Терновая кровь

      Дрожащие тела незнакомых ей людей сжимали Теодору со всех сторон. Холодные, едва обтянутые кожей, с широко распахнутыми полуслепыми глазами, они пытались сбиться плотнее, чтобы согреться. Мужчины, женщины, дети — на их лицах застыла несмываемая маска страха. Повиновения. Подчинения.       Она сама выбрала здесь оказаться — тогда, когда спустила курок, стреляя в Альберта на глазах у других офицеров. Глупо было надеться на снисхождение. Глупо было верить в быструю, безболезненную смерть. Ведь ее вера ничего не решила.       Девушка обхватила плечи пальцами — тонкими, ледяными. Она не была голодной, у нее была теплая одежда, и все-таки… все-таки холод пробирался под нее, жалил и бил, не отпуская. Взгляд, впервые оживший на приспущенном Нойманном поводке, затравленным зверем метался от лица к лицу — ничего не выражавшему, пустому, до боли похожему на ее собственное еще несколько дней назад.       Надежда вырваться, спрятаться от собственного мучителя, которому она поддавалась все это время — не могла не поддаваться, — распустилась молодыми листьями в душе Теодоры. Шумела, гудела в голове: «спрыгни. спрыгни. спрыгни».       Добраться до дверей, закрытых снаружи, по телам изможденных, брошенных людей?       «Нет… нет. НЕТ!»       Она еще человек. Сломленный человек — без будущего. В этой войне ей не выжить. Никому не выжить.       Свист поезда ударил по ушам. Резко, болезненно, громко. Стук колес затих.       К ней прижалась какая-то девочка — тоненькая, почти сизая от холода. Жидкие светлые волосы были затянуты в тугой хвост. Язык едва ворочался и лепетал что-то на незнакомом наречии. Теодора различала отдельные слова, отдаленно напоминавшие ей…       Жестяной засов заглушил испуганный шепот девочки. Сердце затрепетало.       — Mann für Mann. * Живо, — скомандовал офицер.       Люди стали медленно подниматься. Они вываливались из вагона и пропадали в ночной темноте. Ни газового фонаря, ни луны — ничего.       — Выйдешь за мной. Я тебя не брошу, — понизила голос Теодора и попыталась объяснить свои слова на пальцах. Девочка кивнула. Поняла.       Темноволосый офицер не обратил на них внимания — посчитал по головам, отправил за другими пленными, вереницей тянущимися к сереющему невдалеке зданию.       В голове клокотала мысль: «бежать. бежать. бежать». Но никто из людей не пытался сделать ни шагу в сторону — боялись, оглушенные предупредительными выстрелами в воздух.       И она тоже — боялась. Еще несколько мгновений назад Теодора мыслила лишь об освобождении: от Нойманна, от немцев, от этой чертовой жизни, которая никак не заканчивалась. В конце концов, побег бы удался, даже прекращенный резвой пулей, вошедшей в легкое ли, в сердце: ее бы не было больше здесь.       Теперь маленькая ручонка пристроившейся сзади девочки крепко обхватывала ее запястье, удерживая, не давая двинуться, не разрешая так просто уйти отсюда одной — даже умерев. Девушка выдохнула. Может, им удастся бежать?..       У ворот, обтянутых колючей проволокой, их остановили.       — Auf die Knie, * — отчеканил мужчина, оскалившись. Заученные слова, которые он повторял едва ли не каждому, продолжали звучать наполненно, яростно. Он ненавидел искренне, упоенно каждого, кто входил в концлагерь — каждого, кто выходил оттуда посмертно.       — Auf die Knie, schwein, — нетерпеливо повторил он, покрепче перехватывая дубинку, замахиваясь…       Женщина, стоявшая перед Теодорой, упала на колени. Из ее горла раздался жалобный хрип.       — Ползи в священный храм, närrin. Следующая!       Теодора вздрогнула. Внутри образовался тугой комок из недобитой гордости и пульсирующего страха. В последний раз она вставала на колени во время молитвы, еще в детстве. Она совсем позабыла, каково это — молиться. Но все же… просить спасения у собственных богов было легче, чем пытаться умаслить чужих демонов.       Дубинка надзирателя дернулась — точно губа Нойманна.       — Auf die Knie! В третий раз не повторяю.       Девушка зажмурилась, готовясь к удару. Вместо офицера перед ней стоял Альберт. С холодной ухмылкой, прилипшей к горячим губам, требовавшим повиновения. Ноги подкосились. Тело послушно упало на землю.       — Глаза открой, närrin, и ползи, — незнакомый голос вывел Теодору из оцепенения. — Следующая!       «Это был не Альберт».       За спиной послышался тихий шум — девочка все повторила точь-в-точь за нею. Значит, чтобы спасти ее, нужно было самой слушаться немцев…       Теодора сжала зубы. До боли, до привкуса железа во рту. Двинулась вперед. Колени неприятно стало саднить даже сквозь ткань плотной юбки. И все-таки нужно было идти — нет, ползти. Не ради спасения собственной шкуры, не ради попытки продлить эту агонию. Ради той девочки, что выбрала ее.       За воротами их грубо подняли, встряхнули. Толкнули дальше, за шатавшейся женщиной. Она успела бросить косой взгляд через плечо, заметить светлые волосы — на спину обрушился тяжелый удар. Споткнувшись, девушка едва устояла на ногах.       — Смотреть прямо, hure.       — Глаза выколю, — хрюкнул стоявший рядом солдат, растягивая губы в похабной улыбке.       Идти становилось все труднее. Желудок скручивался от тихих стонов и шлепков, разносившихся по всему лагерю, и еще — от голода. Она ела чаще, она ела больше остальных пленных, но за три дня от мяса, от сытого хлеба остались лишь воспоминания, приправленные ядовитыми, хлесткими словами Нойманна.       В бараке было сыро и холодно. На соломе сидели женщины и дети, закутавшись в тонкие серые робы. Они не двигались — только губы были испуганно приоткрыты и медленно вдыхали спертый воздух.       — Раздевайся, — скомандовала медсестра.       Слова раздробились в сознании. Пальцы потянулись к пуговицам, ткань с тихим шелестом упала на землю. Вместо собственных рук Теодора вдруг ощутила чужие — горячие, твердые, болезненно сжимающие ее грудь — зажмурилась.       Нойманн никогда не был с ней ласков, но его мучительно знакомые прикосновения стали привычными, почти родными. Шея, живот, бедра, — она инстинктивно сжималась, желая заслониться, но тело почти против воли покорно расслаблялось.       — Здорова.       Женский голос.       «Это был не Альберт».       Под ноги ей упала роба, такая же серая, грязная, как у других. На плече алело пятно: то ли от крови, то ли вышитое мутно-красными нитками.       Одеться она не успела, — только поднять платье с земли. Мужские руки подхватили ее и толкнули куда-то вбок, в темноту, заставляя наступать на свернувшихся на полу женщин.       Двигались по прямому коридору из деревянных кроватей — полусгнивших, засохших, выдерживавших людей лишь потому, что от них самих ничего не осталось. Руки саднило от случайных прикосновений, солома колола босые ступни.       Впереди забрезжил свет — лампа. И еще двое немцев.       — Имя.       — Теодора Эйвери.       — Неверно, — голова мотнулась от пощечины, — номер 24601.       — Hübsch, hübsches Mädchen, * — зашептал второй, хватая девушку за подбородок, впиваясь в нее голубыми глазами.       — Отто, эту нельзя.       Немец едва не выдернул робу из рук Теодоры — теперь красное пятно было видно им обоим. Отто, сморщившись, зашипел.       — Не мешайся, hure, — он повернул девушку обратно, толкнул. — Herrje! Сослали к Бемлеру, не выслужиться, так еще и!..       — Со следующей потрахаешься, — прервал его товарищ. — Имя.       — Крыста.       Девочка повторяла все в точности за Теодорой. Она говорила только по-польски, но сознание хваталось за привычные звуки, слова, пытаясь спастись хотя бы ненадолго.       — Неверно, — рука офицера была тяжелой. Она сразу почувствовала засочившуюся по глотке кровь. — Номер 24602.       Ее роба была обычной, серой, с черным винкелем — без алевших вышивкой пятен. Отто сально ощерился.       Их выстроили на улице вдоль стены барака. Запах сырости смешался с вонью испражнений. Тридцать две женщины и еще шесть девочек. Крыста встала рядом с Теодорой, потянулась к рукаву ее робы — грубый удар дубинкой заставил ее отдернуться.       — Не надо, — одними губами проговорила девушка. — Не надо.       Крыста опустила глаза, смирно вжалась в стену. Комендант гулко рассмеялся.       — Маловато получила, schwein!       Удары попадали по спине, по ногам. Девочка сжалась — от страха, от боли. От желания исчезнуть.       Рука Теодоры невольно дернулась в ее сторону. Нелепая попытка защитить… Ее пальцы прибило дубинкой к бараку, едва ли не ломая до хруста кости. Под ногти забились деревянные щепки.       «Молчи».       Девушка закусила щеку, сдерживая рвущийся наружу вскрик. Боль затихала, продолжая пульсировать в запястье. Но откуда-то слышался тихий вой… это была не она, не могла быть она!       Взгляд заметался. Вправо, влево — женщины смирно стояли у стены. Только Крысты больше не было видно. Теодора испуганно выдохнула.       Девочка скулила, свернувшись клубком у ее ног.       — Приказа лежать еще не было, närrin. Встать!.. Лечь!.. Встать!.. Наклониться!..       Отрывистые команды повторялись, мешались в голове. То одна, то другая женщина путалась — ее тут же наказывали. Удары сыпались со всех сторон. Избитое тело не хотело слушаться. Стоять на ногах становилось сложнее, боль больше не затухала. Подняться с земли было невозможно. Хотелось остаться лежать, получить прикладом по голове — и навсегда сбежать туда, где тебя не достанут.       Но теперь она не могла сдаться.       — Встать!.. Направо!..       Вместо стены она смотрела на затылок Крысты. Грязные волосы смешались с землей и все равно казались слишком светлыми.       — Вокруг барака сорок кругов! Пошли!       Женщины двинулись — кто шатался, кто едва переставлял дрожащие ноги. Земля под ступнями сминалась, мешалась. Мелкие капли дождя забивались в ноздри, не давая дышать.       Солдаты загоготали. Громко, безжалостно, зло — ненавидя каждую из пленных.       — Бегом, не на прогулке, hure!       Теодору толкнули. На этот раз удержаться она не смогла. Уткнувшись носом в землю, она чувствовала, как кто-то наступил ей на спину, пробежал по руке. Она дернулась в сторону.       — Вставай, 24601, — комендант пнул ее носком сапога и заулыбался. — Вставай, дрянь!       Удары стали тяжелее. Поясница ныла от напряжения. Девушка попыталась подняться, — дубинка опустилась ей на плечо, вбивая в жидкое месиво.       — Не добивай, — это был голос Отто: шипящий и раздраженный, — вышивка.       Наконец, она встала, на трясущихся ногах продолжила бежать. Перед глазами мелькал затылок выдохшейся Крысты.       Дни слиплись в бесконечную череду. Теодора не могла бы сказать: прошло два, три дня — или сотня. Ее пальцы стала грубеть, трескаться. Иголки, которыми они шили одежду для новых пленных, были тупыми, и все-таки ранили истончившуюся кожу. На серых холщовых робах оставались мелкие алеющие точки, тут же застывающие на холоде.       Еды не хватало. Пленные привыкли довольствоваться малым, но Теодора не могла с этим смириться. Желудок скручивало от вони, от вида заплесневелого хлеба и мутной баланды — она пропускала и без того скудные обеды.       Их били. Часто, почти ежечасно. Если кто-то нарушал правило — получал сорок ударов. Если не нарушал — двадцать. В качестве предупреждения. А если не мог их выдержать — получал еще, еще, пока мучителю не наскучивало это занятие.       Каждый раз ей казалось, что это Нойманн. Это он ее бьет, унижает, ежедневно приближая ее смерть. Она закрывала глаза, прячась от его пристального взгляда, а когда открывала — видела незнакомое ухмыляющееся лицо.       «Это был не Альберт».       Крыста была рядом с ней. Девочка цеплялась за Теодору, как будто та действительно могла ее спасти, — и получала свое наказание. Палками, дубинками, прикладами винтовок. И бесконечный гогот солдат.       Ночью она пропадала. Когда в последний раз звучала команда к отбою, ее уже не было на деревянной кровати. Найти ее было нельзя. За один поворот головы Теодора вновь получала новую пощечину. Хотя… она и без того знала, кто забирает девочку.       Отто.       Но сделать ничего не могла. В голове назойливо жужжала мысль: «я его убью. я его убью и умру. умру». Только сил выхватить винтовку, выстрелить не было. Даже если бы и было, ее бы расстреляли на месте. Она бы никому не помогла.       С каждым днем Крыста все сильнее жалась к ней — все больше получала от немцев. Когда удавалось, Теодора шептала ей, просила так не делать. Девочка понимала. Кивала, говорила ломаное «да», но потом вновь хватала ее за руку.       Этим вечером коменданты были оживлены. Командовать пробежкой поставили Отто — офицеры отправились к поезду. Они кого-то ждали.       Начался ливень — струи насквозь пробивали холщовые робы, заставляя пленных дрожать еще сильнее. Крыста опять доверчиво прижалась Теодоре. Та испуганно вздохнула. Пока никто не заметил, попыталась поставить девочку смирно. Отто зарычал — было поздно.       — Ко мне должна липнуть, hure, не к ней!       — Ты ее защищать будешь? — девушка впервые взглянула ему в глаза, впервые заговорила.       — Посмотрим, как ты защитишь ее от пули, hündin.       Звук выстрела показался слишком громким — неестественно. Они привыкли к шуму пуль, раздававшемуся у других бараков, но никогда так близко.       Крыста упала на землю. Ее тельце еще несколько раз конвульсивно дернулось — она заскулила от боли.       — Жри, — выплюнул Отто, — не нравятся обед — жри ее.       Теодора мотнула головой, отступила назад. Вышла из шеренги. Сладковатый вкус крови забился в ноздри, дурманя.       Отто шагнул ближе, достал нож. Полоснув едва шевелящуюся девочку по ноге, отрезал часть бедра. Крыста закричала — солдат ее только пнул.       — Жри, schwein, — мясо, еще теплое, оставляя кровавые дорожки, ударилось в руки Теодоре, — жри, иначе добью ее.       Отто снова прицелился — на этот раз в голову девочки.       Пленные стояли тихо. Никто не шевелился. Страх за себя — за то, что это же могут повторить с ними, был сильнее. Даже глаза боялись поднять. Слушали, ждали — не надеялись.       Вдали раздался шум машин. Теодора не услышала. Продолжала глупо смотреть на окровавленные руки, испуганно подносящие кусок к лицу. Крыста была ранена, но еще жива. Пока еще — жива.       Внутри все сжалось, в горле встал ком. Хотелось выплюнуть свои внутренности, лишь бы не трогать это мясо. Сердце стучало гулко, громко, быстро. По пальцам сочилась густые тягучие капли, падая на живот девочке.       — Жри!       Отто выстрелил в землю — промазал. Совсем рядом с Крыстой.       — Жри!       Теодора задержала дыхание и резко откусила. По рту растекся металлический привкус. Челюсти сводило, но она не переставала жевать, надеясь хоть ненадолго отодвинуть смерть девочки. Кровь на пальцах засыхала, въедаясь в кожу — ни дождь, ни текущие по щекам слезы не могли ее уже смыть.       Время застыло. Мясо в ее руках не уменьшалось — казалось, оно, наоборот, становилось больше, больше — и смотрело на нее зелеными глазами Крысты. А она продолжала кусать, кусать, кусать, пока рот не наполнялся, пока оттуда не начинало выпадать все, что она не могла проглотить.       В ушах звенел хохот Отто, заглушая шум дождя и рокот грома, заглушая рев мотора подъезжавших машин и тихие переговоры вернувшихся офицеров. Оглохшая, ослепшая, она продолжала грызть неподдающийся зубам кусок, желая умереть прямо здесь — прямо сейчас.       Руки обессиленно разжались. Мясо шлепнулось Крысте на живот.       — Ты решила ее судьбу.       Она затравленно подняла глаза, ища поддержки.       «АЛЬБЕРТ!»       В воротах стоял Нойманн. Белая зимняя шинель казалась чересчур яркой в этом сером месте. Будто он был не отсюда, был лишним кусочком лагеря, который должен пропасть. Потому что на самом деле его нет.       Но он был здесь. Разглядывал ее — покорную, с размазанной по губам кровью, сломанную — улыбался. Не как обычно, — по-доброму.       Перед глазами вновь все расплылось от слез. Ноги, до того едва державшие девушку, пустились вперед. Сердце застучало еще быстрее. Страх пропал. Она слышала только гул ветра, шумящий в ушах — не замечая звука выстрела, гремящего позади нее.       Теодора уткнулась в его грудь. Вдохнула тепло, запах сигарет и заплакала. Рыдания сотрясали все ее тело, из горла вырывались хрипы, а взгляд метался, боясь подняться и увидеть его глаза — пустые и холодные. Она зажмурилась.       Горячие мужские руки по-хозяйски обхватили, накинули на продрогшие плечи шинель. Не отпускали.       — Забери меня отсюда. Забери.       Слова сорвались с языка, прежде чем она успела подумать.       — Пожалуйста, забери, забери, забери.       Она продолжала шептать, и соленые слезы падали на язык, смешиваясь с кровью.       Теодора распахнула глаза.       — Забери ее, пожалуйста.       Нойманн перевел взгляд на тело Крысты — уже остывающее после выстрела Отто.       Забирать было некого.       Альберт почти нежно перехватил подбородок девушки, провел пальцем по губам, собирая кровь. Слизнул каплю и следом — накрыл ее рот своим. Язык нетерпеливо жалил, раскрывая кровящие раны на щеках, а слезы продолжали течь по лицу, по шее. Она поддавалась его напору, теперь — и всегда. Руки сжимали плечи: его, ее. До боли, до новых синяков, которых уже никто не заметит. Грудь горела огнем. Воздух стал еще плотнее, еще слаще, еще нестерпимее.       — Пойдем, meine Liebe.       Он подтолкнул Теодору к воротам. Стоявшие там офицеры расступились. Кто-то открыл дверь машины, но девушка не смогла сделать ни шагу. Ее вывернуло прямо на дорогу — кусками мяса и кровью, смешанной с собственной желчью.       — Danke, Отто. Похлопочу за тебя.       Нойманн вышел следом, приобнял ее за дрожащие плечи. Его сапог опустился в лужу, разбрызгивая кровавые капли.       Она послушно села в машину — хватило одного слова. Желание убраться отсюда как можно дальше пугало, манило, было главной и единственной мыслью в голове Теодоры. Ни страха, ни жалости она не испытывала. Хотела забыть все, как страшный сон — забыть Крысту.       Внутри поднялся тугой комок отвращения к самой себе. В исполосованном струями дождя окне было видно хмурое небо, серое здание, маленькие точки людей и отражение. Ее отражение. Осунувшееся лицо, пустые зрачки и губы — красные-красные.       Девушка закрыла глаза, но картинка никуда не пропала. Она отпечаталась глубоко — так, что не выцарапать ничем.       — Na los, Ben, los! *       Нойманн начал говорить о чем-то — она не слышала. В голове пульсировало: «это все я. это я. это все я». Мысль бесконечно крутилась, проносясь перед глазами живыми образами мертвых людей, но одновременно с этим разливалась внутри предательским шепотом: «все кончилось. я свободна. все кончилось». Они зудели, мечась из стороны в сторону, сталкиваясь, заставляя сжимать голову от боли, а слезы — течь с новой силой, падать на кожаные сиденья. Такие же мягкие, как кожа Крысты.       Руки дернулись к окну — подальше от сидений.       «Не думать. Не думать. Не…»       Под холодными пальцами стекло показалось горячим — почти таким же жилистым, как…       «НЕ ДУМАТЬ!»       К горлу подкатил ком. Язык пересох. Она хотела пить, но больше — умереть.       — Приедем — отправишься в ванную. За эти четыре дня тебя хорошенько загнали…       Теодора повернула голову, бессмысленно глядя на мужчину.       Альберт покачал головой. Белым платком протер ей губы — теперь чистые. Навсегда пропитавшиеся чужой кровью.       * Один за другим.       * На колени.       * Красивая девчонка.       * Поехали, Бен, давай!