Солнце

Скрежет шестеренок повторяется множество раз: несмазанные, издают мерзкий звук, характеризуя сухость меж деталей еще явственнее. В помещении темно, хоть глаза выколи — ничего не увидишь, если ты являешься человеческим существом без физиологических или еще каких — особенностей. Хочется вдохнуть грудью на рефлексе, ощутить затхлость воздуха, вкусить привкус железа — кажется, так ощущается кровь, которая темными, от времени, каплями украшала комнату. Здесь не было окон, надеяться на солнечные лучи или же лунный свет было так же глупо, как доверять людям в прошлом: бессмысленность наполняла глубже, чем когда-либо. В Снежной царил холод и мрак, и ему это подходило куда больше, нежели вечное спокойствие и ощущение влаги атмосферы на кукольных волосах. Здесь люди ценили свою семью, посылая ее членов в ряды служащих Царицы, дабы те погибали во имя Родины и Ее Превосходительства — странная система, в которой родные скорбели и гордились тем, что их ребенок погиб во имя благого дела. Люди здесь не любили собственного Архонта, во многом — не понимали, но служили ей так верно, словно та — их надежда на что-то. На что? Видимо, на лучшее будущее. Многие же служили ради успеха и выгоды — это не было секретом и известно каждому, но пока ты представляешь пользу — остаешься на потеху обществу, совершая поступки, в которых не было права на ошибку. И неважно, откуда ты пришел, для чего и по какой причине явился — сожги все во имя цели Царицы, забудь себя, прими этот холод и не смей сдаваться, пока не достигнешь того, чего хочет Ее Высочество. Куникудзуши считал это идиотизмом. Он едва сдерживал смех презрения, когда нес клятву службе — все, находящиеся там, прекрасно знали, что она не стоит и гроша. Не нарушай правила и будь нужным оружием — все, что от тебя требуется, и это несложно. Сложнее — терпеть сверкающие алым глаза того, кто над тобой нависал. Он держит в руках инструменты, названия некоторых Куникудзуши даже не знает — раздаются звуки, характерные металлическому лязгу. Треску половиц. Сломанным костям. Первое создание Владычицы вечности было отдано в руки недо-ученого, который потешался над ним, измывался в своих безумных фантазиях; будь у Куникудзуши кровь, он не сомневался в том, что стены вокруг опять окрасились бы в красное, но уже в его «красное», а на мертвенно-бледной коже предвестника разводами остались следы пиковых помешательств. Тело куклы разбирают и собирают заново, и будь проклята Вельзевул с ее мерзопакостной лисицей за то, что они добавили ему способность ощущать боль — та каждый раз раздирала в клочья, вызывала на тонких губах безумца усмешку, стоит только раздаться стону боли, который он опять не смог сдержать, воплотив вслух. — Что ты чувствуешь? — Вопрос кажется насмехательством, но Куникудзуши — вернее, Сказитель, давно понял, что Дотторе не умеет насмехаться над своими детищами. Дотторе поглощает информацию, впитывает ее, словно губка, вбирает все без остатка, а под конец бросает, не желая видеть в дальнейшем. Любящий процесс больше результата, Дотторе имел цели, но не желание их достичь. — Боль. — Почти с плевком отвечает, смотрит раздраженно. — Мне казалось, у тебя есть глаза. Или маска сужает обзор видимости? Дотторе издает громкий смешок, полный лицемерия и равнодушия. — Вовсе нет. Я же должен заботиться о подопытном. От начала первых слов и до их конца, он с непонятным и не с первого раза слышимым хлюпаньем погружал руку внутрь Сказителя, в место, где у людей должен быть живот — глаза куклы расширялись с каждым сантиметром погружения, пока над его лицом не оказалась та самая рука, измазанная чем-то темно-фиолетовым. — Стоит поблагодарить Вельзевул за полезную находку. Наверное, и сам когда-то не догадывался, что имеешь имитацию крови? Да и еще каждый раз восполняемую… Сказитель пытается приподняться с металлического стола, но цепи на руках и ногах держат все еще крепко — он сам согласился на них, успел пожалеть не один раз, но не смог бы отказаться вместо согласия — не в его духе нарушать слово. — На сегодня можем закончить. Дотторе делает заметки в бесконечном ворохе бумаг, погружает жидкость в пробирки — Сказитель сбился на двенадцатой, когда пытался насчитать, сколько из него жидкости заберут — и опять нависает над ним, растягивая клыкастую улыбку на лице. Желание дать по ней кулаком возрастало в геометрической прогрессии. — Обычно я не спрашиваю, но в знак уважения решил все-таки узнать: тебя собрать обратно или до завтра опять подождешь? — Взмахнув ладонью в театральном жесте, он с неким сочувствием добавляет. — Ты можешь прогуляться, но придется опять тебя потом разбирать, выдирать все скрепляющие детали, кричать от боли, молить о пощаде… — Он делает заминку, словно задумавшись над последними словами. — Ох, извиняюсь. Спутал тебя с другими. Дотторе хмыкает и добавляет: — Ты же у нас о пощаде не молишь. Идеальный экспериментальный объект. — Приму это за комплимент. Сказитель отвечает Дотторе, отзеркалив усмешку — тот не обращает на это внимание и лишь пожимает плечами, отчего кукла дергает головой и смотрит в потолок, продолжая: — Собери меня. Я не собираюсь еще три дня находиться здесь прикованным. — Как пожелаете. — Вгрызть зубы в шею, перегрызть сонную артерию и смотреть, как он истекает кровью, посреди лаборатории, которую Дотторе нежно называет «мой мир». Сжечь этот мир дотла и бросить там, обугливаться, дабы ветер в дальнейшем не оставил ни одной пылинки, отправив к праотцам в неизведанные глубины бесконечных страданий. Да, Сказителю явно много о чем приходилось думать в течение трех дней. Телу свобода кажется самой лучшей наградой — несмотря на то, что он мог ощущать боль, его тело не имело функции затекать, ноги и руки не немели, находясь в одной позе слишком долго, но желаемое движение словно смазывало шестеренки маслом, даруя возможность сделать новые движения, пойти вперед, без пошатывания или головокружения, как бывает у людей. Сказитель смывает с тела следы деятельности Дотторе — лицо выражает отвращение, стоит только увидеть, как аккуратно и крепко, словно ничего не было и не в нем только что с извращенным наслаждением копались, были соединены все части тела. Сказитель понимал, что подобная аккуратность и ценность им, как материалом для новых опытов, временная акция, и она долго не продлится, что все это — фарс, стоит предстать бесполезным, как о нем забудут. Забудут, как забывали всегда. Сказителю не привыкать. Куникудзуши привык. Он не верил в везение, но сегодняшний день в Снежной был словно создан для него: морозный воздух ощущался ледяной водой, дарующей желание конечностям двигаться, а суровой метели, которая свойственна в любое время этим местам, не было. Передвигаться через людные места — неприятно, человеческие существа глядят, словно на диковинку, которая им не свойственна — даже в верхнем одеянии предвестников, в котором не было надобности, он все еще представлял интерес для всех, мимо кого он проходил. Низменные и презренные — думает он, фыркая с пренебрежением. Вы ничем не лучше меня — губы изнутри кусает, убедить себя старается, а рука, она тянется к центру грудины, сжимает пустое-пустое место, оно наполниться чем-то ценным хочет. Женщина поднимает мельтешащего ребенка на руки, смотрит на него с такой нежностью и любовью, будто на нечто важное и драгоценное. Копну светлых волос приглаживает и шапку натягивает, что-то бормочет, словно со строгостью, но ребенок только в щеку женщину клюет, тянет губы в улыбке ярко и широко, что Сказитель отворачивается — если бы он мог, то выблевал все внутренности от внезапно возникшего раздражения, свербящего черепную коробку. Сказитель ненавидел их всех. Люди что в Инадзуме, что в Снежной — они все одинаковые, тошнотворно лживые и улыбающиеся только в лицо, когда за спиной планируют твою расправу, смакуя минуты садистского удовольствия. Он не верил в материнскую любовь, о которой так много говорили и возносили до небывалых высот — все это переоценено. Ни материнской любви, ни просто «любви» — этого не существует. Все — ложь, выдумки, сказки, которыми пытаются закрыть кровоточащие раны слабаки, желая сделать это причиной жить, во что бы то ни стало. Сказитель не замечает, когда город сменяется лесной опушкой, а кроны деревьев возвышаются над ним, стремясь в бесконечность небосвода — он останавливается и глядит с пустотой в кукольных глазах. Поговаривали, что здесь беснуют волки, желающие отведать человеческой плоти в ночное время, оказываясь перед человеком впроголодь — по утрам находили лишь кровавое пятно на снегу и, если повезет, кости с обглоданной плотью. Очередное доказательство человеческой бессмысленности — зачем существовать, если можно лишиться жизни от существа, стоящего ниже по развитию? Бессмыслица, да и только. Лесная тишина не давит, окутывает спокойствием. Ему все равно — нападут волки, да пусть убегут обратно, ничего аппетитного в нем нет, захотят цепкой пастью размолоть кукольные конечности — что ж, охотники найдут мертвых волков, а не очередную жертву. И плевать, что хватит убийства вожака, победы над ним, чтобы от него отстали — несвойственные эмоции хотелось выплеснуть, а волки походили на неплохую мишень для этого. Не одному Сказителю же страдать постоянно. Но чем дальше ноги переступали сугробы, тем осознаннее было чувство — вокруг никого нет. Белки и птицы, завидев его, слишком быстро исчезали, — как будто чувствовали угрозу в маленьком теле, идентичному человеческому. — Бестолковые. — Со словом вышел и пар изо рта, из-за чего Сказитель с некоторой завороженностью смотрел на испарения, находя нечто новое для размышлений. Он только хотел изобразить человеческое действие, скопировать, не ожидая подобного результата. Что еще внедрила в него Вельзевул? Ответы мог найти только Дотторе, но и тот делиться ими не желал — все коллекционировал, шептал себе под нос, обсуждал с редкими гостями лаборатории, которые исчезали быстрее, чем заходили — их можно было понять, в таком месте нормальные люди не находятся. Сказитель и Дотторе нормальными не являлись. Он выходит к озеру — огромное и кристально-чистое, снег, тонким слоем, устилающим ледяную поверхность, издалека бил в глаза искрами, отражающими свет солнца. Посреди ледяного пространства, если присмотреться, можно было увидеть что-то маленькое и серое, не сразу бросающееся — кто-то решил порыбачить в проруби, воспользовавшись редко выдающимся деньком хорошей погоды. Поиски пропитания были основой людей — они искали еду, продавали ее, воровали — лишь бы не зачахнуть и не сгнить там, где уснули. Низменные потребности, что были наравне с животными — это было бы смешно, если бы не было так мерзко. Сказитель не останавливает себя от прогулки, не избегает места только лишь из-за чужого присутствия, напротив — скука одолевала, а сбегающие существа вокруг ее раздражали. Хруст снега под ногами не дает возможности подойти тихо и незаметно — нечто серое резко вскидывает голову и смотрит впритык, стоит только Сказителю пройти ближе, оказавшись в зоне досягаемости зрительного пространства. — Тихо! — Высокий тонкий голос прикрикивает на Сказителя, и тот замирает, смотря на всполохи огня в серости маленькой шубы с недоумением. — Спугнешь же! Подходи тише. Это ребенок — понимает на периферии. Маленький и рыжий, стоит подойти на расстоянии полуметра — на Сказителя начинают с подозрением смотреть огромные синие глазища. Такие, словно целый океан там поместился. Бушующий океан во время шторма в Инадзуме. — Что ты делаешь? — Сказитель не понижает тон голоса, спрашивает обычно, не желая снисходить до ребенка. На прошлом опыте учится. Пытается, по крайней мере. — Ты что? — В детском голосе слышно удивление и неодобрение. Сказитель напрягается и щурит взгляд, встречаясь с чужим. — Не местный, да? Сразу видно! Я же рыбачу. — Один? — Скептицизм и насмешку Сказитель не прикрывает — даже не старается, выражая ее открыто. Мальчишка, воодушевись, как будто этого вопроса только и ждал, бойко стал рассказывать: — Да, один! Я уже взрослый и самостоятельный. У меня сестра младшая рыбу любит, а папа постоянно на работе. Вот я и подумал, что… — Я тебя не просил о подробностях. — …надо ее порадовать. И маму порадую. А то одну картошку устали кушать. Все картошка, да картошка, и овощи! И ладно бы свежие, так ведь соленые. Я их так объелся, что на все сто пятнадцать лет хватит. Фу. Это было каким-то издевательством над терпением Сказителя, за которое точно надо было отомстить. — У тебя клюет. — Что?! Ребенок срывается с места, приподнимается и смотрит, а потом, поняв, что его обманули, кидает взгляд, выражающий обиду, да такую, словно его предали, одурачив в чем-то важном. «О, поверь мне. Тебя одурачат, не один раз и куда хуже, чем я» — мысль, что должна была звучать насмешкой, содержала больше горечь — Сказитель заставляет себя изобразить вздох, надеясь, что от этого чувства сможет отделаться. К его раздражению — не получается. — Ну, и зачем ты так? Я ведь ничего плохого не сделал! — Ты существуешь. Этого достаточно. Рыжий мальчишка смотрит на него с яростью и пылкостью, встав с насиженного места во второй раз, он поднимает руку в сторону Сказителя и с непривычной для куклы эмоциональностью восклицает: — Я вызываю тебя сражаться! Впервые за день губы Сказителя трогает искренняя улыбка. — Силенок хватит? В сияющих синим глазах мелькает нечто, что Сказитель назвал бы возмущением. — Конечно же. Я во дворе лучший в драках. Меня даже в Морепесок называют самым драчливым. Драчливый Аякс номер один, ха-ха! Сказитель моргает — скорее, для вида, — и молчит какое-то время, не зная даже, что на это сказать. Его раздирало между желанием посмеяться в лицо и прижать мальчишку к снегу, сев сверху на спину, чтобы неповадно было — однако, ничего из этого он не делает, только фыркает. — Это не то, чем можно гордиться, Аякс. — Да много ли ты знаешь… Стоп, ты откуда мое имя знаешь? — Молчит и сразу же восклицает. — Тьфу, я же сам сказал. Это нечестно. Тебя-то как зовут? Сказитель показывает язык Аяксу, почему-то довольный тем, что мальчишка сам понял промах — значит, не все потеряно. — Догадайся. Мальчишка дует щеки, передернутые морозным румянцем — это выглядит умилительно, так, что хочется сжать и смеяться, встречая злобный взгляд мелкого сопляка. Словно большой и взрослый черный кот решил показать, на чью территорию забрался рыжий щенок — вот только у Сказителя нет собственной территории, а Аякс, судя по всему, до самой смерти будет стоять на своем. Такие, как он — глупцы, преданные семье и Родине, пойдут по головам, чтобы их близкие не знали бед и горя. — Больно надо. — Аякс вздергивает подбородок и кривит лицом, отчего россыпь веснушек на бледном лице выделяется ярко, бросаясь четче. Такие веснушки забыть сложно — как ни старайся, Аякс ассоциировался с лучами и яркостью, всепоглощающей и все уничтожающей. С самим солнцем. — Ты мне противен. — В такой же манере Сказитель корчит лицо и уходит назад, оставляя мальчишку позади. Он решает уйти сейчас, пока нити привязанности, которые он успел вызубрить до боли в искусственных зубах, не стали затягивать первые петельки — Куникудзуши уже проходил через это, и не раз: ничего хорошего все это не предвещало. Уйти сразу и не привязываться, забыться, оставить в прошлом и никогда, ни за что не думать, не давать поводов — верная стратегия. Эта верная стратегия обрывается тогда, когда бег маленьких ножек в сторону Сказителя прерывается под глухим треском льда и громким восклицанием удивленного звонкого голоса. Гробовая тишина скрывается за пронесшимся ветром — кукла замирает, глядя широко распахнутыми глазами. Он оборачивается — Аякса нет, а там, где недавно шел Сказитель, возникла дыра, черная и непроглядная. «Мне плевать» — Сказитель убеждает Куникудзуши, а тот смотрит с осуждением, таким, что даже к переводчику не ходи, сразу ясно становится: не верит. Сказителю не плевать, Куникудзуши — тем более. Червь ползет из черепушки в ненайденное сердце, скручивается, впивается в прозрачные аорты, сжирает абсолютно все. Рычит в то, что хочется найти и присвоить — помоги. Спаси ребенка. Ты не сможешь простить себя, если не сделаешь этого — колебаться Сказитель ненавидел, но еще больше — нарушать принципы, которые желал соблюдать во что бы то ни стало. Куникудзуши с мягким укором бормочет: у тебя были принципы, и среди них — помогать тем, кто нуждался. Сказитель срывается с тормозов и прыгает в ледяную воду, перед этим оставив шубу на снегу; он не задыхается, не ощущает дискомфорт обжигающей прохлады, но то, с какой жадностью его поглотила вода, на краткий миг пугает — вспоминается темнота, которая наступила после того, как Эи оставила Куникудзуши одного — забрала в мрачные объятия быстро, но причинила боли больше. Аякс не успел достигнуть дна. Синие глаза диким огнем пылали, худощавые ручонки старались выплыть, а ноги, видимо, свело судорогой — на маленьком лице виднелась паника, решительность и боль, окружающая мальчишку острыми нитями воды. Сказитель хватает Аякса за шубу и пытается вытащить. Мокрая ткань тяжелым грузом тянет человеческое существо ко дну, не хочет подчиняться кукле, борется в неравной битве, из которой Сказитель, применив дарованные Вельзевул силы, выходит победителем — мальчонка хватает синими губами воздух так жадно, что начинает кашлять. Морозный поток воздуха обжигает лицо, глотку и легкие, Аякс кашляет долго и нещадно, дрожит на льду крупно и жалко — Сказитель ощущает пылью затерянную жалость. Кукла фыркает и глаза закатывает, снимает мокрую шубу и бросает куда-то; сверху мокрой одежды надевает свою, заблаговременно оставленную, сухую и из материала более высокого качества, нежели мальчишеская. Она полностью укрывает мальчонку — Сказитель остается удовлетворенным. Взяв тощее тело на руки, он не ощущает ни тяжести, ни легкости, быстрым шагом бредет в сторону жизни, вспоминая нахождение указателя с «Морепесок». Аякс все время пути не переставал дрожать, жалобно и несколько раз упрямо повторять «рыбу, рыбу возьми», из-за чего Сказитель, неожиданно щедрый на поступки, действительно вернулся, отдав мешок в цепкие ручонки мальчишки — тот сжимал ее так, словно от нее зависела его жизнь. Глупый ребенок, не понимает, что может умереть от переохлаждения. Зато молчал потом всю дорогу, Сказитель даже подумал с раздражением — умер, что ли? Нет, дышит, дрожит куда меньше, но живой-живехонький. Его любила жизнь, куда больше, чем самого Куникудзуши. Этот вывод приходил сам собой, а когда, оказавшись в деревеньке, жители, обеспокоенные ребенком на руках Сказителя, окружили его, вперед вырвалась низенькая огненно-рыжая женщина, едва сдерживающая слезы и тысячи раз благодарившая Сказителя, вывод укрепился. Отмахиваясь, предвестник коротко рассказал суть и молча ушел. Когда мать Аякса хотела отдать шубу Сказителя, того и след простыл — зимний ветер смел все доказательства чужого присутствия.

***

Дворец Ледяной Королевы — так любили называть в сказках дворец Архонта Снежной, романтизируя образы доброй правительницы, защищающей земли с особенной преданностью. Столь редкое событие — собрание всех Предвестников Фатуи — по обыкновению знаменовало только два события: смерть кого-то из них или появление нового. Учитывая то, что подчиненные были воодушевлены и бодры, можно было сделать только один вывод: титул Одиннадцатого нашел хозяина. Сказителя это не интересовало — его оторвали от важного дела ради того, чтобы присутствовать на пиршестве, от которого ему прока не было — кукла не нуждалась в еде, а бесконечно пить чаи Сказитель не мог. Он больше не Куникудзуши, который по причине неловкости пил его постоянно, стоит только кому-то звать его отобедать. Крепко заваренный чай был горьким и невкусным — это отражало суть куклы, брошенной создателем, как нельзя лучше. Смешно и грустно — эмоции презабавные. Сказитель приходит на место одним из последних, занимает место между Пульчинеллой и Сандроне, терпя тех, по нужде делая вид, что они — единство боевой мощи Снежной. Мощи, которая может в любой момент предать Архонта, а та и не нахмурится — это ее не удивит, не станет неожиданностью, которая оказалась ножом в спину. Царица привыкла к предательствам. Сказитель ее понимает. — Аякс. — Голос правительницы — безэмоционален, но глаза оглядывают кого-то перед ней с довольством и непривычным для образа архонта миролюбивостью. — Оставайся и впредь самым преданным воином Снежной. Титул Чайльда, Тартальи официально твой. Можешь выпрямиться. Человек, что встал на одно колено, склонив голову и спину необычайно низко для такой ситуации, тут же выпрямляется. Сказитель удивленно поднимает брови — огненная рыжесть и только осознанное «Аякс» — он возвращается на более, чем десятилетия, назад, окунаясь в воспоминания: ледяное озеро, бойкая улыбка, блеск в синих штормовых глазах и бьющие в глаза веснушки. Человек, которого назвали Аяксом, стал выше, куда выше Сказителя. Все такой же худощавый, синие глаза потускнели, потеряли тягу к жизни, утратили ее — чайная горечь во рту посещает куклу в неуместное время, расплывается отвратительной тягуче-жидкой субстанцией, отравляя ощущения и сжигая те. Сопоставить того «Аякса» и этого — сложно. Сказитель видит не Аякса. Он видит Чайльда, Тарталью, кого угодно, но не того солнечного и любящего жизнь ребенка, который радовался возможности поднять настроение сестренке, нарушая запреты родителей, в тихую убегая с отцовской удочкой, чтобы в конце концов оказаться в тисках черной воды, едва не забравшей шанс добиться чего-то. Добился. Но чего? — Для меня честь — сражаться на Вашей стороне. Голос выражает фальшь радости — но не той, которая должна льстить. Эта фальшь явно звучит не первый год, она — признак ношения маски, призрак прошлого Аякса, маленького мальчика, которого заставили исчезнуть, потеряться и сгинуть. Сказитель не удивлен. Он не опечален, не разочарован, не… Ничего из «не». Сказитель увидел доказательство мыслей столетней давности — и пожалел. Пожалел, что спас солнце, которое по итогу затухло до смешного быстро.