Слабые и Сильные

      Шум листвы приглушал щебетание птиц. Солнце пробивалось сквозь кроны деревьев, неугомонно бегая по лицу, то освещая его, то вновь погружая в тень. Сладкий запах цветения наполнял весенний сад, и все вокруг дышало новизной и молодостью, и только высокая фигура на мостике понуро сгорбилась над небольшим журчащим ручьем. Уставшие глаза с залегшими под ними черными кругами рябью отражались в чистой воде. Напряженный взгляд вглядывался в глубину, пытаясь выцепить нечто со дна, но сознание избегало тяжести, оставляя взору лишь ил и камни. Сколько бы он ни пытался, память все равно подводила его и образ в голове расплывался, как собственное отражение в воде.       Тогда был такой же день. Теплый, весенний, намекающий на приближение летнего зноя, но пока еще ветреный и свежий. Солнце так же светило в глаза, так же пели птицы, но Сугуру готов поклясться, что мелодия была иной. Тогда это был печальный поминальный мотив, который никак не вязался с возрожденной природой. Все было противоречием. Хор звуков снаружи и гробовая тишина внутри Сугуру. Благоухающие камелии под ногами и резкий запах крови. Порывистый ветер и бездыханное тело на его руках. Сугуру прикрыл глаза и вдохнул. Голова кружилась от аромата цветов. Он усыпал ими могилу, давясь этим запахом, надолго застрявшим в глотке. Воспоминания не хотели оставлять его, даже когда он разомкнул веки и посмотрел на небо: в тот день такие же перистые облака отражались в стеклянных глазах.       В тот ясный день Сугуру умер. Бренная оболочка существовала все эти годы, притворяясь живой: Сугуру Гето ел, пил, спал, смеялся, плакал — все это по команде. Сердце, захороненное много лет назад, не чувствовало ничего, и только гнев заставлял его биться о крышку гроба. Вина по-прежнему тлела, отравляя жизнь, и даже миллион благоухающих бутонов не смог бы перебить этот смрад.       Сугуру вновь напряг мозги. Каждый день он мысленно возвращался на тринадцать лет назад, прокручивал, словно кино, произошедшее, но на пленке по-прежнему не доставало кадров. Сознание не подчинялось ему и прятало правду, словно оберегая своего подопечного от опрометчивых действий. Он зажмурился, сжимая ладонями виски, будто это могло помочь ускорить работу импульсов. Мыльное лицо, запах пороха и железа... Если бы только Сугуру вспомнил его. Если бы он вспомнил это лицо, можно было бы прекратить весь этот цирк с проповедями, шантажом, судами и сухими, не выказывающими приязни, рукопожатиями. Он бы разодрал это лицо до черепа, рассек бы грудь и убедился бы, что в ней нет сердца. — Все никак не вспоминается?       Сугуру испуганно дернулся, отнял руки от лица и обернулся. Он всегда подкрадывался незаметно, словно призрак, в минуты, когда Сугуру глубоко уходил в себя, будто специально подбирая этот момент. Камо Норитоши. Зная его не первый десяток лет, Гето все равно не мог привыкнуть к нему. Возможно, из-за того, что он появился в его жизни именно тогда, когда в ней не осталось тепла — Камо словно окружал могильный холод. Но Сугуру старался выбрасывать подобные сравнения из своей головы, ведь его благодарность была сильнее предрассудков. — Увы, — придя в себя, ответил Гето, — но я не сдаюсь. — Это главное, — Камо одарил собеседника мягкой полуулыбкой, не добавив ни единого блика во взгляд. — Кстати о целеустремленности... Я приехал сразу, как смог, чтобы узнать твое мнение.       Смысл слов сразу же дошел до Сугуру. Речь, безусловно, шла о статье, освещающей их распри с "Инфинити Форс". Утром он с нетерпением выхватил газету с еще не застывшей краской, размазывая чернила по рукам, и жадно вчитывался в каждую строку. Камо в самом деле потрудился на славу. Его бесценные связи с журналистами и редакцией помогли им вынести этот сор из избы, но остыв немного от первоначальной радости, Сугуру задумался. Практически всем маленьким успехам в их деле он был обязан Камо. Он был бесконечно благодарен, но достаточно умен, чтобы понимать, что в итоге Норитоши выдаст ему чек на крупную сумму, и оставалось только молиться, чтобы речь шла о деньгах.       Сугуру так же сдержанно улыбнулся: — Блестящая работа. Но я еще тогда сказал, что одной статьи в газетенке будет недостаточно. — Несомненно. Поэтому, Гето, тебе пора выложиться на полную, — Камо задумчиво наклонил голову и сощурился, как будто пытаясь вглядеться вглубь Сугуру. — Если, конечно, ты все еще хочешь отомстить.       Сильнее он ничего не хотел. Он так долго гонялся за истиной, выжидал момент... так долго страдал. Не от произошедшего, а от невозможности очистить свою совесть от этого. Только когда возмездие свершится, корпорация падет, а виновные заплатят, Сугуру сможет спокойно жить дальше. Он усмехнулся этой мысли. Поначалу, он хотел мести, чтобы умереть с чистой совестью, но сейчас все иначе. Все эти тринадцать лет жизнь продолжалась, даже если Сугуру отчаянно ей сопротивлялся, и, как бурная река, поглотила его. Семья нуждалась в нем, и, если быть откровенным, Сугуру нуждался в своей семье. Мщение должно было свершиться не только ради прошлого, но и ради будущего.       При мысли о Нанако и Мимико в груди стало теплее. Дочери были для Гето будущим, которого когда-то уже лишили молодую душу. Он выпрямился, отворачиваясь от ручья и пряча ладони в рукавах кесы. С лицом, выражающим твердую уверенность, он сказал: — Я уже начал готовить речь. — О, не стоит, — Камо по-свойски положил руку на плечо Гето, — я подготовил твою речь.       Гето уставился на протянутый конверт. "Как шустро", — недовольно подумал про себя он. Камо улыбался одними лишь губами, пристально глядя в глаза Гето. Тонкий конверт в его руках еле колыхался от дуновений ветра. Сугуру поежился и постарался не отражать своих мыслей на себе, поэтому широко улыбнулся в ответ, жмурясь, и твердой рукой перехватил конверт. Не меняя лица, он низко поклонился. От вынужденной вежливости подрагивала ямочка на щеке. — Останешься на ужин? — мягко спросил Сугуру.       Камо отмахнулся: — Не могу, настала жаркая пора — дел невпроворот.       С этими словами он поправил костюм. Улыбка медленно сползла вниз, прячась где-то под черными с проседью усами. — Привет семье, — он еще пару секунд пристально вглядывался в Гето, прежде чем развернуться и уйти. — Я обязательно передам, — Сугуру чувствовал, что его щеки вот-вот треснут.       Он позволил мышцам расслабиться, когда спина Камо была уже достаточно далеко от моста. Каким бы благодетелем ни был Норитоши, Гето все равно после каждой встречи с ним чувствовал себя эмоционально вымотанным, будто этот человек одним присутствием высасывал из него всю душу. Он грубо смял конверт в руке.       "Он теперь и мои выступления будет контролировать?" — Гето стиснул зубы, сверля взглядом выход из сада. — "Не многовато ли он берет на себя в последнее время?"       Играть в монаха было утомительно. Зато так он мог выражать те свои мысли, которые многие назвали бы радикальными, но вот в чем штука: какими спорными и граничащими с аморальным ни были бы твои взгляды, ты не будешь судим за них, пока прикрываешься религией. Прихожане, простые люди, в руках Сугуру Гето с помощью одного лишь слова становились податливыми, как глина, и он лепил из них свои фигуры, используя которые, в конечном счете, он поставит "Инфинити Форс" мат. Натягивая утром монашеские одеяния, прописывая текст новой проповеди, общаясь с прихожанами, Сугуру чувствовал усталость. Он пересиливал себя, постоянно напоминая, зачем и почему он это делает, но перед людьми все было иначе. Видя эти восторженные тупые глаза, он загорался, пуская в ход полную мощь своего убеждения, и толпа следовала за ним, как скот следует за пастухом. Его тошнило от них. Бестолковые, мягкотелые, грязные обезьяны, бесполезные поодиночке, но разрушительные вместе. Мерзко.       Когда заходило солнце, мерзко становилось от самого себя. Все началось с сектантов, следовавших указаниям лидера культа, и вот Сугуру сам стал лидером над такими же сектантами. Неприятная горечь от фантомного ощущения предательства отбирала у него сон, и он мог всю ночь просидеть в саду среди таких дорогих ему камелий. Но самое лучшее лекарство плескалось в стакане, и Гето часто уходил в город, в бар в центре. Иногда, порядком напившись, можно было даже неплохо выспаться.       Сугуру вспомнил вчерашнюю ночь. Вернувшись домой из бара, он лег спать и спал так крепко, что проснулся только тогда, когда Мимико завизжала ему прямо в ухо, оглушив тем самым на несколько минут. "Са-то-ру", — Гето повторил имя, которое запомнил со вчера, по слогам. Глубоко погрязнув в своей жажде мести и своей скорби, Сугуру забыл, когда в последний раз был с кем-то. Случайная близость с незнакомцем в туалете бара ощущалась даже лучше, чем пьяный сон. Целое утро он не мог выбросить из головы те фрагменты, которые не поглотил алкоголь, и только когда дочки упрекнули его в рассеянности, Гето взял себя в руки. "Какого черта я вообще об этом думаю", — Сугуру заправил прядь волос за ухо и выдохнул. — "Интересно, а если бы он узнал, что я монах и у меня свой культ, он все так же порывался бы со мной переспать?" Эта мысль рассмешила его. Он, пожалуй, был самым безбожным из всех монахов.       Гето медленно прошел по выложенной гладкими камнями дорожке к дому. Первоначальный меланхоличный настрой, с которым он пришел в сад, медленно рассеивался. Сатору не выходил у него из головы. Он думал: "Кажется, за столько лет мнимого монашества я совершенно забыл об одной из главных земных радостей". Странное наваждение — сегодня же посетить бар снова, сесть на то же место и ждать. Сугуру отмахнулся от этой идеи: он решил, что подобные Сатору ловят добычу каждый раз в новом заведении. "С таким-то лицом... Точно эскортник какой-нибудь", — Сугуру в отвращении скривился. — "Сын у него дома, как же. Я же не идиот — слишком молод для отцовства. Просто не получилось надурить меня на деньги".       Дома было шумно. В прихожей скинутая обувь небрежно валялась то тут, то там; Гето собрал все и аккуратно поставил на полку. Телевизор в гостиной работал слишком громко, и закадровый смех перемешивался с настоящим. Мигель бегал по комнате, заглядывая то под подушки на диване, то в вазу, то в цветочный горшок. Нанако и Мимико, сидя рядом, посмеивались над ним, время от времени хитро перешептываясь. Сугуру с улыбкой наблюдал за происходящим с минуту, а затем подошел к дочерям. Увидев отца, они подвинулись так, чтобы он мог сесть между ними. — Я так понимаю, — устраиваясь поудобнее, произнес Сугуру, — день прошел удачно.       Нанако схватила его за локоть и крепко сжала руку, восторженно проговорив: — Папа! В классе новенький! — Красивый, — с другой стороны добавила Мимико и, подражая сестре, также ухватила Гето за руку.       Он снисходительно покачал головой: — Это событие. Как зовут?       Близнецы замерли и вопросительно посмотрели друг на друга. Спустя пару секунд началась ругань: кто должен был запомнить имя и у кого дырявая голова. Мигель к этому моменту устал от своих поисков и встал напротив дивана, подбоченившись. Сугуру хлопнул в ладоши и девушки умолкли. — Мимико, будь добра, верни пульт, — темноволосая послушно достала пульт из складок дивана и передала Мигелю, попутно извиняясь. Сугуру продолжил: — Если вы будете так мучить Мигеля, он опять уедет от вас в Африку и больше не вернется. — Ты их избаловал, Гето, — сказал Мигель, наконец-то выключив телевизор и погрузив комнату в тишину. — Знаю.       Гето улыбнулся. Он не мог ничего с этим поделать, язык просто не поворачивался озвучить наказание после очередной проделки близнецов, поэтому им все сходило с рук. Нередко он слышал жалобы от учителей и от других родителей на поведение его дочерей, но с самим Сугуру Нанако и Мимико были как шелковые. Тринадцать лет назад он увидел напуганных детей, переживших издевательства сектантов. Тогда он поверил в судьбу: это был второй шанс для него стать сильнее и защитить слабых. Ему было не столь важно правильно, по-родительски воспитывать их, сколько просто сберечь жизнь, доказав тем самым, что теперь может сделать это, теперь он сильнее, чем был тогда, когда Рико умерла на его руках. Нанако и Мимико с уважением относились к своему спасителю, беспрекословно выполняя всего его просьбы. Перед отцом они были примерными дочерьми, но с другими — катастрофой. — Папа, — вновь послышался голос Нанако. Девушка неловко накручивала светлый локон на палец, — а можно мы устроим вечерин... — Нет, — перебил ее Сугуру. — Я сказал в прошлый раз, что больше никаких вечеринок дома.       В прошлый раз девушка какого-то паренька от ревности разнесла дом, беспорядочно колотя битой все, что цеплял взгляд. Сугуру, бывший от природы спокойным и рассудительным человеком, тогда вспылил так сильно, что за уши выгнал обоих и заставил Нанако и Мимико по осколкам собирать разбитые вазы. Это был единственный раз, когда он повысил на них голос и наказал. — Мы не будем звать Оккоцу! — с мольбой в голосе сказала Мимико, крепче хватаясь за руку Гето. — Это же приветственная вечеринка для новенького! — вторила сестре Нанако.       По обе стороны от себя Сугуру слышал хоровое "пожалуйста". Мигель отчаянно мотал головой и скрещивал руки перед грудью, показывая, что не стоит поддаваться на провокацию. Однако Сугуру все же задумался. Было столько вещей, которые Рико хотела сделать при жизни, пока ту внезапно не оборвали. Возможно, именно поэтому Гето так баловал Нанако и Мимико. Пока ты молод и твое сердце бьется, ты должен наслаждаться жизнью и брать от нее все. "В конце концов, я всегда могу купить новые вазы", — подумалось Сугуру.       Он, однако, чопорно произнес: — Я подумаю над этим.