едут только два класса, и каким образом их выбирали, до сих пор не ясно. Фёдор не уверен, что рад такому подарку судьбы. Хотя, глядя на Накахару, которого даже в школьной поездке будет преследовать Осаму из параллельного, сразу понимал, что всё не так плохо. Достоевский искренне сочувствовал Чуе. Всё же, именно в класс Феди и перевёлся в прошлом году этот перебинтованный страх школьного психолога. Все его мысли крутились вокруг суицида и тупых подколов, но это не мешало Дазаю быть любимчиком всех девочек и не только. Наверняка всему виной смазливая внешность и подвешенный язык, ведь отпускать комплименты он мог с такой же лёгкостью, как и доказывать Куникиде, что земля квадратная. И не смотря на то, как ловко он кадрил девушек, Фёдор был готов поклясться, что они его совсем не интересуют. Может ушанку поставить на то, что объектом обожание Осаму является рыжий спортсмен, от ударов которого он прямо сейчас пытается увернуться. Школьный ловелас не смог покорить того единственного, даже смешно. Спустя пару минут Чуя всё же отобрал свою шляпу и гордо удалился, оставляя Ацуши откачивать побитого Дазая. Фёдор уже успел вычислить объём собственной спортивной сумки, которую взял с собой в дорогу, а пока бросил на асфальт под ногами, но его чудо так и не явилось. Раздражённо пробормотав о хорошей цене на продажу натуральных париков с длинными белыми косичками, Достоевский запустил руку в карман, нащупывая телефон. Если он и сейчас не ответит… Вдруг на Федю с громким топотом налетают, резко обнимая со спины. — Приве-е-е-ет, Федюша! Достоевский бы убил за такое любого. Любого, кроме этого ходячего бедствия. Фёдор невольно улыбается, чувствуя, как согревается в тёплых объятиях Коли, но тут же возвращает лицу бесстрастное выражение. — Ты опоздал на 18 минут и 34 секунды. — холодно чеканит Достоевский. — Что скажешь в своё оправдание? Коля кладёт подбородок на острое плечо Феди. — Ну прости-и-и-и. Я больше так не буду. Горячее дыхание опаляет открытые участки шеи, и Достоевский невольно вздрагивает от резкой перемены температуры. Да, именно от этого. Как бы нутро Фёдора не противилось, он нехотя вырывается из Колиных рук, о чём тут же сожалеет, стоит холодному ветру продуть его насквозь. Чёртова погода… Наконец он поворачивается к Гоголю лицом. В утренней темноте разобрать что-то тяжело, но Достоевский и так знает, что зелёные глаза Коли сверкают, наспех заплетённая косичка уже растрепалась, а улыбка растянулась до ушей. Он без шапки, ведь этого клоуна ни один мороз не берёт. Даже красная со снеговичками куртка нараспашку. Вот же везёт некоторым. Нет, Федя не завидует. Если только немножко. — Прости? И это всё? — Достоевский складывает руки на груди, всем своим видом демонстрируя крайнее недовольство. — Чтоб ты знал, я еле уговорил Елену Вячеславовну дождаться тебя и не звонить твоим родителям. Как можно быть таким безответственным и… Эй, ты вообще меня слушаешь? Фёдор прерывает монолог, вопросительно глядя на Гоголя, чей взгляд стал непривычно встревоженным, а мысли были явно не о классной руководительнице и судьбе автобуса. Достоевский уже хотел помахать у Коли перед лицом, чтобы вернуть нерадивого в реальность, но тут Гоголь вдруг хватает Федю за руки, да так быстро, что тот не успевает опомниться. — Как и думал. — Коля даже вздрагивает от того, насколько ледяные оказались ладони друга. — Ты зачем тут стоишь? Совсем ведь околеешь. Федя хочет возмутиться, мол: «Из-за тебя и стою, дурень», но Гоголь уже подхватил его сумку одной рукой, второй всё также держа отмороженную ладонь в крепкой хватке, и быстро зашагал к автобусу. Достоевскому ничего не остаётся, кроме как плестись следом, не совсем понимая, как всё пошло не по плану и почему в конце концов отчитали его. Хотя, он и не особо против. Тем более, Коля держит его за руку, как можно быть недовольным? А долго сердится на него всё равно никогда не получается. После мрака на улице жёлтый свет ламп в автобусе больно бьёт по глазам, а шум от школьников действует на нервы. — Чур, я у окошка! — восклицает Коля, закидывая Федину сумку на верхнюю полку и неловко плюхаясь на синие сидение с непонятным узором. — Кто бы сомневался. Печь уже включили, и Достоевский блаженно выдыхает, наконец отогреваясь. Хоть что-то хорошее. — Федь, а зачем тут эти жёлтые тряпочки? — тыкая на ткань, перекинутую через спинку сидения, спрашивает Гоголь. — Чтоб мы своими грязными волосами не пачкали сидения. — откидывая голову на эту самую спинку, отвечает Фёдор первое, что пришло на ум. Как ни странно, Колю этот ответ устраивает, и он кивает каким-то своим мыслям, переводя взгляд на черноту за стеклом. Спереди кто-то шуршит обёрткой. Наверняка Рампо опять распаковал свои сладости, а По нервно шепчет, что так и до сахарного диабета недалеко. В общем гуле уже слышно новую перепалку Дазая и Чуи, и на фоне этой ругани удаётся разобрать лишь голос восторженного Кенджи, который никогда не ездил в экскурсии и теперь удивляется даже шторкам на окнах. Что же будет, если показать ему, как опускаются кресла. И так не спавший всю ночь Фёдор чувствует, как у него потихоньку плавятся мозги. Но он, наученный горьким опытом, уже знает, что хуже может быть всегда. Вдруг прямо в него прилетает скомканная бумажка. Что и требовалось доказать. — Да как же ты заебал! — Чуя подскакивает со своего места, со всей силы запуская бумажку в отправителя. — Чтоб она тебя насквозь прошибла! Фёдор бы тоже очень этого хотел, но от Дазая так просто не избавиться. Тот явно подготовился заранее, и теперь вовсю кидался этими бумажками, не особо целясь. — Бумажный обстрел! — крикнул Коля, тут же присоединяясь к битве. А у него откуда столько бумажек?.. Ладно, это Коля, искать логичное объяснение не стоит. — Городские такие весёлые! — Слизняк, ты оказывается ещё и косой! — Кто кинул конфету?! — Не смей трогать мой блокнот, мумия! — Что здесь творится?! Голос классной руководительницы эхом разнёсся в повисшей тишине. — Ой…

***

— …В следующем году мы уже не сможем куда-нибудь выбраться, вам нужно ценить подаренную возможность и показать себя с самой лучшей стороны. Елена Вячеславовна наконец заканчивает свой монолог и садится на место. Фёдор скучающе вздыхает и оглядывается. Запал школьников иссяк, сейчас ничего не нарушает успокаивающей тишины. Большинство нацепили наушники и пустым взором следят за мелькающими за стеклом жёлтыми деревьями и полями. Весьма однотипно, но на ближайшие восемь часов это единственный доступный пейзаж. Фёдор же предпочитает смотреть на кое-что другое. Точнее, на кое-кого. Гоголь повернулся к немного заляпанному стеклу и внимательно следил, как взошедшее солнце бликами мерцает на неопавшей листве. Неожиданно он хихикнул, и на губах заиграла милая улыбка. Достоевский хотел только быстро бросить взгляд, но теперь откровенно пялился, как заворожённый. Хотя, озорные искорки в зелёных глазах и правда всегда гипнотизировали его, а в белёсые, немного вьющиеся волосы очень хотелось зарыться рукой, проверить, настолько ли они мягкие, как кажется. Остатки здравого смысла советовали быстрее отвернуться, но Фёдор не мог. Ему нравилось смотреть на Колю. На такого красивого и милого Колю. А ещё Колю хотелось трогать. И не только потому что он тёплый, пускай это и прекрасный плюс. Просто трогать. В любой момент, без причины и повода. Хотелось брать за руку, обнимать, утыкаясь холодным носом в шею, забираться руками под футболку, очерчивать бледными пальцами идеальные контуры лица. До одури хотелось целовать. …Стоп, что? Нет! Нет, нет, нет! Чувствуя, как уши начинают гореть, Фёдор с силой сжимает ладони в кулак. Обгрызанные ногти больно впиваются в кожу, а Достоевский надеется, что это его протрезвит. Ему нельзя даже думать о таком. Это же ужасно, мерзко, и уж точно не дружески! Фёдор убеждает себя в этом каждый раз. Но эти мысли упорно продолжают лесть в голову, отравляя душу. …Почему Ацуши и Рюноске могут зажиматься в школьном туалете, а им с Колей нельзя? Почему они просто дружат? Прикусывая обветренные губы, Федя продолжает неотрывно глядеть на Гоголя, и (как бы не ненавидел себя за это), каждый раз возвращается к его губам. — Федя? Коля поворачивается так неожиданно, что Достоевский вздрагивает, испуганно сжимаясь, как пойманный в капкан заяц. Гоголь смотрит прямо на него, вопросительно выгнув бровь. Смотрит этими своими чарующими глазами, так, что внутри всё обрывается. Вот поэтому Федя предпочитает сердиться на него. По-другому он просто не может хоть как-то выдерживать. — Эм… Я… — жар предательски перемещается на щёки. — Это что, медведь в ушанке? — Где?! — Коля вновь прилипает к окну. Достоевский быстро отворачивается, пряча алеющее лицо за тёмными прядями. А что ещё ему было сказать? «Извини, я засмотрелся на тебя, представляя всякое»? Да даже Гоголь посчитает это глупым, и будет совершенно прав. Глупо, другого слова и не подобрать. Фёдор до сих пор не понимает, как это случилось. Как его вообще угораздило влюбиться в лучшего друга?! Ох. Кажется, сердце пропустило удар. Влюбиться. Фёдор всегда тщательно избегал этого слова. Старался не думать, игнорировать, забивать мозг чем попало, лишь бы не этим. Но отрицать очевидное невозможно. Он действительно влюблён в Гоголя. Достоевский искоса кинул взгляд на Колю, в который раз задаваясь одним и тем же вопросом. Ну почему именно он? Всё же было прекрасно. Совместная дорога в школу, квартиры в одном подъезде, несколько лет за одной партой… Откуда взялись эти никому не нужные чувства?! От этих мыслей пухла голова. Фёдор просто устал. Нужно отоспаться, и всё пройдёт, как страшный сон. Глаза уже сами собой закрываются… А что, если Фёдор притворится спящим? Если якобы случайно положит голову на Колино плечо, прижмётся к тёплому боку? Это же ничего не значит? Это же… Мысли медленно растекаются, теряя всякий смысл, и Фёдор погружается в сон. — Федь, я придумал шут… Ой. Гоголь испуганно прикусывает язык, когда что-то холодное наваливается на него. Осторожно поворачивается. Достоевский спит, забавно приоткрыв рот. Ледяной какой, ведь замёрз, а ничего не сказал. И наверняка опять всю ночь не спал. Гоголь же столько раз просил его хоть немного следить за своим здоровьем. Николай обязательно скажет об этом ещё раз. Только потом, а пока пусть отдохнёт. Коля устраивается так, чтобы голова Феди оказалась на его плече. Сладко улыбнувшись, зарывается носом в волосы друга. Так приятно пахнут, кажется, какими-то ягодами. Гоголь уже знает, что это будет его любимый запах. Интересно, если он скажет Феде, что уже давно мечтал так сделать, он сильно разозлиться? Какой же Достоевский холодный. Иногда кажется, будто он чем-то болеет. Ледышка. Нужно что-то сделать, а то так и простудиться не долго. Правда, Фёдор не любит, когда его трогают, особенно без спроса, но не оставлять же его мёрзнуть. Немного помявшись, Гоголь всё же осторожно приобнимает Федю. Достоевский тут же поддаётся ближе, и кажется, даже улыбается во сне. Коля же почему-то краснеет, а сердце бьётся быстро-быстро. Это странно, но он даже привык. Николай уже заобнимал всех, кто сидит в этом автобусе, но только от прикосновений Фёдора становится так хорошо и тепло. Словно у Коли в животе бегают таракашки с грелками. Странное, но очень приятное чувство. Гоголю нравится. Он, каким-то чудом согретый в холодных объятиях, сам не замечает, как проваливается в сон. Спустя время меланхоличную тишину в автобусе нарушает крик вскочившего с места Дазая: — Чуя такой маленький, что его даже за сидением не видно! Осаму не успевает увернуться от тут же брошенного яблока, но даже это не портит его настроя. Смеясь и потирая ушибленную голову, он уже хочет снова что-нибудь ляпнуть, чтобы окончательно вывести Чую из себя. Чтобы Накахара наградил его взглядом своих очаровательных синих глаз, и возможно, даже крикнул его имя, но ему вдруг опять прилетает оплеуха, на этот раз от Йосано. — Дазай, чего орёшь как резанный? Не видишь, тут нормальные люди отдыхать пытаются. — Ай, Йосано, какая у тебя рука тяжёлая. Кажется, у меня череп треснул… — тихо шипит Осаму, поморщившись. — Кто там дрыхнет-то? Голубки наши что ли? Ой, фу! — Дазай театрально кривится. — Что за попугаи-неразлучники? Не отлипают друг от друга ни на минуту. Даже спят в обнимку. — Могут себе позволить. — опустошая уже третью упаковку зефирок, говорит Рампо. — А зависть плохое чувство, Дазай. Осаму лишь фыркает. Ответить-то всё равно нечего.

***

Сказать, что растирающий заледеневшие руки Фёдор прямо сейчас был готов убить кого угодно, не сказать ничего. Хотя, он и сам сплоховал. Неужели правда мог поверить, что с их классом как всегда не случится какая-то ерунда? Проехали они наверное половину пути, большую часть которого Фёдор благополучно проспал (как оказалось, в объятиях Коли), но вдруг поднявшийся шум безжалостно разбудил его, сообщая неутешительную новость. Автобус заглох. Печка отключилась вместе с двигателем, и в автобусе стало так же холодно, как на улице, поэтому всех решили выгнать на непредвиденную остановку. Прекрасно! Солнце, пускай и светило ярко, совсем не согревало парня. Говорят, в Волгограде, а именно туда они и едут, будет теплее, хотя Фёдор уверен, что сегодня согреться ему не суждено. Застряли они не в безлюдном месте, и Достоевский ещё не решил, хорошо это или плохо. Пока водитель копошился в сломанной машине, школьники оккупировали местность. Дешёвая гостиница пестрила объявлениями о комфорте, а запах подозрительной еды в придорожной забегаловке не перебивала даже вонь от проносящихся мимо машин, но несмотря на очевидную гадость вместо чебурека, у ларька уже выстроилась небольшая очередь. «Что за идиоты добровольно травятся?» — пренебрежительно подумал Достоевский, как вдруг заметил в толпе знакомую белую макушку, от чего чуть не ударил себя по лицу. — «Стоп, там мой идиот!» Продрогший и раздражённый, он быстро, насколько позволяли закоченевшие ноги, направился к ларьку. Гоголь как раз смотрел на Дазая, который профессионально охмурял молоденькую продавщицу, пытаясь получить заветный чебурек чуть ли не бесплатно, как его резко схватили за косичку. Коля успел лишь пискнуть «Ой!», а его уже грубо оттащили подальше от дешёвой еды. — Федя, ну ты чего?! — обиженно захныкал Гоголь, непонимающе глядя на друга. — У меня такой же вопрос, Николай. — скрестив руки на груди, сурово начал Фёдор, немного приподняв голову. Достоевский всегда встаёт так, когда отчитывает Колю, умудряясь даже при очевидном проигрыше в росте смотреть сверху вниз. — Ты разве не понимаешь, что в этих ларьках ни в коем случае нельзя ничего есть. Продукты непонятно откуда, просроченные скорее всего. Там даже холодильника нет, всё в жаре стоит, испорченное. Ты что, отравиться хочешь? — Фёдор бы продолжал поучительную речь и дальше, но резкий порыв ветра забрался прямо под старую куртку, пробирая до костей. — Чёрт, да что же так холодно?! Достоевский, забыв про Колю, сжимается в комок, зажмурившись и чуть ли не стуча зубами. Как же он всё ненавидит. И автобус, и учителей, и ту продавщицу, и ворон, каркающих где-то там, и… Становится теплее. Открыв глаза, Фёдор обнаруживает себя в крепких и — что самое главное — тёплых объятиях. В мыслях невольно промелькает, что весь сегодняшний день напоминает какой-нибудь день сурка. Достоевский замерзает, Коля старается его согреть. Хотя, что там день, кажется, вся жизнь сплошное повторение этой аксиомы, но Фёдор будет самым лживым человеком, если скажет, что ему это не нравится. Они просто стоят так, ничего не говоря. Не нужно. Фёдор даже немного согревается, но бледные руки всё ещё мелко дрожат. Достоевский хотел спрятать их в карманы, но Николай оказывается быстрее. Он отстраняется и аккуратно, слишком нежно берёт костлявые ладони в свои, конечно же тёплые. Этого было бы вполне достаточно, но Коля, повинуясь неясному порыву, подносит руки друга к своим губам, опаляя их горячим дыханием. Фёдор не может сдержать рваный вздох. Голова вдруг становится ватной, и Достоевскому кажется, что земля вот-вот уйдёт из-под ног. Ещё и Коля подливает масла в огонь, словно ненароком касаясь губами костяшек худощавых пальцев. Гениальный, как говорят учителя, мозг Фёдора сейчас способен лишь на поддержание дыхания, хотя и это удаётся с трудом. Достоевский должен как можно скорее вырваться, а потом уйти подальше, сделав вид, что ничего не было, что всё как обычно. Он должен. Должен, но совсем не хочет. Мир вокруг будто застыл. Никакого шума, лишь сумасшедший стук собственного сердца. Такого жалкого и слабого сердца, позволившего себе пуститься в позорный галоп, разгоняя кровь совершенно не туда. — Так лучше? — спрашивает Гоголь, отстраняясь, но не разрывает рук, а совсем наоборот, сплетает их в замок. Наверное, стоит хоть для приличия соврать, что это только чтобы Федя вновь не замёрз, но Коля врать не любит. Ему просто нравится держаться за руки. Федя лишь кивает, поспешно отворачиваясь, а Гоголь думает, что Достоевский и правда очень сильно замёрз. Вон, уже всё лицо от ветра покраснело.

***

Автобус всё же починили, и до Волгограда удалось добраться без происшествий. Только добраться, потому что потом всё снова пошло не по плану. Во время экскурсии по городу Коля с Дазаем подружились с парнем, раздающим листовки в костюме ламы и даже успели сделать фотки в этой самой башке несчастного животного. Когда они обедали в кафе, где так же продавали вино, Рампо возмущался, что всю еду уже выбрали за них, и что самое страшное — не дали десерта. Дошло до того, что Эдогава даже попытался пробраться на кухню и украсть кексы, а Накахара поддержал его, пытаясь стащить бутылочку красного. В конце концов, классную руководительницу удалось уломать на тортик, но Чуя так и не получил вина, просидев весь оставшийся обед с кислой миной и кружкой чая. Ближе к ночи группа горе-путешественников завалилась в гостиницу. — Коля, куда ты уже понёсся? Нам сюда. — Достоевский, прекрасно ориентируясь в непонятно как разбросанных номерах, приложил выданную карточку к замку. Дождавшись зелёного огонька, с лёгкостью открыл дверь, пропуская сгоравшего от нетерпения Гоголя вперёд. Дверь захлопнулась, и парни остались в полутьме гостиничного номера. — Федюш, у нас номер бракованный. — сказал Коля, уже успевший раз пятьдесят нажать на выключатель. — Света нет. — Отойди, дурашка. — Федя легонько толкнул друга в бок, заставляя подвинуться. В маленький коридорчик, переходящий в спальню, свет от ночного города просачивался только через единственное, но большое окно. Немного поломав глаза, Федя быстро разглядел отверстие в выключателе, идеально подходящее для карты. Именно её Достоевский туда и засунул, а после нажал на выключатель ещё раз. Номер наполнил приятный свет от наконец включившихся ламп. — Вот это хоромы! — восторженно воскликнул Николай, пулей забегая в спальню. — Тут две кровати! Столик даже есть! И телевизор! Шкафчики! — Гоголь принялся открывать всё, что только можно(и нельзя), заглядывая во все углы. — Офигеть, холодильник в шкафчике! Холодильник, Федь, представляешь?! А ещё тут бокалы, электрический чайник… И два пакетика чая! Фёдор стоял, оперевшись о стену и с нескрываемой улыбкой следил за бурной реакцией Коли. Радуется, как ребёнок. Гоголь унёсся в ванную комнату, и наверное, весь этаж слышал, в какое восхищение его привели малюсенькие тюбики зубной пасты. Изрядно измотанный сегодняшним днём, Фёдор плюхнулся на кровать. В номере тепло, да и одеяло явно хорошее, даже Достоевский не замёрзнет. Это немного расстраивало. Если бы здесь было холодно, они с Колей легли бы в одну кровать, прижимаясь друг к другу, ведь так теплее. Достоевский мог бы дождаться, когда Коля уснёт и без опаски разглядывать его. А ещё он бы целую ночь был укутан приятным карамельным запахом Гоголя. Но всё портила хорошо работающая батарея, а других достойных оправданий для предлога поспать вместе Федя придумать не мог. …И о чём он только думает?! Он — Фёдор Достоевский. Холодный, рассудительный, сдержанный, позволил дурацким чувствам заполнить его мозг. Самому противно, насколько он стал жалок. Даже мысль о невзаимности не помогает. Ещё и этот случай сегодня… Феде казалось, что он ещё ощущает теплые прикосновения Колиных губ на руках. Что это вообще было? Гоголь же сделал так специально, правда? Хотя, вряд-ли это что-то значит. Коля наверняка уже забыл об этом Пару минут неожиданно притихший Гоголь не подавал признаков бурной жизни, и Федя уже начал волноваться. Как говорится: «Если ребёнок не шумит — жди беды», и в случае с Колей это всегда было правдой. Достоевский уже хотел проверить, не решил ли Гоголь стать шпионом и пролезть в вентиляцию, но тот вдруг влетел в комнату, чуть не запутавшись в собственных ногах. — Федь, там тусовка намечается! — радостно сообщил он, заваливаясь рядом и сунув свой телефон прямо в лицо другу. Фёдор молча принял мобильник в радужном чехле. На экране высвечивалась переписка группы двух классов, из которой сам Достоевский вышел сразу же после её создания. — Дазай и Ацуши зовут всех к себе в номер после отбоя! — нетерпеливо протараторил Гоголь. — Ага, вижу. — Пойдём? — Иди, если хочешь. — садясь на край кровати, равнодушно пожал плечами Фёдор. — А ты? — Я не пойду. — Ну Фе-е-е-еденька! Давай сходим! Пожалуйста-пожалуйста! — Коля пристраивается напротив и смотрит в душу, сложив руки в молитвенном жесте. — Иди один, раз так приспичило, я тебе зачем? — закатывает глаза Фёдор, уже собираясь как-нибудь увильнуть от разговора, а то эти щенячьи глазки в последнее время действуют, и явно не в пользу Достоевского. — А я только с тобой хочу. — серьёзно говорит Коля. — Без тебя мне делать нечего. Федя фыркает, словно Гоголь как всегда сморозил какую-то ерунду, но внутри разливается приятное тепло. Без него он не хочет, значит. — Ладно, уговорил. — вздыхает и сдаётся Достоевский. — Ура-а-а-а! — Коля вновь толкает Фёдора на кровать, крепко обнимая. — Ты самый лучший! Елена Вячеславовна очень дотошная и чересчур правильная, поэтому даже своих взрослых подопечных собирается укладывать по режиму. Уже в девять вечера прошлась по всем номерам, проверяя, на месте ли школьники, заверив, что всю ночь будет на пару со второй классной руководительницей патрулировать коридоры. Но кого это остановит. Проводив Елену Вячеславовну за дверь, попутно клятвенно обещая сидеть тихо, Фёдор и Коля выждали ещё двадцать минут, прежде чем тихо прошмыгнуть в коридор. Комната Дазая и Ацуши находилась близко, и добрались они туда быстро. За дверью с номером 69 уже раздавался приглушённый смех. Коля постучался, и дверь тут же распахнулась, будто только их и ждала. — Привет! Проходите быстрее. — добродушно и немного неловко улыбнулся Накаджима, пропуская их внутрь. Номер был в точности такой же, как и остальные. Свет выключен, лишь ночники создают особую атмосферу. Пришли почти все. Рампо по-хозяйски устроился на крутящемся кресле, уплетая чипсы. Эдгар, который сюда явно только из-за Эдогавы и пришёл, социофобно жался к своему парню. Йосано мило беседовала с какими-то девушками из параллельного, чьи имена Фёдор не знал. Даже Чуя и Акутагава пришли. И если Накахара прекрасно проводил время, всем существом игнорируя мельтешащего рядом Дазая, то по лицу Рюноске как всегда непонятно, он просто не выспался, хочет всё здесь взорвать, или просто представляет, как будет пересчитывать кости Тачихаре, который так подозрительно крутится вокруг Гин. Хотя, стоило Ацуши подсесть рядом с местным готом, протягивая кулёк инжира, Акутагава неуловимо смягчился, немного расслабившись. — Наконец-то! — заметив пришедших, воскликнул Осаму. — Можно начинать! — Что начинать? — Фёдору уже не нравится этот взгляд Дазая. Он до добра не доведёт. Подтверждая догадки, Осаму достаёт из-за шторки пустую бутылку. Ребята заметно оживляются, предвкушая весёлую ночь. Даже Коля отвлекается от профессиональной кражи чужих чайных пакетиков. — Только не говори… — Играем в бутылочку! — под общий шум оглашает Осаму. — Серьёзно? Это всё, на что способна твоя тупая башка? — фыркает Чуя. Он, как и Фёдор, совсем не разделяет всеобщего интереса. — Можешь не участвовать, если так боишься. — улыбается Дазай. — Или ты просто не дорос до взрослых игр? Эх, жалко, что Чуей так легко управлять. Стоит упомянуть его рост, и всё. — Чего вякнул?! Ещё посмотрим, кто первый сбежит! Накахара попался на этот крючок, усаживаясь в уже образовавшийся кружок. Фёдор замечает, что глаза Осаму загораются. Ну конечно, наконец-то появилась возможность поцеловать Чую. Достоевский даже уверен, что всё придумано ради этого. Федя хотел бы мысленно высмеять Дазая, вот только у самого на любовном фронте всё тоже не очень. Фёдор мог отказаться. Уж лучше недельку послушать о собственной трусости, чем обмениваться слюнями с малопривлекательными особами. Но он почему-то молчит. Может, потому что Коля уже сидит в кругу школьников. Это неприятно. Ясное дело, Фёдор не может обижаться на Колю. У него нет никаких отношений, что мешает ему поиграть? Но противное чувство копошится где-то в груди, и Достоевский тоже присоединяется к другим, не обращая внимания на удивлённый взгляд Осаму. — Вот это да. Я думал, тебя год уговаривать придётся. — довольно щурится Дазай. — Хватит языком чесать. Он тебе для другого пригодится. — спокойно отвечает Фёдор, даже не взглянув на Осаму. Тихий смех прокатывается по комнате, а Дазай откашливается, привлекая внимание. — Правила суровые, сразу предупреждаю. Только в губы. Перекручивать нельзя, только если попадёте сами себе. Тех, кто струсит и откажется, ждёт наказание. — в карих глазах пляшут черти. — Начинаем! Фёдор только сейчас понимает, что собственноручно подписал себе смертный приговор, но отступать слишком поздно. В какой-то степени ему повезло, крутить начала сидящая рядом с ним Йосано, а значит, Достоевский будет последний в кругу. Если конечно горлышко не покажет на него раньше. Йосано и элегантная рыжая девушка. Вроде бы, её зовут Коё. Школьники возбуждённо гудят, явно довольные. Никому не хочется смотреть на целующихся парня и девушку, слишком скучно. Акико не медлит ни секунды, Коё тоже. Без тени смущение девушки целуются, можно даже сказать, что очень страстно, особенно для незнакомых. Вот только в последнем Фёдор совсем не уверен. Ход Ацуши. Тот заметно нервничает и уже краснеет. Кёка. Стоит горлышку остановиться на ней, она моментально покрывается румянцем, и даже вечно спокойное лицо в секунду выражает множество эмоций. — Ну давай, Ацуши, не робей. — тихо посмеивается Дазай, внимательно следя за Акутагавой. Тот не играет, так же, как и Эдгар с Рампо. Не то чтобы Акутагава отказался, просто все объективно решили, что ему участвовать не стоит. Рюноске никак не реагирует, и лишь сжатые в кулаки руки выдают истинные чувства. О них с Ацуши знают только Осаму и Фёдор. И то лишь из-за собственной наблюдательности. Парни совершенно не хотят как-то спалиться, и, будем честны, у них неплохо получается, учитывая уже второй год отношений. Вот только Дазаю очень хочется представления, поэтому он втянул Ацуши в игру раньше, чем тот успел сбежать. Поцелуй их быстрый, смущённый. Лёгкое, секундное прикосновения губ, но ребята засчитывают, сжалившись. Дазаю выпадает девушка. Сладкая улыбка и немного алеющие щёки выдают её радостное предвкушение, а рядом слышно чей-то явно завидующий шёпот. Конечно, ведь здесь почти все мечтают слиться в поцелуе с Осаму. Дазай также лукаво улыбается, и только Фёдор может уловить лёгкое разочарование в лисьих глазах. Дальше Достоевский не особо следит за игрой, поэтому не обращает внимания на то, как Гоголь, отпуская очередную шутку, под общий смех беззаботно крутанул бутылочку… Мгновенно повисшая тишина отдаёт звоном в ушах. Тихое «блять», вырывается само по себе. Кажется, Фёдор матерится впервые. Горлышко смотрит на него. Чёрт, только не это. Только не так. Не здесь, не сейчас. Все взгляды устремлены на них, но Коля этого не замечает. Он неотрывно глядит в лиловые, непривычно широко распахнутые глаза друга, и не может пошевелиться. Внутри загорелось что-то, ладони вспотели, а сердце забилось так, что из соседнего номера слышно. Гоголь думал, что готов ко всему. Ошибался. Поцелуй, это же просто действие, ничего такого, но с Федей же нельзя вот так… Он ведь другой, особенный. — Давай, давай, давай! — подбадривают ребята. Ведь знают, что они просто друзья, хоть и зовут голубками. Вот и взвились так, многие же тут сводят их за спиной. А Коле иногда очень хочется, чтоб не выдумки одноклассниц это были. Хочется, чтобы правда, как в фильмах тех иностранных, которые у них не показывают. Побеждая оцепенение, Гоголь подвинулся ближе. Фёдор тоже подаётся вперёд, закрывая глаза и слегка приоткрывая губы. А щёки его, обычно бледные, сейчас очаровательно алые, и точно не от мороза. Может, жарко ему? Температура поднялась? Федя ведь и заболеть мог, ему же всё время холодно… Глупые мысли лезут в Колину голову. Да он тоже заболел похоже. Самому ведь дышать нечем, жарко. Ещё и руки потряхивает, точно бронхит какой-нибудь. Тянуть больше нельзя. Коля быстро, словно в холодную речку прыгая, преодолевает оставшееся расстояние, и аккуратно накрывает обветренные губы своими. Толпа шумит, кричит что-то. Смеются, радуются, издеваются может, не ясно. Для Коли это всё ушло на второй… Нет, на тридцатый план. Он вдруг забыл про ребят, про всё вообще. Утонул с головой в новых, до безумия приятных ощущениях. Можно было сразу отстраниться, всё равно зачтут, но Коля не смог. Затянул поцелуй ещё ненадолго. Очень хотелось обнять Федю, притянуть ближе и не отпускать, а целовать снова и снова, пока кислород не закончится. …А он не закончится, ведь дышать можно, Федя рассказывал… Оказывается, разрывать поцелуй ещё тяжелее, чем начать, но Гоголь отстраняется, с сожалением отрываясь от губ, возвращается на своё место. Школьники галдели, невероятно довольные. Кто-то даже аплодировал, осталось только начать букеты кидать, ей-Богу. — Ну что, как ощущения? — ехидно спрашивает Дазай. — Понравилось небось? Ещё как понравилось. Игра идёт дальше, и вот уже Чуя крутит проклятую бутылку, а Коля всё пытается найти лиловые глаза, встретиться с ними, но Фёдор будто специально прячется, фокусируясь на чём угодно, кроме Гоголя. До Достоевского очередь не доходит. В какой-то момент он просто встаёт и уходит, ссылаясь на плохое самочувствие. Вслед ему даже шутки не летят, и правда выглядит не очень. Бледный, как стены в медпункте. Поэтому Коля бежит следом. Оказывается в коридоре на несколько секунд позже, но Федя уже исчез. Не ждал его, и это уже плохо. Гоголь не мог похвастаться особыми умственными способностями, но почему-то догадался, где искать друга. Им запретили выходить на балкон, да и холодно уже, но всё же. — Так и знал, что найдёшь. — даже не оборачиваясь на хлопок двери, говорит Достоевский. — Не холодно? — Нет. Холодно. Очень. Поэтому и пришёл сюда, здесь никто искать не станет, особенно его, любителя свитеров, батарей и Колиных объятий. Никто, кроме Гоголя. Николай хмыкает, явно не поверив. Фёдор слышит его шаги, шорох, а потом на острые плечи ложится тёплая кофта. Достоевский благодарно укутывается в отданную вещь, вдыхая карамельный запах. Неловкая тишина затягивается. Коля встаёт рядом, свесившись с перил. Сотни огоньков, вывесок круглосуточных магазинов, машин и людей, торопящихся домой или на ночную смену. Гоголь любит придумывать судьбы случайным прохожим. Кому тот парень нёс цветы? Любимой бабушке на юбилей? Сестре, наконец приехавшей в гости из столицы? Подруге, с которой рассорился? Столько вариантов. Намного легче размышлять о жизни других, чем разбираться со своей. — Федь, а всё-таки зря ты на балкон вышел. Простынешь. — А мне воздухом подышать захотелось, свежим. — так и не удостоив Колю даже мимолётным взглядом, говорит Достоевский. И с комом в груди справиться как-нибудь. Наедине желательно. Что-то не так, неправильно. Гоголь чувствует, но понятия не имеет, как исправить, как убрать это напряжение. — Знаешь, Федь, вот я целовался ведь раньше. — зачем-то начинает он, сам не до конца понимая, как и что говорить. — С Наташкой и Соней, помнишь? О, как же не помнить. Достоевский прекрасно помнит, во всех подробностях и красках, а особенно отчётливо своё желание подкараулить этих девушек где-нибудь в тёмном переулке. Как можно было придумать такое на 14 февраля… — Допустим. — Ну вот. — неловко почесав затылок, выдыхает Коля. — Я когда с ними целовался, ничего и не чувствовал особо… Не понимал, что все в этом находят такого сакрального… А сегодня вдруг так жарко стало, в голове пустота, и ещё в животе что-то… — Я же говорил, не нужно было тот чебурек есть. — вдруг перебил его Федя, как-то нервно забегая глазами. — А ты всё заладил: «Ничего не будет, не будет». Пока Коля не успевает понять, при чём здесь вообще тот несчастный чебурек, который он всё же съел, Достоевский чуть ли не бросается к двери, уже хватаясь за ручку, но не успевает. — Подожди! — Коля быстро, но бережно хватает его за запястье, разворачивая к себе. Взгляды их наконец встречаются. Кажется, есть только одна попытка. — Я же не про это! Я пытаюсь сказать… Мне только с тобой целоваться нравится, и вообще ты нравишься! Гоголь выпалил это быстрее, чем подумал, и испуганно прикусил язык. У Фёдора начались слуховые галлюцинации? Такое наверное бывает от переохлаждения или стресса. — Правда? — совсем уж беспомощно спрашивает Фёдор, и где-то в глубине сознания обещает как следует отчитать себя за это. — Д-да. — кивает Гоголь, краснея. Федин мозг окончательно выключается, код для взлома оказался очень простым. — Проверить надо. — вдруг говорит он, и возникнувший вопрос в Колиных глазах заставляет смутиться. — Ну, вдруг всё-таки отравление. Наверное, чересчур очевидный намёк. Фёдор приподнимается на носочки, притягивая Колю за ворот рубашки. Тот удивлённо ахает, но тут же расплывается в улыбке, снова касаясь желанных губ. Не стоит оставаться на балконе, но не хочется ждать ни секунды. Завтра всё будет сухим и обветренным, но как же наплевать. У Феди губы отдают клубникой, той самой гигиеничкой, которую Коля дарил. Сладкие, не оторваться. Переплетая руки, Коля не может не отметить, какие они у Достоевского горячие. Так значит, вот как его греть надо. Если что, Гоголь не против такие процедуры по несколько раз в день проводить, ну это так, к слову. Кофта спадает с плеч, и только сейчас Фёдор вспоминает, что они до сих пор на балконе. И видно их, наверное, вокруг фонарей сколько. — Пойдём. — разорвав поцелуй, тянет он Гоголя за руку, подальше отсюда. Похоже, ребята совсем разошлись, уже в коридоре крики слышно, но Фёдору до них нет дела. Все мысли занимает Коля, такой же смущённый и счастливый, как и сам Достоевский. — Кошмар. — выдыхает Федя, стоит двери в их номер захлопнуться. — Ты и раньше у меня из головы не выходил, а теперь совсем не выносимо. Коля только смеётся. Смеётся, и снова целует. Из карманов выпадают украденные пакетики чая, и немного позже они обязательно его заварят. Будут сидеть вместе на кровати, слушая голос Леонида Каневского из телевизора. Коля получит нагоняй от Фёдора, ведь рассыпет крошки от печенья по всей простыни. А на серьёзное: «Вот и спи теперь на крошках», полезет в соседнюю кровать, места там много, и на одной уместятся, Феденька разве будет против?