Моя надежда мертва

Как тот, кто, падая, бредет По зыбким топям зла, Мы шли, молитвы позабыв, Сквозь муки без числа. И в сердце каждого из нас Надежда умерла. Оскар Уайльд, «Баллада Редингской тюрьмы», перевод Н. Воронель

      Вампир-хирург — это нонсенс. Кровь, кровь, кровь повсюду! Кровь, боль, страх, напряжение сотоварищей, бок о бок стоящих за столом — и от них тоже запах крови, замаскированный текущим от напряжения едким потом, дешевым парфюмом, табаком и алкогольным выхлопом.       Кровь… Ломит клыки, пот заливает глаза — санитарка протирает лоб — и от нее тоже разит человеческим духом, полнокровной плотью.       Горячие, исходящие паром кровавые ошметки удаленных органов падают в таз, и в операционной усиливается густой, тяжелый железистый запах, висит физически ощутимой взвесью.       …операция закончена. Накладывая последние швы, Жан-Клод Дешам чуть слышно поскуливает, ощущая распирание в слюнных железах, страшное напряжение и ломоту в клыках, отдающую в глазницу, в лоб, в затылок.       Он выходит в коридор, сменив забрызганный халат, но это не помогает: он весь пропах кровью. Доктор Дешам трет пальцами виски, челюсти ломит нестерпимо, из глубины его естества подымется и постепенно затмевает разум вампирская жажда: жажда живого, жажда насилия — вонзить клыки в упругую плоть, поймать ртом густую струю. Побыть живым. Хотя бы считанные мгновения.       Молодая ординаторша проходит по коридору, здоровается — и Жан давит глухой алчный стон, от нее так и пахнуло свернувшейся, темной, сладкой менструальной кровью.       Почти ослепший от красно-зеленых кругов перед глазами Жан чуть ли не на ощупь идет к кабинету и натыкается на палатную медсестру. — Жан Иванович! — сладенький, приторно-цветочный запах "Белой сирени" поверху, и вязкий запах овуляции понизу, так и чувствуется ток крови, прилившей к матке, яичникам, ощущаемый чуть ли не физически.       И, главное, торжествующий, взрывной как неиссякаемая струя шампанского, чистый, как горный родник запах торжествующей жизни — запах вырвавшейся из яичника яйцеклетки!       Праздник жизни, торжество бытия! — Усталым выглядите, Жан Иванович! — А вы, Марусенька, — Жан судорожно облизывает губы, — цветете. Загляните ко мне на минутку, когда освободитесь?.. Прямо сейчас, — жарко шепнул Жан.       Затянувшаяся операция вывела из себя, сделала его беспечным и неразборчивым, жажда свербила в груди… — Мне надо истории отнести… — Не сбегут, — Жан распахнул дверь, и чуть ли не втащил глупенькую сестричку в кабинет. — Сколько можно меня мучить, жестокая?! Хочу тебя безумно! - жарко шепчет он, вкладывая в слова всю упырью страсть, весь отпущенный ему дар обольщения.       Жан впился в ее губы, повалил на смотровую кушетку, потянул подол кверху.       О-о, чулочки… А больше ничего. А мы готовились… Жан поднял к носу влажные пальцы — что за запах, квитессенция жизни!       Жан-Клод Дешам впился милашке в губы — и на какой-то момент всё перестало существовать.       Каждый раз, выдыхаясь после бурного соития, Жан опасался увидеть труп партнерши, но, к счастью, не на этот раз. — Ты прелестна. Спасибо тебе, — сказал Жан на автомате.       Увы. это не любовь. И сердце заныло снова почти сразу. Этим жажду не утолить - но хоть приглушить можно. Но что же делать?! После операции Жан нуждался — нуждался отчаянно, до боли, до ощущения полного отчаяния.       Жаль, Ольга никогда не понимала этого. Его просьбы навестить его на работе казались ей блажью, пустой прихотью. С какой стати Оленька Воронцова должна вдыхать запах карболки, гноя и смертей? Кровь Жан принесет ей домой... Мольбы не помогали, а неисчислимые "интрижки" были свидетельством его подлой неблагодарности.       Но... это было давно, очень давно. Теперь Ольга Анваровна захаживала в больницу исключительно по делу, не забывая отпустить комментарий по поводу его Дусенек-Мусенек. — Я дома! — с облегчением крикнул Жан, открывая дверь своим ключом. Сразу занес склянки с нацеженной за ночь дежурства кровью в холодильник. Зашел в ванную помыть руки... и обнаружил развешанные на трубе сушителя наспех постиранные менструальные тряпки-прокладки Аннушки.       Жан застонал, оседая у раковины. Господи, помоги мне...