кто вы

Комната, в которой Дима очнулся, была ему незнакома, слишком белые обои, яркий свет, и несколько незнакомых людей, что окружали его, — они не подходили близко, смотрели издалека, передвигались тихо и медленно. Дима нахмурился, здесь не было никого, кого он знал, — в воздухе висела напряженная тишина, липкая и тяжелая. Высокий парень, с крашеной челкой, банданой на лбу, с добрыми взволнованными глазами, улыбнулся во весь рот, приближаясь к Диме плавно, аккуратно, так словно перед ним дикое животное. Дима не казалось, что ему придется защищаться, но он все ещё понятия не имел, что происходит. — Диман, ты как? Парень щурится, руку на плечо кладет, сжимает пальцы, так что почти больно, да только Дима возмущаться не думает, — комната не оказывается ни больничной палатой, ни каким-то страшным полуразрушенным складом, куда его могли занести очередные сьемки госта, это обычная, просторная, светлая комната. Эти люди не оказываются медперсоналом, они совсем не похожи на сумасшедших, что встречаются на заброшках, — эти люди опрятные, держатся уверенно, хотя и выглядят взволнованно. Дима поднимает глаза к лицу высокого парня в бандане, смотрит внимательно и спрашивает серьёзно. — Кто вы? Парень теряется, руку с плеча убирает, отступает резко и оборачивается на друзей, — Дима не следит за их переглядками, он рассматривает комнату, вслушивается в звуки, которых не так уж и много. Дима ловит напряженный взгляд парня, что стоит у самой двери, вжавшись в косяк, так словно ему не особо хотелось тут находиться, — он выглядел самым молодым, с шоколадной кожей. Этот парень определённо был чертовски красив. Третий в их небольшой компании парень в очках, ниже ростом и больше в обхвате, Дима проводит по нему взглядом едва останавливаясь. Дима не может вспомнить ни одного из них. — Да, ладно вам парни, — едва ли живая уверенность в голосе парня бьется о Димин мозг, разлетается на сотни осколков, голова ноет от тупой боли. Парень у двери вздрагивает, взгляд отводит, так словно все это его вина, — Дима искренне в этом сомневается. — Не может быть такого, чтобы Диман и своего лучшего друга забыл. Меня-то ты помнишь? Дима смотрит на него в упор, разглядывает лицо, ловит блики в очках, ведет взглядом по телу, — этот человек ему абсолютно не знаком. У парней в глазах надежда, едва заметная, едва живая, но горящая, обжигающая, Диме совершенно не хочется убивать её, гасить огонь, но и врать он не собирается, — в его голове одна единственная мысль, какого черта? — Я понятия не имею, кто вы, парни. Их лица пустеют, покрываются тенью, парень в очках, хмыкает, нервно жует губу, перебирает полы футболки, — Диме его жаль, но ничем помочь он не может, как минимум ему тут помощь нужна куда больше. Парень в бандане качает головой, сгоняет мрак с ресниц, дождевые тучи с глаз и вскидывает голову в сторону паренька, который до сих пор хранил молчание, — смотрит на него несколько секунд, в глазах прыгают задорные черти. Парень приподнимает брови и вздрагивает, но не успевает сказать хоть что-то, прежде, чем парень в бандане возвращает внимание к Диме. — А что насчет Эмиля? Его помнишь? Парень шумно выдыхает, втягивает шею в плечи, и не смотрит на них совсем, мнется на месте, не решается подойти слишком близко, но несколько неуверенных шагов к Диме делает, — он выглядит совершенно хрупким, аккуратным, неловким. Этот парень определенно был во вкусе Димы. — Меня тем более не помнит. Дима на Эмиля смотрит, рассматривает во все глаза, облизывает буквально, взгляд отвести не может, — этот парень притягательно прекрасен, в мешковатой толстовке, в обтягивающих джинсах, с растрёпанными кудряшками на макушке. Дима многое отдать готов, чтобы пальцы в темные волосы запустить, — образ Эмиля завораживает так сильно, что Дима совершенно не замечает усилившуюся головную боль, не замечает, как сгибается пополам, хватаясь за виски. Эмиль весь мокрый, улыбается во весь рот, смеется, говорит что-то совсем неважное, — Диме его схватить хочется, утащить подальше от посторонних глаз, согреть, и он это делает. Хватает за талию прямо перед камерой, трясет Эмиля, что-то крича и сваливает, смеется заливисто и чувствует себя самым счастливым на свете. А Эмиль пальцами в плечи впивается и не отпускает, только смотрит долго, пристально и так нежно, что дыхание спирает, останавливается, сердце стучит в ушах, — Дима думать едва может, он пальцы покрепче сжимает, чтобы не уронить, не отпустить случайно. Дима себе позволить такого не может. Дима шумно вдыхает, головой в согнутые колени упирается, дышит прерывисто, боль растекается по черепной коробке, спускается к шее, укрывает плечи и тянется вниз, — болезненный стон вырывается раньше, чем он успевает понять и остановить его. Парни рядом взволнованно шипят, и не знают, за что хвататься, а Дима их не слышит, — у него перед глазами только Эмиль, его Эмиль. В клубе народу неприлично много, музыка в ушах грохочет так, что Дима своих мыслей не слышит, в его руках стакан с чем-то, что определённо горит, — Дима не видит лиц людей вокруг, они смешиваются в одно большое пятно. Дима четко видит Эмиля совсем рядом, так что руку протяни и коснешься, — и Дима тянется, к себе прижимает, носом в волосы упирается, запах шампуня смешанного с алкоголем вдыхает и улыбается как сумасшедший. Дима к себе Эмиля прижимает, целует в висок, шепчет в ухо, едва ли Эмиль его слышит, но никого это не волнует, — у Димы на руке кольцо, странное, гладкое, сверкающие в свете прожекторов. Дима хмыкает и снова Эмиля в висок целует. Так правильно и нежно. Дима пропускает момент, когда снова оказывается прижат к кровати, как гам голосов становится громче, как головная боль медленно поднимается вверх, отпуская плечи, шею и скрываясь где-то в глубинах мозга. Дима не разбирает слов, не слышит разницу между голосами, но четко отличает нервные ноты во вскрике Эмиля, тихом, едва слышном, но для Димы самым ярком, четким и важным, — Дима хочет его успокоить, прижать к себе, уткнуться носом в темную копну волос. Дима сжимает ласкан пиджака Эмиля, притягивает ближе к себе, дышит в губы, усмехается и чувствует, как тепло растекается в груди, — Эмиль замирает, дышит прерывисто, поверхностно, смотрит глаза в глаза, губы облизывает и почти смеется. — Попался, сучок, — у Димы мед на губах, сладость на языке и желание поцеловать в горле, — у Эмиля нервный смешок на губах, дерзкий ответ на языке и неверие в горле. Дима пальцы покрепче сжимает, чтоб не вырвался, не думал убежать, чтобы не спрятался, — чтобы Дима мог до него дотянуться, наплевав на всех вокруг, прижать к себе и быть самым счастливым. Дима глубоко вдыхает, давится воздухом, кашляет нервно, пытается отдышаться, — головная боль отступает, уступает место щемящей нежности, едва загоревшегося счастья, вот сейчас Дима всерьез начинает понимать, что он забыл что-то чертовски важное. Он отталкивает от себя взволнованные руки, садится медленно, люди вокруг него все те же, только более нервные, испуганные, напряженные, — Дима бегает по ним взглядом, четко вылавливая Эмиля, стоящего совсем близко, так привычно и правильно, что теперь Дима даже не думает. Он тянет руку, хватает за запястье, ведет большим пальцем по нежной коже, — у Димы воздух в легких застывает, он не хочет отпускать эту руку никогда. Парни застывают, смотрят, как Димина рука цепляется за запястье Эмиля, — у младшего в глазах испуг, на кончиках пальцев нервная дрожь. — Я кое-что о тебе помню, Эмиль. Имя слетает с Диминых губ легко, привычно и так тепло, что Эмиль вздрагивает, нервно кашляет и к друзьям своим поворачивается, — ищет поддержки, спасения, защиты. Дима недовольно хмурится, но ничего не делает, он помнит далеко не все, ему бы разобраться получше, пообщаться побольше, прижаться посильнее, — но он продолжает сидеть и наблюдать. Эмиль ловит взгляды друзей поочередно, неуверенно пожимает плечами, поджимает губы и пытается мягко выдернуть руку из Диминого хвата, — сделать это ему Дима не дает, сжимает пальцы сильнее, отпускать парня ему совсем не хочется. Парень в бандане проводит руками по лицу, выдыхает долго, устало и на Диму смотрит делано-недовольно, рассматривает несколько долгих минут и начинает хрипло смеяться. — Ну, хоть Эмильку он помнит. — Это не смешно, Сударь, — парень в очках издает булькающей звук, взмахивает руками, смотрит скептически, брови сводит к переносице, — Дима почти усмехается, ему кажется этот парень очень забавным. — Может и так, но я вот совершенно не удивлен, что из всех людей Диман помнит именно Эмиля, — Сударь соглашается, но смешки по-прежнему слетают с его губ. Парень в очках складывает руки на груди, обиженно дует губы, — Эмиль шумно выдыхает, прикрывая глаза и, выглядит он в секунду очень уж уставшим. — Сударь, Даник, — Эмиль подает голос, дергает рукой сжатой в стальной хватке Димы, привлекая к ней внимание, — Дима не сопротивляется, только хмыкает и смотрит, ему так нравится заново изучать столь прекрасные черты лица. Дима не собирается отрывать взгляд от шоколадного лица, пока это что-то столь не важное, как его память. — Что нам делать-то? — Что-что? Ждать, когда этот идиот все вспомнит, — Сударь разводит руками, его голос легкий, воодушевляющей и задорный, он совершенно не обращает внимания, что этот идиот находится у него прямо под носом и все слышит. — Врачи сказали, что он быстро придет в норму, так что будем ждать. Эмиль кивнул, протяжно выдохнул, его губы скривились в едва ли счастливой улыбке, — от её вида в груди у Димы разлился январский холод, он чувствует неуемное желание заставить уголки губ Эмиля приподняться вверх, осветить мир довольной, теплой улыбкой. Дима мало, что помнит, но точно знает, отпускать руку Эмиля ему ни в коем случае нельзя, — нужно держать уверенно, следить внимательно. — Ладно, Дим, пошли, — Сударь трясет Диму за плечо, тянет вверх, Эмиль без лишних слов помогает устоять на ногах, — смотрит напряженно, следит за каждым движением и пытается улыбаться мягко и дружелюбно. Диме его улыбка греет что-то в груди. — Остальные там не хило волнуются. Дима хмурится, застывает на месте и всматривается в лица всех трех парней, двигаться дальне к людям, которых он не знает, которых видит впервые, не кажется ему чем-то особо необходимым, — Эмиль мнется рядом с ним и неожиданно тянет руку на себя, смотрит на Диму неуверенно. Диме не нравится столь сильная потерянность парня, словно вся его жизнь разрушалась в одно мгновение, словно Дима забыл обо всем, что между ними было и никогда больше не вспомнит, не будет рядом. Дима считает это полной чушью, — быть рядом с Эмилем для него жизненно важно. — Дим, может ты все же меня отпустить? Эмиль дергает рукой сильнее, не теряя надежду вырваться, да только Дима и мысли не допускал руку отпускать, он держит крепко, уверенно, но мягко, не желая причинить боль, — Сударь и Даник наблюдают за ними молча. Их реакция странная, то ли они привыкли к подобному слишком уж сильно, то ли для них это так неожиданно и ново, что Дима хочет узнать, где до этого были их глаза, то ли они боятся вмешиваться. Дима может и не помнит, кто такие все эти люди, не помнит, кто такой Эмиль, большая часть его воспоминаний — белый лист. Но в одном Дима уверен точно, — Эмиль его муж. — Нет. Эмиль возмущенно втягивает воздух, бровь поднимаются вверх, в глазах искорки недовольства, губы кривятся, но он ничего не говорит, только сопит недовольно, — Сударь с Даником смотрят на него предупреждающе серьёзно, от чего Эмиль отворачивается и губы поджимает. Они вываливаются из комнаты в более большую, еще просторнее, ещё светлее, с множеством техники, световых приборов, реквизита, — Дима осматривает комнату, хлопает ресницами и хмыкает, очень похоже на то, чем бы он в действительности мог заниматься. На просторном диване сидело ещё три человека, которые моментально подскочили, стоило им появиться в комнате, — светловолосая девушка нервно перебирала в пальцах браслет на запястье, поджарый парень, выглядящий стереотипным качком с добрыми глазами, и парень с камерой в руках, что нагло усмехался. Девушка подскакивает к ним первой, хватает Диму за плечи, осматривает со всех сторон, крутит в своих маленький ладонях и глазами бегает, — Диме её успокоить хочется, но сказать хоть что-то он не решается. — Ты как, Дим? Ничего не болит? — её голос высокий, дрожащий, неровный, но Диме он кажется привычно-родным. Дима осматривает её с головы до ног, но не узнает в ней ничего, — он не может вспомнить ни её имени, ни какой-либо информации, её лицо ему абсолютно незнакомо. Эмиль за его спиной двигается так, что привлекает Димино внимание, девушка переводит взгляд на парня, улыбается ему ободряюще, да так, что Дима убеждается, что девушка им хорошо знакома, что девушка друг. У Эмиля наряженные плечи, глаз на Диму не поднимает, смотрит куда угодно только не на него, — Дима сжимает его запястье сильнее, хмурится и на девушку взгляд переводит, она ресницами хлопает, взгляд между Димой и Эмилем перемещает резво, за их сплетенные руки цепляется и уголки губ вверх тянет. Она улыбается мягко, нежно, по-доброму, так что Дима на секунду испытывает неуемное желание дернуть Эмиля себе за спину, скрыть от этой улыбки, от этого светлого взгляда. Девушка двигается раньше, чем он успевает сделать что либо, обходит его, приближается к Эмилю, кладет ладонь на плечо, ведет вниз по руке аккуратно, нежно, — у Димы ком в горле встает. Эмиль улыбается ей неуверенно, плечами пожимает едва заметно. — Понятия не имею, Полин. Полина кивает, улыбаться не перестает, Дима брови к переносице сводит, ему отвадить её от Эмиля хочется, но его отвлекают два мужских голоса под самым ухом, ему они не знакомы, — это не Судари и Даник, успевшие стать привычными. — Дима? Он поворачивается к мужчинам, они не кажутся таким взволнованными, как Полина, но все же выглядят чертовски помятыми, — Дима наблюдает за ними, считывает движения, напрягает плечи и так же быстро расслабляется. Эти люди не собираются причинять вреда, ни ему, ни Эмилю. — Это Леша Столяров, — Эмиль переминается с ноги на ногу, оповещает совсем тихо, но все это слышат, все видят, замечают, Дима благодарно кивает, гладит большим пальцем запястье и улыбается уголками губ. Младший розовеет, прячет лица в складке капюшона, — к Диминым пальцам у себя на коже он привыкает непозволительно быстро. Леша протянул руку для рукопожатия, да так, что Диме не пришлось отпускать Эмиля для того, чтобы на него ответить, — его ладонь оказалась крепкой, жесткой и безопасной. — А это Денчик. Ден приветливо растянул губы, взмахнул ладонью, — эти двое выглядели более веселыми, чем напряженными, так, словно вся ситуация было невероятно уморительной. Диме они нравились. Голоса за спиной проникли в сознание совершенно неожиданно, они обсуждали что-то важное, но такое далекое, что Дима не имел ни малейшего желания вслушиваться и разбираться. — Ты напугал нас, братан, — Леша мощно хлопает Диму по плечу, почти достаточно, чтобы Дима пошатнулся, но он уверенно стоит на ногах. Леша выглядит довольным, кивает сам себе и смеется от сморщенного Диминого лица, — дышать рядом с ними становится легче, воздух приятно растекается по телу. — Так, что больше так не делай. Дима кивает, не уверенный, что именно ему больше не стоит делать, обстоятельства потери памяти ему никто не рассказал, — но парней это не особо волнуют, они усмехаются, в глазах у них чёртики, такие, что впору бежать и прятаться. — Мы тебе это обязательно припомним, — Денчик усмехается, его глаза добрые-добрые, но отчего-то Дима не сомневается, что припомнят, да так, что он со стыда сгорит, — Ден кивает Эмилю, в его жесте поддержка и вера в лучшее. — Ребят, — Сударь привлекает всеобщее внимание, движется к центру компании, его взгляд напыщенно-серьёзный, — Эмиль вздрагивает, отступает немного назад, отчего Дима отпускает его руку, для того, чтобы схватить за плечи и притянуть к себе. Эмиль, успевший облегченно выдохнуть, напрягутся ещё сильнее, опуская голову вниз, и дышит через раз, — Дима давит в себе желание уткнуться носом в его волосы, в его груди горячая лава, обжигающий огонь, теплая вода. Все смотрят на них потерянно несколько бесконечно долгих секунд, прежде, чем Сударь откашливается, выводя всех из оцепенения, возвращая себе внимание. — В общем, я думаю, что нам не стоит оставлять Диму одного до того момента, как он все вспомнит. Врачи говорили, что это не должно занять много времени. Тебе, Диман, нужно отдохнуть как следует, а нам создать для него тепличные условия. Все переглянулись между собой, разговаривали глазами, обдумывали слова друга, и Дима не мог принять участие в их молчаливом разговоре, — он не чувствовал себя в своей тарелке, но и не собирался говорить об этом. Эмиль под боком, придавал уверенности, участвовал во всех общих переглядках и выглядел согласным, — так, что Дима просто принял позицию наблюдателя, эти люди определенно хотят ему помочь. — Так вот, — Сударь бьет кулаком по раскрытой ладони, пробегается взглядом по всем и каждому, хмыкает довольно, видя в их взглядах ободрение и продолжает не менее уверенно. — Я думаю, что могу остаться здесь, пригляжу за ним, буду держать вас в курсе событий. Дима прожигающее смотрит на Сударя, ему не нравится перспектива остаться с этим человеком один на один в течение нескольких дней, — Дима хочет провести время с пользой вспомнить, как можно больше все о своей жизни, и единственный человек, который может ему в этом помочь, это Эмиль. Он неосознано стискивает пальцы на плече младшего, да так, что тот морщится и пытается отдалиться. — Эмиль тоже останется, — Дима не собирается отпускать парня от себя дальше, чем на несколько шагов, не то, чтобы остаться без него на несколько дней, — Дима доверяет всем людям в этой комнате, отчасти потому, что им доверяет Эмиль, но оставаться с ними один на один он не готов. Все смотрят на него пристально, долго, так, словно пытаются понять, что он творит, — Дима чувствует, как под его рукой Эмиль буквально каменеет, застывает статуей, прикусывает губу и пытается возразить, едва ли слышно: — Дим, не думаю, что это… — Эмиль, подожди, — Сударь делает к ним шаг, прерывает мягко, аккуратно, так, чтобы никто не дернулся, не сделал ничего необдуманного, — Дима почти уверен, что вся осторожность Сударя направлена на Эмиля. Дима хмурится, недовольно кривит губы, ему не нравится, что Эмиля перебили, когда он определённо хотел что-то сказать. — Братан, кто, как ты думаешь, для тебя Эмиль? В комнате повисает тяжелая тишина, липкая, тягучая, такая, что тяни, не тяни, не вытравишь, такая, что повисает на плечи мертвым грузом, — Диме она категорически не симпатизирует, лицо Сударя предельно серьёзное, такое, словно он не знает ответ на этот вопрос. Так, словно Дима бы стал скрывать что-то столь для себя важное от этих людей, так, словно у этих людей не было глаз, словно они совершенно не видели очевидного, — так что Дима не намерен делать вид, что что-то поменялось, даже если он забыл. — Он мой муж. Оглашающая тишина падает на плечи, бьется об пол, разлетается на осколки с судорожно-уничтожающим выдохом Эмиля, Дима ощущает предельно четко, как его муж дергается, как от удара, как дрожат его плечи. Ничего хорошего это не предвещает. Полина хлопает ресницами, пораженно охает, словно никогда об этом не слышала, — Дима всегда думал, что девушки более догадливые. Дима не обращает внимание на удивленные взгляды, неверующие перешептывания, все, что его волнует, это бледный Эмиль, который продолжает подрагивать и прятать глаза, — у Димы сжимается сердце, реакция у его мужа должна быть не такой, он не должен так сильно переживать что-то подобное. Или же они скрывали свои отношения? На хрена? — Родной? — прозвище слетает с губ неожиданно легко и так правильно, что Дима умиротворенно улыбается, вслушиваясь в бешеный стук своего сердца, — Эмиль только качает головой, краснеет до самых ушей и ничего не говорит. — Охренеть, — Сударь давится словами, трясет головой, словно приходя в себя, его реакция Диме не льстит, она заставляет напрячься, приготовиться к бою, но ничего не происходит, — Сударь резко запрокидывает голову, смеется под всеобщее непонимание, и ловит Димин взгляд почти, что с вызовом. — Ну, что ж, тогда Эмиль остается. Младший обреченно выдыхает, смотрит на Диму снизу вверх взглядом обиженного ребенка, — Дима не чувствует никаких угрызений совести. Если они все это время молчали, пришло время рассказать, чтобы никто больше не смел приближаться к Эмилю без Диминого ведома, чтобы целовать столь прекрасные пухлые губы можно было и в компании друзей, — даже если под возмущенные крики. *** Всю абсурдность ситуации Сударь понимает, когда Дима на полном серьёзе не отпускает Эмиля от себя больше, чем на пару метров, всегда держит его в поле зрения, говорит с ним в непривычно нежной манере и касается, касается, касается, — так, словно ему не хватает физического контакта. И если Эмиль мог контролировать количество прикосновений, убегать, выбираться из стальной хватки, то вот уйти из поля зрения получалось едва ли, — Дима, словно цербер, шел на запах, не отпускал. Сударь, удивленный в первые полтора часа, растерянно наблюдая за всеми этими сценами, позже открыто насмехался над несчастьем Эмиля и угорал в голос от всех нежных прозвищ, от всех недвусмысленных намеках, от всех уточняющих вопросов о том, чего никогда не было. Сударь не мог понять, как Дима, их абсолютно гетеросексуальный Дима, мог подумать, что он, Эмиль, может быть его мужем, даже не парнем, что не сделало бы ситуацию лучше, но стало бы чуть-чуть попроще. Никита стоически терпит возмущенные возгласы Эмиля на все пошлые шутки, на все намеки, на все нежные слова и вопросы, на все прикосновения, переходящие границу дружеских, — Сударь искренне жалеет, что вызвался быть нянькой для потерявшего память Димы, это в его зарплату не входит. Единственная причина, по которой он все ещё продолжает сидеть в офисе, молча пить колу и слушать крики, это разбито-умоляющий взгляд Эмиля, который в одиночку не выдержал бы всего этого, — и немного от того, что Никита не горит желанием гадать, на какой именно поверхности Дима решит завалить Эмиля, потеряв всякое терпение. И для того, чтобы первым увидеть в каком охренительно-забавном состоянии будет Дима, когда память все же решит к нему вернуться. Эмиль врывается в комнату с горящими ушами, со сбитым дыханием, его толстовка сбита, он судорожно оборачивается, поправляет одежду, падает рядом с Сударем, прикрывая глаза, — он выглядит чертовски уставшим. — Можно я ему скажу? — его голос обреченный, он почти умоляет, но прекрасно знает ответ на свой вопрос, — Эмиль напряженно вслушивается в тишину квартиры, кожей ощущая, как Дима шумит на кухне, перебирая имеющуюся у них посуда. — Глупый вопрос, — Сударь сглатывает, отпивает из стакана колу и хихикает, он никогда не думал, что доживет до этого момента, — шокировать Диму сейчас совсем не лучшая идея, так сказали врачи, так считал и сам Сударь, так что Эмилю не остается ничего, кроме как молча подыгрывать в пределе своих возможностей. Эмиль протяжно выдыхает, теряя последние остатки сил, веру в хороший исход и желание жить, — Сударь знает, что будет потом жалеть, представляет, на что подписывается, но искренне хочет помочь младшему хоть чем-то. — Я займу его ненадолго, переведи дух, — Никита усмехается тепло, смотря в радостные глаза младшего, который весь подобрался, прильнул к нему в благодарных объятьях и вскочил на ноги, едва не заваливаясь обратно. — Буду должен, — Эмиль подмигивает, выдыхая чуть спокойнее, и вылетает из комнаты со скоростью пули. — Ещё бы. Сударь поднимается, допивает колу одним большим глотком, потягивается и не спеша направляется на кухню, надеясь застать там Диму и увлечь его на пару часов совершенно бесполезным разговором, несмешными шутками и кое-какими общими воспоминаниями. Они едва не сталкиваются на пороге кухне, в Диминых руках кружка кофе, вкусно пахнущая, горячая и очень манящая, с молоком, что точно говорит, для кого она была приготовлена, — Сударь улыбается против воли, думая, что мелкий тот ещё засранец. Дима ведь не помнит, что Эмиль кофе не пьет от слова совсем. — Йо, братан, — Сударь поднимает пустой стакан, обходит стол, приближаясь к холодильнику, чтобы заполнить стакан очередной порцией колы, — Дима заторможено кивает, смотрит пристально, он определенно хотел увидеть Эмиля. — Эмиль куда удрал? — Никита прикусывает щеку, чтобы не улыбнуться во весь рот, Диман всегда был умным мужиком, сразу прочухал, в чем дело. — Ему нужно немного передохнуть, — Дима хмурится, с кухни никуда не уходит, поворачивается к Сударю лицом, чашку на стол ставит и руки на груди скрещивает. Сударь рад только тому, что его слова заставили Диму остаться, а не идти искать младшего для продолжения их брачных игр. — Ты его совсем загонял. — Я не сделал ничего, что могло бы его утомить, — Дима скалится, почти злится, только Сударь и не думает отступать, он Диму давно бояться перестал, он давно научился различать грани его настроения, и сейчас опасаться смысла нет. Сударь борется с желанием спросить, что именно Дима об Эмиле помнит, что ввело его в заблуждение, что Дима помнил о младшем такого, что посчитал его свои мужем, — Никита уже предвидел, как Дима запрется в монтажерке после того, как все вспомнит, как будет рвать на себе волосы, сходить с ума, как будет недовольно бурчать, что ему позволили вести себя подобным образом. Позволили ему так относиться к Эмилю. У Сударя в голове одна единственная мысль, он смакует её, сдерживает в груди рвущейся наружу смех, — писец нам, но будет весело. — Даже если ты так думаешь, чувак, дай ему передышку, — Дима упирается поясницей в кухонную столешницу, отхлебывает из чашки кофе, который в секунду стал абсолютно бесполезным, морщится, но продолжает пить. Никита качает головой, этот кофе, наверняка, чертовски сладкий. — Разве я не делал так раньше? — Сударь едва сдерживается, чтобы не спросить, как так?, но вовремя приходит в себя, — он проклинает свою жизнь, почему из всех возможных вариантов, Дима решил заговорить именно об этом. И ведь так, — это точно, нет, Диман, ты никогда не разговаривал с Эмилем излишне нежно, никогда всерьёз не использовал ласковые прозвища, никогда не лез к нему, никогда не прижимал его к себе каждые несколько минут, никогда не пытался поцеловать, и уж точно ты, Диман, никогда не пытался завалить его, ни в каких-либо смыслах/ситуациях. Сударь едва держится, чтобы не высказать Диме все, как есть, чтобы спасти их всех от тонны стыда, которая свалится им на голову сразу, как Дима все вспомнит, чтобы сохранить свою психику и Эмилино гребенное сердце. — Нет, ты никогда так не делал, — Сударь качает головой, стискивает пальцы на стакане и не спеша отхлебывает содержимое, его нервы звенят, бьются друг о друга, как стеклянные трубочки. — Так, что я прошу тебя, дай ему немного пространства. Дима застывает на несколько минут, смотрит в пол, Никита слышит, как шестеренки в его голове со скрипом двигаются, прокручиваются и выдают совсем не тот ответ, на который он рассчитывал. — Я был плохим мужем? — Сударь давится колой, закашливается на добрую минуту, поднимает пристальный взгляд на серьёзнейшее лицо Димы и не видит там ни капли веселья, это была не шутка, не насмешка, это был важный и значимый вопрос, на который Сударь едва ли мог ответить. — Прости, что? — Он не носит кольцо, возможно никогда не носил, — Дима сводит брови к переносице и начинает перечислять, бубнит себе под нос, так что Сударю приходится постараться, чтобы разобрать все без остатка. — Он не то, чтобы против, когда я его трогаю, но никогда не прикасается сам. Пугается, если я начинаю напирать. Он вздрагивает каждый чертов раз, когда я обращаюсь к нему, как угодно, кроме имени. Очевидно, я был отвратительным мужем. Димино лицо воплощение печали всего мира, в его глазах шторм, грозовые тучи, на губах неровная линия, кровавые пятна и болезненная улыбка, — Сударь нервно сглатывает, видеть, как тревожные мысли скользят по шестеренкам мозга, добираясь до командного центра, вгоняя Диму в ещё большую апатию. Никита хочет биться головой об стену. — По крайне мере это объясняет то, как Эмиль реагировал, когда я только очнутся, он был уверен, что я не могу его помнить, — Дима думает, я его не помню, но мои чувство невозможно забыть. Сударь молчит, слушает, наблюдает, он понятия не имеет, что должен сказать, чтобы развеять пессимистичные мысли друга. — Это объясняет и то, как реагировали Вы. Этому есть куда более логическое объяснение, братан, думает Сударь, желая, чтобы вместо колы в его стакане было виски, — мы просто чертовски удивлены. *** В итоге Дима отстает от Эмиля, даем ему воздуха, касается меньше, приближается меньше, отпускает от себя, не ходит как ненормально помешенный, — Эмиль начинает выглядеть чуть более живым, улыбается открыто и вдыхает спокойно, полной грудью. Сударь, правда, отчетливо видит на дне его глаз вселенскую печаль, такую, что заливает по горло, топит в боли, забирает последний вдох, — у Сударя дрожь бежит по спине, но хозяин игнорирует её почти, что показушно. Они проводят несколько часов в спокойствии, собираясь на диване, Эмиль подсаживается с краю со стороны Никиты и всеми силами старается не замечать пожирающего, хмурого взгляда Димы, он улыбается Сударю, благодарит за возможность передышки. Диме Никита отдает должное, он не пытается встать и продемонстрировать свое недовольство, не пытается пересадить Эмиля к себе поближе. Дима успокаивается, выдыхает, сидит спокойно, ведет светскую беседу, но все внимание держит на Эмиле, приглядывает, рассматривает, запоминает, — Сударь считает это победой и не вмешивается. Эмиль не пытается занять главную позицию в разговоре, он молчит почти все время, погружается в свои мысли, нервно прикусывая губу, — ему придется жить, зная, что Дима может быть таким. Младший тяжело выдыхает, опуская голову на колени, складываясь пополам, чем привлекает внимание Димы, но он не двигается, не пытается подняться, ничего не спрашивает. Сударь смотрит на них, на двух идиотов, и врубает фильм, не уточняя чужое желание, они оба ему крупно должны. Они просиживают за экраном до самого рассвета, Дима смотрит фильм одним глазом, не запоминая ничего, он наблюдает за Эмилем, который вздрагивает на волнующих моментах, улыбается на понравившихся моментах. Дима наблюдает, как Эмиль заливисто смеется, тычет Сударя пальцем, когда происходящее на экране кажется ему забавным, — ревность грызет легкие, мешая дышать. Дима сжимает кулаки и мечтает оказаться на месте Никиты, чтобы Эмиль улыбался ему, прижимался к нему, жаждал его внимания, — Дима думает, что приложит все силы для того, чтобы Эмиль мог доверять ему снова, так как должен был доверять, когда согласился на замужество. Дима не хочет думать, что Эмиль никогда этого брака и не хотел. Дима хочет успокаивать Эмиля, обнимать, целовать в макушку, быть опорой, каменной стеной, быть единственным, на кого Эмиль мог бы положиться, — но видимо он был действительно отвратительным мужем, раз Эмиль не горит желанием контактировать с ним, даже когда Дима ничего толком не помнит. Когда Сударь предлагает расходиться, чтобы урвать пару часов сна, Дима до последнего выжидает, чтобы успеть схватить Эмиля за талию и затащись к себе в комнату, — ему вежливо указали, что он вполне может считать эту комнату своей. Он был уверен, что на вопрос о том, почему они с Эмилям спят в разных комнатах последует тактическое молчание, — так что Дима его просто не задает. Вот почему Дима не задет вопросов, он притягивает мужа к себе, прижимает близко-близко, зарывается носом в волосы, как давно хотел и решает, что сделает все, чтобы ночи всегда были только такими. Эмиль же вяло дергается, пытается выбраться, но настолько неактивно, что Диме даже не приходится прилагать каких-либо усилий, — оказавшись в кровати, прижатым к теплому телу, Эмиль уже всем существом знал, что проиграл. — Дима, — младший дергается, цепляется пальцами за одеяло, в его глазах слезы, голос едва заметно дрожит. Дима реагирует утробным мычанием, сжимает руки вокруг талии Эмиля сильнее. — Дим, отпусти, а. — Нет. Эмиль протяжно выдыхает, смаргивает слезы, не давая им пролиться, сердце в груди стучит бешеным набатом, сводит с ума своим шумом, Эмиль почти желает, чтобы оно совсем остановилось, чтобы не мучало его, не причиняло боль. — Дим, дай я хоть переоденусь, — Эмиль пробует в последний раз, задерживает дыхание, если ему не позволят сделать даже это, он окончательно потеряет надежду на спокойную ночь, на возможность сохранить хоть какую-то часть своего разбитого сердца. Дима молчит несколько долгих минут, но все же расслабляет хватку, позволяя младшему выбраться из кровати. — Бери моё и ложись обратно. Эмиль дергается, но покорно открывает шкаф с Димиными вещами и переодевается под пристальным взглядом, даже не думая бежать, ему не хочется лишнего шума, ему не хочется делать Диме больно, — Эмиль совсем не хочет уходить. Он заваливается в кровать, Дима обнимает Эмиля, прижимается к нему как можно ближе, дышит его кожей, улыбается уголками рта, медленно засыпая, — Эмиль лежит ещё долго, прежде, чем сон забирает его, с навсегда растоптанным сердцем. *** Наутро Сударь почти плюет на все и желает свалить из этого цирка, но остается, забив болт на свою личную жизнь, чтобы не дать Диме в конец умотать младшего, — Никита никак не комментирует картину, которую видит, когда открывает дверь в Димину комнату. Ему хочется лишиться глаз и заодно сердца, чтобы никогда больше не видеть двух друзей, спящих в обнимку, и не чувствовать раздирающею боль, от понимания, чем все это обернется. Эмиль впервые за долгое время выглядит выспавшимся, даже несмотря на то, что сон его занял от силы несколько часов, — к обеду второго дня Сударь и все Димины друзья так привыкают к мысли, что Эмиль кто-то больше, чем просто Эмиль Иманов. Что он теперь муж известного блогера, что шутки про брачные игры, женушки и похожее дерьмо становятся обязательной частью любого звонка. Они поднимаются наружу больше не скрытые волнением и переживанием, — Эмиль возмущается каждый раз, но считает, что все могло быть намного хуже. Дни тянутся медленно равномерно, Дима дает Эмилю фору, общается с кем-то помимо него, не смотрит враждебно и даже дает уйти почти на целый день, не задавая вопросов, — Сударь ржет откровенно и громко, когда Даник или Леша пытаются привлечь Димино внимание, больше, чем на пару минут. Никита быстро сообразил, что держать Димино внимание на себе можно сколько угодно, нужно лишь временами вбрасывать какие-либо факты о жизни Эмиля, — Дима впитывает их как губка, желая вспомнить как можно скорее. Если бы именем младшего можно было привлечь внимание Димы и раньше, Сударю жилось бы намного легче, — так что и в лишенном памяти Димы есть что-то забавное. Несколько долгих дней спустя, Дима начал впадать в прострации каждые полчаса, Сударь начал всерьез волноваться, нервно ходил по квартире, дергал плечами, прикусывал щеки изнутри, качал головой, — Дима приходил в себя всегда неожиданно и несколько первых минут искал глазами Эмиля. Младший старался держаться поблизости, наученный опытом первого подобного выпада из реальности, когда Дима, очнувшись, вскочил на ноги, пошатываясь, начал кричать и искать Эмиля, — теперь младший всегда держится рядом, закапывает свое сердце, топчет его ногами, не жалея. Эмиль позволяет Диме усадить себя между ног, прижаться грудью к своей спине и уснуть на плече, — Эмиль не двигается, дышит медленно, аккуратно, так, чтобы не помешать. Сударь смотрит на это с осколками стекла на сердце, с лужей крови на губах, с соленой водой на ресницах, — Сударю во сне мерещится, как придется Эмиля из депрессии вытаскивать, как спасать его от самого себя придется, как Диме прописать двоечку все же придется. Сударь подает ему бутылку воды, смотрит пристально, думая, что он может сделать, — Эмиль кивает ему, успокаивает, отпускает отдыхать, сам выглядит едва живым, но улыбается и гонит, мол, нечего им двоим не спать. Сударь неуверенно соглашается и уходит, шуршит в комнате следующие несколько десятков минут и засыпает. Эмиль ощущает неладное, когда Дима судорожно выдыхает, сжимает руки вокруг его талии сильнее, — все тело младшего затекло, бутылка воды опустела наполовину, в телефоне не осталось ничего интересного, а глаза начали закрываться от усталости. Дима дышит в ухо прерывисто, его лоб покрывается потом, мышцы начинает сводить судорога, — Эмиль тянет руку, мягко взъерошивая волосы, желая прекратить Димины мучения. Свои мучения Эмиль больше не считает такими уж важными, это переживет, — и жесткий отказ, и недельное молчание, и боль от осознания, что все в действительности могло быть так. — Дима? Тот не реагирует, вжимается лицом в плечо Эмиля и дышать начинает через раз, — младший тормошит Диму настойчивее, завет громче, — только Дима почти не откликается, в себя не приходит, это пугает, напрягает. Эмиль глотает воздух, выжидает несколько долгих, тянущихся, кажется, целую вечность минут и начинает звать Сударя. В тишине квартиры имя проносится оглушающим криком, Диму оно не будит, хотя и заставляет на секунду напрячься, с третьей попытки Эмиль отчетливо слышит возню в спальной комнате, — через секунду из неё вываливается растрепанный Никита в пижамных штанах, наспех натянутой футболке и с шальным блеском в глазах. — Что? Что такое? — у Никиты сбивается дыхание, он смотрит во все глаза. — С Димой что-то не так, я не могу его разбудить, — Сударь подходит ближе, оглядывает Диму, сверлит взглядом, отмечает бледность, стекающую по щеке слезу, о чем клянется себе молчать, Дима выглядит так, что на него смотреть страшно. — Кажется у него кошмар. Эмиль поднимает бровь, смотрит неуверенно, хмурится и качает головой. — Я не сильно в этом уверен. Сударь хмыкает и берется трясти Диму за плечи, не думая о нежности, — напряжение спадает, когда Дима все же открывает глаза, воздух становится легче, тяжесть на плечах рассасывается и дает им спокойно прикрыть глаза. Пусть и совсем ненадолго. Дима глаза открывает медленно, жмурится, хотя в комнате темно, облизывает губы и глаза поднимает, — Никита в них видит узнавание. — Сударь? — сонный голос, едва различимый бубнеж, — Сударь чуть ли не давится слезами, он облегченно выдыхает, наслаждается голосам прежнего Димы, — Эмиль застывает, не решаясь шевелиться и рушить момент, сердце пропускает удар, чтобы начать биться с невероятной скоростью. — Что произошло? Башка раскалывается. Дима массирует виски, не замечая Эмиля в своих объятьях, не замечая их странного положения тел, не замечая вообще ничего, кроме бешеного взгляда Сударя и головной боли, — Эмиль гадает, как лучше всего дать Диме понять весь спектр неловкости их положения так, чтобы шокировать не слишком сильно. — Я расскажу тебя все по порядку и в красках сразу, как ты отпустишь Эмиля из своих лап, а то он сейчас задохнется, — Сударь хихикает, наблюдая, как Дима непонятливо хлопает глазами, поворачивает голову, оказываясь нос к носу, непозволительно близко для обычных друзей, с Эмилем. У Димы уходит секунда, чтобы расцепить руки и отпрянуть, резко и быстро, он пытается отползти, но за ним спинка дивана, которая прерывает его побег, — Эмиль криво улыбается и встает, лишается ощущения Диминой кожи, теряет его тепло и свое сердце. Эмиль виновато пожимает плечами, смотря Диме в глаза, он тут совершенно не при чем, Дима же спокойно выдыхает, — младший ожидает, что Дима скривится, когда поймет, как близко он был к Эмилю все это время. На его счастье этого не происходит. — Кажется, теперь ты справишься и без меня, — Эмиль усмехается, хлопает ладонью по плечу Сударя и подмигивает заговорчески и быстрым шагом исчезает за углом комнаты, натягивает кроссовки и закрывает за собой дверь. Сударь провожает его взглядом, молчит, пока не слышит хлопка, и тяжело выдыхает, опуская голову себе на руки, — у Никиты предчувствие долгого тяжелого разговора. — Сейчас будет капец как весело, брат. *** Дима пребывает в шоке после первых нескольких минут рассказа, закрывает глаза, обреченно стонет, не желая слышать больше ни слова, он не может представить, что, Дима Масленников, настоящей мужик, стопроцентный натурал зажимал по углам Эмиля в течение нескольких дней. Он не просто зажимал Эмиля, он считал, что имеет на это полное право, он считал, что заслужил это долгими годами отношений, заслужил этого печатью в паспорте, — он буквально не отлипал от младшего, он не тянул его к себе, целовал его, буквально сразу после того, как велел засунуть ему эти чувства, как можно глубже, если Эмиль хочет остаться в команде. Дима едва справляется с накатывающим на него истерическим смехом, — он не ощущал себя таким мудаком уже очень давно. — Как мне теперь ему в глаза смотреть? — Дима не ждет ответа, он ладонями с силой по лицу проводит, он чертовски рад, что не помнит большую часть из того, что делал последние несколько дней. Он не признается даже самому себе, что желает их помнить, желает помнить тепло Эмилиной кожи, запах его волос, мягкость губ, — это то, что он никогда не позволит себе в трезвом уме. — Ты вляпался в то еще дерьмо, — Сударь хмурится, чувствуя нарастающее где-то в задворках мозга беспокойство, он тянется к телефону раньше, чем успевает это понять, ему нужно сделать хоть что-то, чтобы избавиться от тревоги в груди, от дрожи на кончиках пальцев. Дима кивает, смотрит на Никиту снизу вверх, в его глазах море беспокойства, у самого Димы мольба о помощи, которую никто оказать ему не в силах, — это ситуация может разрушить их команду быстро и резко, раздробить как кость, разбить на мелкие кусочки, так что и не склеить, так что если дотронешься, истечешь кровью. Сударь вертит телефон в руках несколько секунд, раздумывая, стоит ли сеять панику или стоит повременить, дать Эмилю время перегореть, успокоиться, прийти в себя, — Сударь думает, прикусывает язык, на Диму внимания не обращает. Никита на полном серьёзе собирается гнать Даника к дому Эмиля, о каком спокойствии младшего может идти речь, когда его чувства растоптали дважды за какую-то неделю. Сударь сжимает кулак, Эмиля вообще нельзя было отпускать, — он набирает номер, не замечая вопросительного взгляда Димы. Даник поднимает трубку после пятого гудка, нервы Сударя стальные канаты, натяни ему немного, и порвутся, рухнут на землю, снося все на своем пути. — Сударь! — Даник, просьба есть, — Никита отворачивается, чтобы не чувствовать на лице прожигающий взгляд Димы, ему некогда объяснять. — Дима все вспомнил. — Это ведь хорошо? — неуверенность разит от голоса Даника, он поджимает губы, не совсем понимая, отчего у Сударя такой убитый голос, едва живой, хриплый, уставший, взволнованный. — Да, конечно, — Сударь задерживает дыхание, голос его подводит, начинает дрожать, выдавая с потрохами панику, что бурлит у него в сердце. Эмиля нельзя было отпускать. — Только я не поэтому звоню. Проверь Эмиля. Даник на той стороне резко выдыхает, Дима тут по правую руку поднимается на ноги, взглядом впивается в лицо и не планирует отворачиваться, он вслушивается в разговор, — Даник чертыхается, он совсем забыл об их небольшой проблемке. — Давно он ушел? — Минут двадцать назад. — Хорошо, он бы не успел многого за это время, — Даник шуршит одеждой, слышится перезвон ключей, звук захлопывающейся двери, — Сударь от грохота морщится. — Я отключаюсь. — Отзвонись потом. Даник сбрасывает, а Никита облегченно выдыхает, хоть тревога из груди никуда не уходит, ему нужно будет позже проверить Эмиля саму, иначе он не сможет спокойно спать. Дима по-прежнему напряженно смотрит Сударю в лицо, его лицо темнее тучи, щеки запали, побледнели. — Сударь, какого черта?! Что там с Эмилем? — Это я и хочу выяснить, — Никита рычит Диме в лицо, терпение, здравый смысл, сопровождающий его в последнюю неделю, начинают предавать, — Сударь больше не может выдержать, это его друзья, его семья, и они ругаются, отдаляются друг от друга. Ещё чуть-чуть и обратно не соберешь. — Эмилька импульсивный парень. Сударь смотрит на экран телефона, судорожно отправляя Эмилю сообщение за сообщением, не получает не то, что ответа, все его сообщения остаются не прочитанными, и последняя надежда в лице Даника медленно гаснет, заливаясь солеными слезами, которыми Эмиль по-любому сейчас давится. Сударь хочет сорваться к младшему сам, убедиться, что он цел, что не сделал что-то невероятно глупое, но у него и тут полно забот. Дима покачивается, он напряжен, мысли путаются, он едва ли может соображать, перед глазами пляска цветом, цвета мелькают растекаются в воздухе, затмевают обзор, мешают думать, шум в ушах поднимается волной, накрывает с головой, — Дима почти падает, вовремя будучи подхваченный Сударем. У Димы перед глазами улыбка Эмиля, счастливый взгляд, когда он выигрывает в прятках, когда справляется со сложным квестом, когда получает приз, — у Димы перед глазами серьёзное лицо, призвание в любви, кривая улыбка, пустой взгляд карих глаз, извинения и напряженная спина перед полной темнотой. У Димы перед глазами испуганный взгляд, скованные движения, невеселая улыбка, — у Димы перед глазами Эмиль, который теперь и прикоснуться к нему боится. — Эй, Диман! — Сударь подхватывает во время, сажает на диван, хмурится, но молчит. Дима массирует виски, пытается избавиться от головной боли, от головокружения, от яркого вида Эмиля на офисной кухне. — Дима, прошу тебя, остановись, — Эмиль улыбается, в моменте забывая обо всех тяжестях мира, обо всей боли, что ему причинили, Эмиль улыбается слишком ярко для того, кто совершенно не хочет, чтобы его касались, чтобы ласкали и любили. Он взлохмачен, прическа испорчена, футболка сбилась на бок, дыхание прерывистое, на лбу выступил пот, только Диме Эмиль кажется самым прекрасным человеком на свете, — красивым, как тысячи лун, великолепным, как северное сияние. — Даже не подумаю, — Дима загоняет Эмиля в угол кухонного гарнитура, прижимается всем телом, кончиком носа ведет по щеке, носу, опускается к губам, подбородку, утыкается в шею, дышит шумно. Дима руки на талию кладет, к себе подтягивает, — улыбается уголками губ и видит, отчетливо и ясно, как все краски с Эмилиного лица сходят, как он перестает улыбаться, как руки его опускаются, так словно он теряет жажду бороться, — Дима понимает. Он пугает Эмиля, в действительности пугает, до ужаса в мышцах, до боли на губах, до слез в глазах, — Дима не может представить, что он сделал, такого, чтобы довести своего мужа до подобного состояния. Разве он не должен был быть добрым, ласковым, нежным? Разве он не должен был сделать Эмиля счастливым? Дима застывает в миллиметре от губ Эмиля, выдыхает медленно, отчего его муж сжимается, прикрывает глаза, готовится к неизбежному, но Дима не находит в себе сил, чтобы коснуться желанных губ. Пусть лучше чуть-чуть испуганный, немного нервный, но на расстоянии нескольких сантиметров Эмиль, чем замкнутый в себе, не идущей на контакт Эмиль, — Дима не хочет лишиться мужа насовсем. Хреновый брак ещё можно спасти, но развалившемуся браку уже ничем не помочь. Дима отступает, прячет глаза, стыдится собственного поведения, — у его мужа даже нет кольца, которое он мог бы носить, говоря всем о том, что занят. Дима почему-то даже не думает винить в отсутствии кольца Эмиля, он не может придумать никакой по настоящему логичной причины, по которой Эмиль может не носить кольцо. Дима выходит на кухню, давая Эмилю пространство, он старательно делает вид, что не слышит облегченного выдоха мужа, — в гостиной его встречает внимательный взгляд Сударя, он наблюдает за ним. Диме отчего-то кажется, что Никита не горит желанием ему доверять, боится за Эмиля, заставляет Диму держать дистанцию. Дима сглатывает и переживает, что Сударь знает об их отношениях больше, чем сам Дима в любое из времен. — Черт, — Дима дыхание задерживает, глаза жмурит и пытается не думать, от воспоминаний в голове каша, боль течет от затылка к шее, совершенно не облегчая его положение, — Сударь дергается, руку на плечо кладет и слегка трясет, на его лице легкая тень паники, губы подрагивают. У Димы нет сил, чтобы его успокоить. — Что такое? — Я вспомнил кое-что, — Дима скалится, качает головой и поднимает полный отчаяния взгляд на друга. Сударь хмыкает, проводит ладонью по бороде, в его глазах добрая насмешка, — Дима даже злиться всерьёз не может. — Кажется, я задавал тебе странные вопросы. Никита мерзко хихикает, запрокидывает голову, его кадык подергивается, мышцы шеи ходят ходуном, смотрит на Диму гаденько, — так что Диме под землю провалиться хочется, чтобы насовсем, безвозвратно, чтобы если захотели, не достали. — О, братан, — Сударь кашляет в кулак, прикрывает глаза на секунду, только для того, чтобы вздернуть подбородок и максимально не похожим голосом, пробурчать. — Я был плохим мужем? И ржем. — Сударь! — Что? — Никита не прекращает смеяться, хватается за живот, смахивает слезы с глаз и на Диму смотрит с насмешкой, — у Димы сердечный приступ, инфаркт, инсульт, он Сударя придушить хочет. Тот, скотина такая, масла в огонь доливает и рядом стоит, бежать даже не думает. — Ты выглядел таким несчастным. Легче не становится, Сударь все ещё смеется в голос, а Дима осматривает помещение, раздумывая, чем этого уродца можно прибить, да так чтобы не палевно было. — Я, правда, думал, что был плохим мужем! — Дима голос свой не узнает, но отчего-то и его на смех пробирает, такой на грани истерического, ему больно осознавать, что все это игрой его помутнённого сознания было, что он неправильные выводы из осколков воспоминаний сделал. Сударь успокаивается долго, дышит тяжело и пытается не упасть в новую волну смеха. — Дима старается ему не помогать. — Я ведь был на сто процентов уверен, что Эмиль мой муж. Даже звучит смешно. У Сударя лицо кривится, сердце сжимается, нервы лопаются, — у Сударя перед глазами разбитый Эмиль, тихий шепот, просьба ничего не говорить, у Сударя на футболке тонны Эмилиных слез, отпечатки его рук и мольба о помощи. Вот только Эмиль помощи совсем не хочет, Эмиль молит о молчании, чтобы Никита не напоминал, ни жестом, ни взглядом, — чтобы Никита забыл этот вечер, так же как его мечтает забыть Эмиль. Чтобы не было никогда жесткого отказа, едких слов, поганого ультиматума. Дима этого не видит, у Димы сердце разрывается от осознания, куда все это ведет, от осознания, что Эмиль ведь не его, — мог бы быть, кутаться в его объятьях, жаться к его боку, но Дима сам от всего отказался. Сам послал к черту, сам потребовал чувства подальше загнать, — Дима права на Эмиля не имеет никакого. На их плечи ложится тишина, мерзко склизкая, каменно тяжелая, такая, что не разбить, не вывести, такая, что причиняет боль, давит своим весом, словно в действительности хочет раздавить, — они молчат, говорить совершенно не хочется. Сударь не уверен, что сможет справиться с собой, что не закричит, не выскажет все, что думает, не ударит в конце концов, — Дима не уверен, что сможет объяснить, что сможет убедить, что Эмиль ему нужен. Сударь на ноги поднимается, телефон в руках вертит, пальцы подрагивают, он звонка от Даника ждет, — Никита едва себя держит, он и думать не хочет, что теперь отношения его друзей будут, как натянутая пружина, потяни ещё чуть-чуть и порвется, обоих по рукам ударит. Дима за Сударем наблюдает, ему сказать хоть что-то хочется, только слова все не находятся, все кажутся пустыми, невесомыми, не значащими абсолютно ничего. — Сударь, я… Дима и сказать ничего не успевает, не успевает обдумать слова, которые могли бы сорваться с его языка, когда телефон в руках Сударя начинает дребезжать, надрываться, — Никита судорожно выдыхает, снимает трубку подрагивающими пальцами, на экране Даник. — Даник? — Сударь хрипит, во рту пересыхает, сжимает телефон до белых пальцев, до треска пластика, — Дима пугается, поднимается с дивана слитным движением, он думать ни о чем не в состоянии. — Сударь, я приехал, — Даник стучит кулаком в железную дверь, жмет на звонок, так что мелодия играет, не останавливаясь, так, что даже Сударю этот звук начинает действовать на нервы. Сударь не слышит ни черта, только сбитое дыхание Даника, надрывистое пение входного звонка, — Сударь не слышит звук битого стекла, не слышит глухих ударов о стену, не слышит уничтожающего крика. Сударь не слышит ничего, а у Даника волосы встают дыбом. — Шумит он жутко, не открывает, возможно, не слышит. — Ты звонил ему? — Да, — Даник останавливается, звуки в трубке стихают, оставляя тяжелое дыхание, Сударь сглатывает, как же он хочет оказаться на месте Даника и самому разрулить ситуацию, — Эмилю нужен кто-то, кому он доверяет безоговорочно, тот, кому не придется объяснять все с самого начала. — Я предложил приехать, прикрылся идеей для ролика, он согласился. Звучал нормально, даже посмеялся над неудачной шуткой. А тут я прихожу и там жесть, что творится. Он звонков не слышит и стука в дверь, видимо, тоже. — Чёрт, — Сударь рукой по лицу ведет, воздух глотает и думает, думает, думает. У него не так много времени, не так много вариантов, и один единственный шанс. — Оставайся там, я скоро буду. — Понял. Никита передергивает плечами, убирает телефон в карман, поднимает глаза к потолку и просит любые паранормальные силы, в которые никогда не верил, чтобы все обошлось, чтобы Эмиль не уничтожил себя, пока Сударь пытается до младшего добраться. Оцепенение сбрасывает резким движением рук, думать получается через раз, ему до Эмилиного дома добраться надо, в себя его привести, сделать что-нибудь, что поможет Эмилю идти дальше, — Дима стоит молча, смотрит выжидающе, хмурится и что-то для себя решает. Дима хватает Сударя за предплечье, тянет в прихожую, толкает к нему обувь, в руки впихивает куртку, забирает ключи от гелика и на ходу натягивает олимпийку, — Дима не обращает внимание на удивленный взгляд Сударя, не слышит возмущений, это не имеет никакого значения. Никита должен как можно скорее оказаться у Эмиля, так что Дима сделает все возможное, чтобы его туда доставить. — Давай, торопись, я подброшу. — Ты уверен, что тебе можно за руль? — Сударь спешит следом, не думает припираться лишней раз, спрашивает, но в его голосе нет ожидания реального ответа, — Дима и не отвечает, потому что, нет он не уверен, только не волнует его это совсем. Проехать пару километров и не вписаться в стол он как-нибудь да сможет. Сударь молчит, не говорит ничего по поводу того, что Диме на глаза Эмилю лучше не попадаться, что Дима помочь сейчас ничем не сможет, сделает только хуже, — но Дима не выглядит, как человек, который собирается бороться, чтобы встретиться с Эмилем, так что Сударь позволяет ему вести машину. Никита думает, что нет ни единого шанса, что он пустит Диму к Эмилю, собрать младшего по кусочкам сейчас едва ли сможет хоть кто-то. Они едут молча, не спеша начать разговор, думая о своем, — телефон звонит снова, когда до дома Эмиля остаются несчастные несколько минут. — Да? — Он меня впустил, — голос Даника пустой, ни нервозности, ни облегчения, только сквозящая пустота, полное безразличие, словно из него выжали всю жизнь. Даник шуршит одеждой, словно старается перекрыть свой голос, — Сударь думает, что Эмиль не в курсе этого звонка. — Он кричал почти двадцать минут, потом все стихло, и он мне открыл. Никит, он никакой… — Мы на месте, — Сударь видит многоэтажку, где проживает Эмиль, чувствует леденящий душу холод от осознания, что ему придется столкнуться с лишённым всех сил Эмилем, — Сударь косится на Диму, тот паркуется и вываливается из машины сразу, как глушит мотор. Никита следует за ним. — Хорошо, чувак. *** Сударь вбегает по лестнице, игнорирует лифт, Дима следует за ним, не отставая, — этажи сменяются этажами, не отличимыми друг от друга, Сударь начинает задыхаться, но не сбавляет скорость. Знакомая дверь встречает их мертвой тишиной, холодным воздухом, удушающей тяжестью, — Дима застывает на краю лестницы, не решается подойти, не знает зачем, вообще пошел за Никитой, почему не остался в машине, только теперь уже поздно об этом думать. Сударь стучит в дверь едва ли различимо, надеется, что Даник услышит, что откроет дверь не Эмиль, что ему выпадет ещё несколько минут прежде, чем придется погрузиться в ураган боли, в шторм из слез и хаос неразборчивых слез. Никите везет, дверь распахивается, на её пороге стоит Даник, бледный, уставший, нервно сглатывающий, с кривой улыбкой, но с неподдельным облегчением в глазах, — а потом Даник видит Диму, и улыбка с его губ слетает, падает на пол, Дима слышит, как бьется её хрусталь, как разлетается во все стороны, как царапает кожу. — Эмиль не выдержит разговора сейчас, — губы Даника едва двигаются, он неотрывно смотрит на Диму, — Дима и не собирается заставлять Эмиля говорить, не собирается идти к нему, не собирается снова топтать его чувства. Дима качает головой, успокаивает Даника только для того, чтобы поймать задумчивый взгляд Сударя, только для того, что Никита схватил его за руку и затолкал в квартиру. — Ему придется. *** Эмиль с самого начала знал, чем все закончится, знал с того самого момента, когда Дима схватил его за запястье, стоило ему открыть глаза, знал с того момента, когда Дима назвал его своим мужем, — в тот момент его несчастное разбитое сердце было выброшено на помойку. Эмиль сидел на диване, у него не было сил двигаться, где-то в квартире ходил Даник, шуршал одеждой, говорил с кем-то, — да только Эмилю было плевать, даже если на той стороне трубки был Дима, Эмиль не хотел этого знать. В комнате была тишина, блаженная, темная, пустая, такая же, как и в тот момент, когда Дима послал его со всеми чувствами, когда попросил забыть разговор и остаться друзьями, — когда Эмиль малодушно на это согласился. Весь шум квартиры в одну секунду стихает, добавляет громкости мыслям в голове Эмиля, — они шумят, сменяют одна другую, насмехаются, язвят, стараются ударить побольнее. Эмиль позволяет все, ему не хочется бороться, — он слишком устал. Эмиль слышит шум из прихожей, различает голос Сударя, бубнеж Даника, скрежет пола, возмущенное шипение, — Эмиль хмыкает уголками губ, но даже не думает подниматься, идти к друзьям, разбираться в ситуации. Даже если они решили притащить сюда Диму, если они хотят заставить их поговорить, — Эмиль выдержит это, выслушает все до последнего слова, согласится со всем и попросит оставить его одного. Они ведь взрослые люди. — Это плохая идея, — Эмиль слышит хрипловатый голос Димы, он доносится до усталого сознания с опозданием, Эмилю приходится напрячься, чтобы услышать ответ, чтобы разобрать слова на звуки. — Хорошая идея, — Сударь пыхтит, Эмиль представляет его лицо, покрытое красными пятнами, и жалеет, что у него нет сил смеяться с этой картины. — Давай, давай. — Он в гостиной, — последнее, что успевает выкрикнуть Даник, прежде чем дверь за его спиной захлопывается, — Дима протяжно выдыхает, проводит руками по лицу и идет искать Эмиля. Дима не знает, как будет смотреть Эмилю в глаза, руки дрожат, сердце танцует танго, бьется о ребра, он не может позволить себе расклеиться, он должен взять ответственность, должен извиниться, должен объясниться, должен сделать все возможное, чтобы спасти столь ценную дружбу. Дима не знает, как Эмиль выдерживает все это, как справлялся с болью от отказа, как улыбался на нежные слова, как находился рядом и не бросил, когда имел на это полное право. Эмиль неподвижной статуей сидит на диване, дышит размеренно, медленно, Диму совсем не замечает, голову не поднимает, ухом не ведет, — Дима застывает на пороге, рассматривает шоколадную кожу под тусклым освещением торшера, ловит блики в волосах. У Димы ком в горле, он не знает, с чего начать, что сказать, чтобы не вызвать истерику, чтобы объясниться, чтобы не позволить уплыть на волнах негативных мыслей. Дима долго стоит, прислушивается к чужому дыханию, рассматривает профиль лица и сам старается не дышать, лишь бы не нарушить манящую тишину. Эмиль открывает глаза неожиданно медленно, хлопает ресницами несколько раз, слов только проснувшись, поворачивает голову к Диме, ловит его взгляд своим, усталым и пустым, — таким, каким бы его Дима видеть никогда не хотел. Они смотрят глаза в глаза, молчат, изучают, как будто видят впервые, — Эмиль думает, что стоит припомнить Сударю это в будущем. — Совет на будущее, — голос Эмиля тихий, едва различимый в тишине квартиры, но Дима слышит, отчетливо и ясно, так словно Эмиль кричит, говорит громко чеканя каждое слово. У Эмиля на губах легкая насмешка, сломанным каркасом упавшая на губы. — Никогда не доверяй Сударю секреты. Дима кивает на автомате, не вдумывается в слова, у него на губах извинения, на языке объяснения, в горле мольба, — Дима от Эмиля взгляд оторвать не может, замедленные движения, холодность, едва ли заметная дрожь на кончиках пальцев. Они словно несколько лет не виделись, Эмиль изменился в мгновение, так что теперь Дима его совсем не узнает. Дима представить себе не может, как сильно по Эмилю ударили события последней недели, — Дима закусывает губу, проходит вглубь комнаты, движется медленно, так, чтобы не спугнуть. Эмиль был его мужем, и сейчас, стоя на расстоянии нескольких шагов, Дима хочет протянуть руку, притянуть его к себе, заключить в объятия, — желание бурлит в груди, давит на мозг так сильно, что Дима едва себя сдерживает. Он не может вспомнить. Почему отказал Эмилю, почему послал его подальше, помнит только что-то совершенно глупое вроде мыслей о своей едва ли натуральной ориентации, что-то о сомнениях и страхе, — вспоминает только то, о чем теперь не может не жалеть. Его угнетающие все это время чувства, теперь подпитанные воспоминаниями о прекрасном времени в качестве мужа Эмиля, рвутся наружу, давят на внутренности, бьются о ребра, — Дима не уверен, что сможет сдержать их внутри. Дима присаживается на диван, не трогает, не двигается, — они молчат, пока Дима, наконец, не решается заговорить, не решается выложить все как на духу, не решается дать Эмилю право выгнать его со скандалом. — Изначально я вообще не собирался сегодня к тебе приходить, хотел извиниться позже, — Дима шумно сглатывает, ловит взгляд Эмиля, где всемирная печаль со смесью недовольства, где боль и слабая надежда, где тьма и злость. Вот только отступать Дима не планирует. — Но знаешь, Эмиль, я так не могу… Дима замолкает, берет Эмилиную ладонь в свою, греет холодные пальца, гладит тыльную сторону руки, улыбается кривовато-искренне, — дает Эмилю шанс вывернуться, сбежать, оттолкнуть, но Эмиль ничего не делает, смотрит на переплетенные пальцы завороженно, долго. — Не могу выкинуть из головы последние несколько дней, не могу забыть, как жестоко обошелся с тобой, только из-за страха, — Дима утыкается лбом Эмилю в плечо, вдыхает запах пота, кожи, чувствует, как Эмиль напрягается, застывает. — Я думать ни о чем кроме, как о тебе не мог в последнее время. Эмиль, знаешь, я тебе только один вопрос задать хочу. Эмиль давится воздухом, сжимает Димину руку, свободной рукой к лицу его тянется, голову поднимает, по щекам пальцем ведет, — в его глазах слезы, на щеках усталость, на губах больно, но во взгляде тепло и любовь. Дима задыхается от этого взгляда, цепляется за Эмиля второй рукой, прижимается к ласковой руке на своей щеке, — ему так легко дышится, он не понимает, как мог прожить без этого всю свою жизнь. — Какой? — Эмиль выдыхает Диме в губы, смотрит настороженно, ждет ответа, ждет топора на своей шее. — Почему мы все ещё не женаты? Они хрипло смеются, соприкасаясь лбами, — они соприкасаются губами, их совместная жизнь начинается прямо здесь и сейчас.