Любите, дорогие мои

Впервые Алебард задыхался. Это не было похоже на просторные залы королевской резиденции, звенящие от холода; не стояло близко с массивом города во время дождя, каменное нутро которого в эту погоду разбухало и плыло, как живое. Это не напоминало ему даже настороженно застывшие подвалы тюрьмы, вонючие без свежего ветра. Вдох. Выдох. Это была другая страна в его собственной. Если бы всю Зонтопию с блеклыми цветами и запахами собрали в одну точку и предложили почувствовать, это не составило бы и доли того, что он сейчас ощущал. Слишком много всего. Блестит, щупает, прихватывает за губы, хихикает, скрипит на зубах, сластит, оголяется, жмется приторным душком прямо к лицу. Это был бордель. Все головы вокруг него были розовые, а тела открытые и готовые. Они напоминали ему южную кухню, которая неосторожно бросалась громкими специями и красками и быстро забывала обиды тягучими десертами. Никакая зонтопийка из тех заколоченных борделей не смеялась так развязно-хрипло, выпуская из полных губ сладкий дым, и ни одна нормальная женщина не держала свои плечи так широко. Впервые Алебарду нечего было сказать, потому что эти гостьи из убитой глупым правителем страны не знали человеческого языка. Алебарду оставалось только дышать и пробовать им в ответ. Он шел сюда со стражей и досками — чтобы сразу все затоптать, заломать, заколотить, не давая и шанса отбиться. До этого лишь одно накрытие борделя требовало его личного вмешательства — самое первое. Указать, досмотреть, пригрозить, чтобы полные силой и пустые головой стражи не сломали девушкам жизнь, а только проводили до ближайшего монастыря. Та вылазка прошла гладко и тихо — зонтопийки едва ли могли чем-то ответить стуку приговора и вооруженному отряду. Эта пошла не по плану, едва начавшись. Иностранки с крупными, смуглыми бедрами и неприкрытыми даже формально (формальность — чужое для Вероны слово, не имеющее ни смысла, ни перевода на местное наречие) телами смутили и видавшую десятки борделей стражу, и Алебарда, который, оказывается, в этой жизни не видел ничего. В этой обители разврата он впервые чувствовал, что его мало. Среди рабочих и полиции Алебард выглядел и вел себя как первый министр. Над многими головами и даже над забитой фигурой Зонтика он возвышался геометрически верной высветленной башней. Его было видно и слышно отовсюду в просторной и тихой Зонтопии. В этой комнате не было эха, потому что на стенах висел душный мех. От плотного дурмана было тесно. Здесь он был придавлен к дивану картинными изгибами бедер, складками чужих животов, приторным дыханием и скрипящим латексом на крупных, выпирающих сосках. — Он совсем засмущался. Кто-то сжимает акриловыми ноготками его грудь и жадно припадает к шее, распробывая тяжелый масляный душок, разливающийся по носоглотке и пульсацией оседающий внизу. Алебард пах так, как должен пахнуть искусственный человек. Это имитация живого тела, но живет оно только на работе и пахнет ей же. Мужчина возбуждает их, как безвольный инородный стержень, который приятно испачкать и выкинуть обратно в жизнь потерянным и абсолютно зачарованным маленькой обителью разврата на окраине страны. Он уходит ни с чем. Впервые.

***

— Але… — Алебард, — продолжает за нее другая, и мужчина впервые видит умное выражение лица в этом месте. — Как рыцарское оружие, ставшее рыцарем. — Бу! — первая мягко ежится, как будто ее легонько стукнули током. — Грубое слово. Алебарда — женщина, как ты или я. Ему бы подошло Альберт… Черты их лиц снова разглаживаются и щурятся абсолютным довольством, потеряв недолгий оттенок разума. Веронки злятся и вредничают притворно, в игрушечном формате, но в счастье умеют погружаться с головой и заодно топить в нем случайно подвернувшихся людей. За пушистой дверью подвала неуверенные холодные улыбки и висящее над страной грозовое облако страха, ненависти, зависти и неприятия. Контраст сильный. Алебард понимает, что тем же геометрически выверенным человеком больше никогда не выйдет. На самом деле в розовых черепных коробках этих женщин образования больше, чем у половины Зонтопии. Принц позаботился дать им лучшую земную классику о любви и людях, о сложных отношениях, искусстве, вере, эпохах. Они знают о свободе чувств в Древней Греции, о развитии моды сквозь века, о роли женщины и мужчины в семье, о том, как в здания вкладывают красоту человеческого тела, а в картины — разума. Они видели других королей и болтали с ними без предрассудков, пока те плевались и страшились их внешней глупости и непосредственности. Чистота и открытость миру. Сама человеческая суть. Идеальное демоническое тело, не способное ни нести плод, ни кормить грудью, и божественный разум. Пока Алебард вместе со всей Зонтопией пытается развернуться в узеньком коридорчике идеологии и красиво прилепить вторую пару рук статуе бога, настоящие богини сидят на окраине страны и напитывают подвал едким кальянным духом, порой заманивая местных ребят. После неслучившегося “накрытия” борделя, дверь решили закрыть — изнутри. Иначе вид первого министра среди полуголых женщин вызвал бы у случайного зеваки животный ужас. Секса так и не случилось, хотя в какой-то момент от девственно чистого тела чиновника веронок не отделяла даже одежда. Одна из них чутко принюхалась и ощутила масляный ладан. За длинными ресницами от возбуждения даже закатились глаза. — Священник, значит? По комнате без эха эхом прокатились похожие голоса, вторящие друг другу тот же вопрос. — Мы твоего божка однажды видели, пугливый такой мальчик. — Как ты. — У нас тоже был свой божок, а потом закончился вместе с вертушкой своей. Так Алебард узнал, что в Вероне тоже был своеобразный айдол, убежавший по глупости и недальновидности и оставивший после себя осиротевшую страну. — Вы своего мальчика держите, чтобы так же не убежал, — губы девушки приблизились к мочке чужого уха, и первосвященник услышал самое большое откровение, какое только можно услышать от мудрейших существ в карточном мире. — А то они все глупые очень. Прошлый Алебард возмутился где-то внутри, пока нынешний отпираться не хотел, второй день как подчиненный новой религии. Женщины заманили его играюче и со знанием дела, пока он месяцами корячился над новыми проектами и речами для усиления веры в великого зонтика. Так уж Зонтик стоил всех этих сил? Этим девушкам ничего не мешает выйти прямо сейчас из подвала и захватить власть, но их интересы не настолько мелочны, а интересов господина Алебард не знал до сих пор. Сначала это казалось продуманной завесой тайны, а потом в кипящей рутине думать об этом времени не было. Теперь неприлично очевидные и грустные выводы лезли ему в голову, и, чтобы их заглушить, он все же игрушечно возмутился в защиту Зонтика. Последнее окончательно лишило всех настроения заниматься сексом. Вместо этого у них сложились долгие увлекательные дебаты о религии, правителях, власти, и, конечно, Алебард проиграл. Веронки тогда искренне радовались, будто бы не знали итога заранее.

***

В следующий раз Алебард выходит на службу с мутным взглядом, припухшими от поцелуев губами и расслабленными плечами. Публика больше не резалась о его острый прищур и симметрично сложенные пальцы, присматриваясь к нему любопытно, но затравленно. Как зверь, которому впервые дали ласку. Таким был и сам Алебард, придя в подвал на окраине страны, чтобы выгнать оттуда проституток. Если бы он тогда знал, чем все закончится, то не приближался бы и на версту. Натравил бы туда вооруженный до зубов отряд отморозков, а лучше смертников, пообещав им смягчение приговора. Не оставил бы от этого места ни лоскута розовой обивки, окрасив ее в темно-красный. Он бы испугался. Теперь же он возводит к народу ладони, сытые от счастливых касаний, и говорит только одно: — Любите, дорогие мои.