Madness.

Глава 6. Утро началось с шелеста бумаги и шелковистого тепла света, прорывающегося сквозь тонкие шторы. В квартире Розэ царила тихая одержимость: стол всё ещё был завален распечатками, ноутбук — открыт, курсор мигал в конце последней отточенной фразы. Она закончила переписывать документ лишь пару часов назад, но усталости не чувствовала. В теле — ток напряжения. В глазах — спокойствие. Розэ закрыла ноутбук и глубоко вдохнула. Глаза горели. Усталость была сладкой, почти приятной — от той, что остаётся после бессонной ночи, полной энтузиазма. Она не просто ждала встречи с Лисой — она её предвкушала. Она знала, кто будет читать. Знала, чей взгляд пройдётся по строчкам, выискивая уязвимость. И не собиралась давать слабину. Розэ потянулась, позвоночник хрустнул, а кожа на плечах вздрогнула от прохлады. Вскочила босиком, прошла на кухню. Тёмный кофе — крепкий, терпкий, без сахара. Она не любила сладкое по утрам. Пьющееся ею кофе не будило, оно обжигало — как Лиса накануне, холодным взглядом, напряжённой челюстью, чужой и недоступной. Она встала с кровати и, проходя мимо зеркала, замедлилась. Несколько секунд изучала отражение. Никакой вульгарности — наоборот: сдержанная рубашка, запах дорогого парфюма, волосы собраны в идеальный низкий пучок. Макияж — едва заметный, но взгляд получался резкий, пронизывающий. Но во всём этом — подчёркнутая грация. Она не хотела выглядеть вызывающе. Она хотела выглядеть умной. Опасной. И невозможной.

***

Офис ещё дремал, как зверь перед пробуждением. Пустой коридор, ровный свет, звук каблуков по полу — каждый шаг был как вызов. В руке — документ. А в сердце — пульс, бьющийся ради одного взгляда. Она подошла к двери Лисы и, не замедлив ни на секунду, толкнула её. Без стука. На пороге она остановилась. На губах — улыбка. Не вызывающая. Смертоносная.  — Злая снова? — спросила Розэ, заходя в кабинет Лисы как к себе домой, держа в руках стопку документов. — Я начинаю думать, что вызываю у тебя исключительно агрессию. И это даже немного льстит. Лиса даже не подняла головы. Сидела за столом, склонившись над бумагами, будто та не вошла, будто её голос — просто шум вентиляции. — Или у тебя просто слишком завышенное самомнение, — холодно бросила она, делая пометку в документе. — Агрессия — это реакция на угрозу. А ты пока только отвлекаешь. Как назойливая реклама. Розэ усмехнулась — не мягко, а с диким, почти хищным азартом. Положила бумаги на стол, будто подкидывая ей новую партию в этой странной игре. Не навязчиво — как будто между прочим. — Тогда читай, если не боишься разочароваться. Я знаю, как ты не любишь, когда я права. Лиса медленно отложила ручку, подняла одну бровь, будто решая, стоит ли тратить время. Затем, не говоря ни слова, потянулась к стопке и взяла первый лист. — Бояться — твоя работа, — язвительно бросила она, пролистывая страницы. — Моя — разносить в клочья некомпетентность. И снова — взгляд. Как лезвие. Хищный, острый, ни на грамм уступки. Розэ вздрогнула — но не от страха, от того самого удовольствия, которое Лиса, к своему раздражению, уже начала распознавать. — Всё изменено, — тихо, почти шёпотом, сказала Розэ. Голос — низкий, спокойный, влажный, как бархат. — Структура выровнена. Риски минимизированы. И — да, я переписала тот пункт, который тебя раздражал. Я его даже переделала так, чтобы он стал твоим оружием. Она сделала паузу. — Я хочу, чтобы ты чувствовала себя не просто уверенной. А неприкасаемой Комната снова погрузилась в тишину — только шелест бумаги и тяжёлый взгляд, бегущий по строкам. Она читала быстро, взгляд скользил по строкам уверенно. И с каждым абзацем бровь поднималась всё выше. На стол упал последний лист. Лиса откинулась на спинку кресла, переплела пальцы. В её лице не было эмоций — одна только сдержанность, как у зверя, решающего, стоит ли бросаться. Она усмехнулась уголком губ. Холодно. Не потому что не оценила — потому что не хотела поощрять. — Документ чист. — Голос был строгим, как всегда. — Чёткий, логичный. Практически безупречный. — Только практически? — переспросила Розэ, склонив голову. Голос — всё такой же низкий, бархатный, насмешливый.  — Или тебе просто невыносимо дать мне десять? Лалиса не ответила сразу. Она смотрела на неё пристально, спокойно — но в этом спокойствии было что-то ледяное. Выжидающее. Будто давала шанс свернуть с дорожки, которая уже полыхала. — Ты слишком умна, чтобы не понимать, — тихо сказала Лалиса, — что я говорю не о баллах. Розэ улыбнулась. Медленно. Уверенно. Улыбка была не жестом — оружием. В ней не было вызова. В ней была уверенность в исходе. — А ты слишком честна в глазах, чтобы притворяться, будто эти баллы — всё, что тебя волнует. Она сделала шаг вперёд. Не торопясь — как будто каждое движение было продумано, выстроено логикой. — Ты ищешь безупречность, — сказала Розэ, тихо, но с той хищной мягкостью, которая цепляется под кожу. — В людях. В цифрах. В себе. Всё должно быть точным, как формула. И я вижу, как тебя это задевает — когда формула даёт сбой. Когда кто-то, как я, вторгается в выстроенный ритм и ломает порядок. Она остановилась у края стола, провела пальцами по древесине — едва, будто проверяя пульс. — Только ты забываешь, Лиса, что гениальность — это тоже хаос. Управляемый. Острый. Такой, который невозможно просчитать. И именно он делает тебя по-настоящему сильной. Потому что ты умеешь держать его внутри. Пауза. Тишина сгустилась, как перед грозой. — Но мне не нужно, чтобы ты признала мою работу, — продолжила Розэ, тише. — Мне нужно, чтобы ты признала: тебе интересно. То, как я думаю. Как я чувствую. Как я пробираюсь в те части тебя, которые ты сама стараешься не трогать. Она наклонилась к её уху, голос стал почти шепотом: — Я не хочу быть твоей слабостью. Я хочу быть твоим интеллектом. Твоим остриём. Твоей неизбежностью. Лиса не ответила сразу. Лишь медленно перевела взгляд на Розэ — остро, выверено, как будто измеряя расстояние между словами и намерениями. Она остановилась у края стола, облокотилась о его гладкую поверхность, наклоняясь ближе, но не переходя черту — только давая почувствовать её. — Ты читаешь эмоции как отчёты, — сказала она спокойно. — Пункт за пунктом, сноска к сноске. Только не забывай: даже самый идеальный прогноз срывается, если упустить один нюанс. — А если нюанс — это ты? — шепнула Розэ, и голос её прозвучал почти интимно, словно она говорила не словами, а ощущениями. — Если твоя слабость не в чувствах, а в том, что ты так яростно пытаешься их вычеркнуть? Слишком методично. Слишком предсказуемо. Розэ склонилась  ближе. Не вторгаясь — исследуя. Её взгляд блуждал по лицу Лисы, не в поисках одобрения — в поисках слабости. Она обошла стол. Движения — медленные, как плавный ток, проникающий под кожу. Подошла близко. Настолько, что дыхание стало ощутимым, но ни одного касания так и не произошло. Она была рядом, как идея, от которой невозможно избавиться. — Я не хочу твой трон, Лиса. Мне он не нужен. Я хочу быть той, кто сможет сидеть рядом. С той стороны, где сидят не по статусу — а по праву. Потому что я заслужила это не лестью, не страхом. А тем, что разъедает тебя изнутри, когда ты читаешь мои отчёты и ненавидишь себя за то, насколько они точны. Она сделала короткую паузу, позволив словам осесть в воздухе. — Я не хочу быть выше. Я хочу быть рядом. Потому что каждое моё решение — как игла под кожу твоего контроля. Потому что ты ненавидишь то, что не можешь игнорировать. А я именно это и создаю. В её взгляде не было ни вызова, ни желания подчиниться. Только ясность. Чистая, обнажённая, как лезвие. Та, что доступна лишь тем, кто сам умеет думать глубоко. И чувствовать слишком сильно. — Я — не угроза. Я — часть твоего мышления. Розэ не пошевелилась. Только наклонила голову, изучая её с лёгкой, почти хищной нежностью. Манобан не моргнула. Ни на одно слово, ни на один шаг. Стояла, как скала, как идеальный алгоритм, закованный в плоть. Только в глубине зрачков — что-то сдвинулось. Не дрожь. Не сомнение. Лёгкий, почти незаметный сбой сигнала. Она отвела взгляд, будто сама себе давала отсрочку. А потом снова посмотрела на Пак — снизу вверх, с безупречным презрением. — Ты много говоришь. Это у тебя от отца? Или это побочный эффект твоей нужды быть понятой? Голос — сталь. Холодная, режущая. Но внутри — звон. Едва уловимый, как если бы нож ударился о кость. — “Я не хочу твой трон”, — передразнила она с дикой усмешкой. — Какая трогательная скромность. Только вот интересная деталь — по-настоящему равные не нуждаются в речах. Они действуют. А ты пришла со словами. С монологом. Почти с исповедью. Значит, ты всё ещё стоишь у двери. Она подалась вперёд, опёрлась локтями о стол, соединив пальцы в замок. Её взгляд стал уже — и, возможно, опаснее. — Ты — умна, Розэ. Блестяще умна. Но ум — это не оружие, если его нужно вручать словами.  Лиса улыбнулась — злобно, криво, и в этой улыбке не было тепла. Только контроль. Только попытка сохранить последнее, за что ещё можно держаться. — А всё, что ты сейчас делаешь — это пытаешься убедить меня, что уже внутри. Хотя сама знаешь — пока только скребёшься в дверь. Она откинулась в кресло, будто утомлённая этим спектаклем, — но движение выдало не усталость, а желание сохранить контроль. Пальцы всё ещё были сцеплены слишком крепко, как будто держали не край подлокотника, а последнюю грань между равновесием и крахом. А голос её прозвучал слишком ровно — как у человека, который знает: достаточно одной трещины — и всё рассыплется. И уже нечего будет собирать. Лиса ненадолго замолчала — будто что-то взвешивала внутри. И когда снова заговорила, голос её стал тише, но острее. Каждое слово — как лезвие, медленно ведущее по коже. — Ты умеешь строить красивые конструкции. Логические, эмоциональные. Всё у тебя по плану — мысль, жест, пауза. Даже голос настроен, как инструмент. Но знаешь, в чём беда таких идеальных симфоний? Их слышно слишком чётко. И они звучат фальшиво там, где всё по-настоящему. Она выпрямилась, положив ладони на стол, и смотрела теперь прямо, почти сквозь неё. — Ты приходишь сюда, играешь словами, будто они ключи от моего сознания. Думаешь, если достаточно точно проанализировать мои слабости, сможешь их приручить. Но ты забываешь одну простую вещь, Розэ: хищник чувствует запах не страха — а попытки манипулировать. Она наклонила голову. Словно изучала. Или как врач смотрит на пациента, уже зная диагноз. — Ты не хочешь быть на троне, потому что тебе важнее быть рядом. Как мило. Только рядом быть можно по-разному. Кто-то становится советником. Кто-то — напоминанием. А кто-то — болезнью, от которой организм пытается избавиться всеми силами. Пауза. Ни одной эмоции на лице. Только ледяная сосредоточенность. — Знаешь, в чём настоящая проблема? Ты и правда хороша. Стратегически, интеллектуально. Ты заходишь с правильных углов, говоришь почти правильные вещи. Почти. Но ты не понимаешь, где заканчивается игра и начинается то, чего ты не предусмотрела в своём плане. И вот там — я. Её голос стал ниже, почти беззвучным. — Не обольщайся, Розэ. Моё внимание — не знак симпатии. Это просто реакция на шум в системе. И пока ты считаешь, что уже близко, ты всё ещё только раздражаешь. Как вирус, который не может проникнуть — но всё равно делает систему чуть медленнее. В лице ни дрожи. Только идеальное самообладание. И холодный стержень. — А я терпеть не могу, когда что-то делает меня медленнее. Манобан медленно встала из-за стола — без лишнего шума, но с той точностью, которая всегда граничила с угрозой. Она обошла стол, будто стирала ту крошечную дистанцию, которую сама же так изощрённо выстраивала. Остановилась. Ровно на той грани, где расстояние перестаёт быть безопасным. Где следующий шаг — это либо столкновение, либо бегство. — Ты любишь пафос. Любишь говорить, будто рвёшься внутрь. Будто уже там. Но если бы ты действительно была ближе, Розэ, — тебе не нужно было бы это доказывать. Лиса склонила голову вбок. Улыбка — насмешливая. — Всё, что ты сейчас делаешь, — это не соблазн. Это демонстрация. А демонстрации устраивают те, кто отчаянно хочет, чтобы их заметили. И да, я заметила. Я просто не впечатлена. Она сделала шаг назад. Медленно. Отсекающе. Как приговор. Пауза. Последний удар. — Ты умна. Но неуместна. С этими словами Лиса обошла её, не оборачиваясь, и направилась к двери. Чёткие, гулкие шаги каблуков по полу — как печать под каждым словом. Розэ не сразу ответила. Несколько секунд стояла в тишине, как будто давала Лисе возможность осознать, сколько силы вложено в каждую её язвительную фразу. Которые не задевали. Медленно выдохнула и заговорила — резко, отчётливо, без шелка в голосе, смотрев на ту через плечо.  — Ты всегда так? Прячешь страх под остроумием и называешь это силой? Холод — не броня. Это просто способ не дрожать на людях. — Думаешь, я здесь, чтобы произвести впечатление? Чтобы заслужить твою оценку? Нет. Я пришла напомнить тебе, каково это — когда кто-то может дышать в твоём ритме. Слышать так же остро. Считать так же быстро. Она подошла к двери — на грани ухода, но с тем хищным спокойствием, которое не просит — оно оставляет след. — Ты можешь продолжать играть в одиночку. Делать вид, что всё под контролем, что ты — над этим. Только я знаю: ты перечитаешь этот документ ещё раз. Не из сомнений. А потому что захочешь понять, как я это сделала. Как я снова оказалась на полшага ближе, чем ты готова признать. И на пороге, почти беззвучно, добавила: — Я не твоя угроза. Я — единственная, кто говорит с тобой на том языке, который ты не осмеливаешься назвать родным. Она едко улыбнулась — мимоходом, как шахматист, уходящий после хода, который ещё не сыграл, но уже победил. И вышла.

***

Мадрид. Аэропорт Барахас. Ночь.  Город ещё спит — лениво, тяжело, как боксер после затянувшегося боя. Фонари мигают усталым светом, заливая бетон мягким янтарем. Где-то вдалеке — глухие звуки техники, будто сама земля затаила дыхание. На взлётной полосе скрипят тормоза частного борта. На фюзеляже — эмблема, заклеенная толстой полосой серой изоленты. Никаких названий. Никаких флагов. Никто не должен знать, кто прибыл. Спина прямая. Плечи — будто вылеплены из стали. Взгляд устремлён вперёд: точный, сфокусированный, как у охотника, затаившего дыхание за секунду до выстрела. Он не сказал ни слова с момента вылета из Сеула. Да и не было нужды. Молчание для него — не пауза, а ритуал. Часть надвигающейся работы. Лестницу выкатывают в тишине. Без лишних движений. Без формальностей. У трапа появляется он.  Джонвон.  Высокий, точёный, в длинном чёрном пальто, из-под которого выглядывает кобура. На нём всё чёрное — от перчаток до взгляда. Глаза — как затянутое небо перед ураганом. Ни капли эмоций. Ни капли жалости. Он идёт по асфальту, как будто сам чёрт вышел из ада решить дела. Каждый шаг отмерен. Каждый жест — как у хирурга. Он не идёт — он режет пространство. За ним катит чёрный внедорожник. Водитель — Роко. Громила, похожий на глыбу мяса с лицом, вырезанным из гранита. Он молча открывает дверь. Джонвон садится. — Пункт встречи? — холодно спрашивает он. — Старый склад в Алькала. Вся группа уже там. Ждут. Джонвон молчит. Щёлкает затвором пистолета, проверяет глушитель. — Если хоть один из них — не тот, кто нужен, я прострелю тебе ухо. — Понял. Отец Лисы. Урод, который всю жизнь прятался за деньгами, женами, охраной и правильными фамилиями. Теперь он жил в загородном особняке под Мадридом. Новая жена, маленькая девочка десяти лет, мальчик девяти. Идеальная картинка. Фальшивка. Под ней — гниль, кровь, страх и смерть. Джонвон собирался сорвать эту маску. И сделать это так, чтобы дом в пропасть рухнул вместе с тем, кто его построил Склад. Алькала-де-Энарес. Запах пороха, металла и старой нефти. Внутри — трое. Менсия — с лицом, будто вырезанным из мрамора, разбирает пистолеты. Каждый патрон она крутит в пальцах, как молитву. На ней тёмно-серый бронежилет, два ножа на бедре, волосы убраны в стальной пучок. Она молчит, пока чистит ствол, будто готовит скальпель к операции на живую плоть. Дамьен — длинный, как смерть, с винтовкой в руках, настраивает оптику. У него нет ни одного тика, ни одной лишней эмоции. Его винтовка как любовница — он знает её наощупь. Ложится, примеряется, дышит. — Ветер юго-восточный. Буду на холме за домом. Движение — минус за три секунды. Говорит это, как будто о чае. Крот — суетится. Чешется. Ржёт над чем-то в голове. Он нюхает свои пальцы, будто это доставляет удовольствие, и бросает грязные взгляды на Менсию. — Может, после дела разомнёмся, а, киска? — прошипел, не сводя с неё глаз, в которых не было ни интеллекта, ни тормозов — только голод. Менсия повернулась медленно, без слов. Ни тени испуга. Только рука, что легла на рукоять ножа — и скользнула лезвием к его горлу. Остановилась в миллиметре. — Дотронешься — у тебя не будет языка, чтобы больше вякать. Крот — Урод, с которого давно бы содрали кожу на любой войне. Но Джонвон взял его. Не по доброте. По расчёту. Он — мясник. Он идёт туда, где другие пасуют. Он грязный, воняет потом и железом. Волосы спутаны, руки — в шрамах. Лицо покрыто пепельной щетиной, а зубы — как у волка. И глаза. Совершенно пустые. Крот — Грязный, неприятный, с вонью от тела, как будто он гниёт изнутри. Без тормозов, без стыда. Джонвон взял его не по доверию, а по расчёту: на самых грязных этапах нужна такая собака — которую не жалко убить, если начнёт лаять не туда. Фары внедорожника режут темноту. Машина медленно въезжает внутрь сквозь скрипучие ворота. Мотор глохнет, воздух замирает. Из внедорожника выходит он — Джонвон. Шаг уверенный, тихий, как у палача. В чёрной броне, в перчатках, с автоматом за спиной и пистолетом у бедра. Лицо — словно вырезано ножом. Челюсть напряжена. Взгляд — как сталь, которую не куют, а крушат. Все стоят, как звери в стойле. Джонвон проходит между ними, как волк, выбирающий кого съесть первым. — Слушайте внимательно. Он достаёт планшет. Включает схему особняка. — Это — дом цели. Он будет там. Вместе с новой женой. Двое детей. Их не трогать. Усекли? Он переводит взгляд на Крота. — Не трогать — значит даже не думать. Если кто-то полезет — я вышибу яйца. Крот усмехается: — Да ладно, а если жена сама попросит? Джонвон не смеётся. Он просто медленно достаёт нож. — Попросит — трахни воздух. Потому что ты к ней не прикоснёшься. Понял, тварь? Крот кивает, но глаза его не слушаются. Он явно не понял. Или не хочет.  На столе уже — разложена типографическая карта окрестностей Мадрида. Джонвон держит в руке маркер. Его пальцы в кожаных перчатках, будто боится запачкаться о саму бумагу. Но не о кровь. Вокруг Джонвона полукругом сидят бойцы. Четверо. Каждый — как отдельный тип смерти. Свет только от фонаря над головой. Тени — как пепел. Он делает отметку — красную, как порез на шее: — Вот он. Их дом. Четыре спальни, два этажа, отдельный кабинет, кухня, детская. Камеры по периметру, охрана на калитке и во внутреннем дворе. Ни одной внутри — он параноик, но не идиот. Значит, действуем быстро. Он обводит фургон на схеме. — Мы входим с юга, — говорит Джонвон. — Через винный погреб. Два охранника. Камеры уже отключены. — Отец Лисы — в кабинете на втором. Утром должен улететь. Мы не дадим. — Мальчика и девочку — не трогать. Никто. Никогда. — Жена — изолируем. Без травм. Без сцен. Джонвон выпрямляется. Его палец медленно скользит по карте — и кажется, что он не просто показывает маршрут, а зачёркивает дом, словно ставит на нём крест. — Жена? Пусть кричит. Дети — не цель. Вывести. Живыми. — Наша цель — не просто убить. Мы ломаем. Медленно. Последовательно. Он должен почувствовать всё, что сожрал у Лисы за эти годы — предательство, жадность, подлость. Каждую минуту. Роко сплёвывает в сторону.  — Мелкие будут орать, как резаные. Услышат в соседней провинции.  Джонвон чертит красный круг поверх второго этажа. — Нет, нам это на руку, — перебивает Джонвон. — Сначала дети. Не трогаем. Но он должен слышать, как они кричат. Как их уводят. Он должен подумать, что они исчезли навсегда. Только потом мы поднимаемся к нему. Роко оскалился. Улыбка — страшная, стиснутая зубами, больше похожая на гримасу хищника перед броском. — Хорошо. Пусть орёт. Мне нравится звук мужской агонии. Крот, откинутый на спинку стула, лениво вытирает ладони о свой грязный жилет, и усмехается — в его ухмылке не веселье, а зловонная дурь, пропитанная пороком. — Так чё, Джонвон… может, пока ты там базаришь с папашей, я побалуюсь с его бабой? Она такая, видно, сучка гордая, под ножом быстро петь начнёт. Внутри — тишина. Никаких разговоров. Только звуки снаряжения: щелчки затворов, проверка патронов, ремней, ножей. Воздух натянут, как трос над пропастью. Всё вибрирует от напряжения. Джонвон молча вытягивает руку — быстро, точно. Схватывает Крота за затылок и с хрустом вжимает его лицо в стол. Карта трескается под лбом. Бумага рвётся, дерево скрипит. —Повтори. Крот выпрямляется, ухмыляясь: — Ну я ж культурно, ты не кипишуй. Спросил просто. — Ещё одно слово о женщине или детях — и я размажу тебя по этой стене. Без понтов. Без церемоний. Без разговоров. Здесь. И сейчас. Джонвон не двигается. Его голос — стальной. Прямой, как выстрел в упор. Пауза. Тишина в комнате натянута, как оголённый провод. — Понял… Понял, босс, — пробормотал Крот, отводя взгляд. — Ладно, ладно. Шутка ж была. Джонвон смотрит в темноту. И улыбается. Очень тихо. Очень страшно. — Следующая будет тебе похоронным маршем, — отрезает Джон. Мадрид. Фургон. 03:12. Движение на юго-запад. За окнами — сплошной мрак. Внутри — пульс напряжения и глухой гул оружейных затворов. Никто не шутит. Никто не молится. Только холодный воздух, сталь и запах надвигающейся смерти. Джонвон сидит впереди, обернувшись к остальным. Его голос — как скальпель. Безэмоциональный, ровный, убийственно чёткий: — Слушайте внимательно. Ни у кого из нас нет дороги назад. Ни семьи, ни крыши, ни имени, которое что-то значит. Это — наш единственный билет. Он делает паузу. Пристально смотрит в глаза каждому. Прожигает.  — Один раз говорю. Потом — только пули. — Лиса обещала, и Лиса платит. Триста штук каждому. Не евро, не доллары — крипта. Чистая. Не отследят. — Новые паспорта. Новые жизни. Панама, Сальвадор, Коста-Рика. Где захотите. — Оружие, документы, деньги — уже лежат в сейфах под вашими фальшивыми именами. После этого — вы привидения. Никто вас не найдёт. Даже я. И тут из заднего угла фургона — смех. Противный, гортанный, как будто из глотки зверя. Смех. Скребущий, мерзкий, как если бы тараканы хохотали под кожей. Он тянется, чешет промежность поверх грязных штанов, и усмехается: — Как-то скудненько, — восклицает. — Трахнуть кого можно будет за премию? — Это Крот. Только так. Никто не знает его настоящего имени. Да и не хочет. Без души. Без чувства меры. Крот — это животное. Он шепчет себе под нос, хихикает, смотрит на оружие как на игрушку, иногда трётся о металл, как извращенец. Он не знает, что такое «нельзя». У него нет стоп-слова. У него даже совести не осталось. Её выжгли. — Крот, — ровно сказал Джонвон, — тебе она даст то, чего ты хочешь больше всего. Работу. Без ограничений. В Африке. Наемником. Людей, как ты, там не сажают. Там им платят. Он хохочет: — Вот это я понимаю! Гарантия, что можно будет быть собой! — Слушайте, — продолжает Джонвон. — Мы идём в дом. Входим с тыла. Трое в дом. Двое — по периметру. — Жена — не цель. Дети — никогда. — Отец Лисы должен умереть последним. Он должен увидеть всё. Услышать наши шаги. Понять, за что. — Без лишнего шума. Если кто-то выйдет за пределы — я выстрелю сам. Понятно? Он смотрит в глаза каждому. Без капли эмоций. — Через восемь минут мы на месте, — снова спокойно говорит Джонвон. — Позиции вы знаете. — Он должен услышать наши шаги. Увидеть наши лица. Умереть в страхе. Молчание. Плотное. Без споров. Фургон резко тормозит. Они прибыли. Великий дом, обнесённый каменным забором, утопающий в тишине и высоких кипарисах. Фасад — как лицо лжи: красивый, ухоженный, освещённый мягкими лампами. А затем светом — гниль. Мрак, который Джонвон пришёл выжечь до пепла.  Но вокруг — тишина, как перед казнью. Ночь загустела. Лесной воздух пахнет хвоей и приближающейся смертью. Винный подвал. Южный вход. Роко и Джонвон крадутся вдоль стены, на шее — приборы ночного видения, за спиной — оружие с глушителем. Два охранника у заднего входа даже не успевают вздохнуть — Одному пуля входят в шею, разрывая артерию, хрустя позвонками. Он падает, как кукла. Бесшумно. Второй от страха начинает стрелять вслепую, но Джонвон врезается в него, валит его на землю и разбивает лицо прикладом. Джонвон прикасается к гарнитуре. — Вход открыт. Начали. Внутри.  Дамьен с северной стороны взрывает электроподстанцию глушителем, временно вырубая сигнализацию и резервное освещение. Электричество — в клочья. Музыка замирает. Детские ночники мигают. Сигналка умирает. Дом — ослеп и оглох. Дом погрузился в полутьму. Менсия врывается в систему — перекрывает интернет, мобильную связь, активирует ложные сигналы: в полиции — тишина. Никто не узнает. Никто не спасёт. Северный вход — Крот. Он идёт первым. В зубах — нож. На лице — мерзкая ухмылка. Он как крыса, как плесень. Скользит по стенам, шепчет себе под нос: — Скоро-с-скоро… будет весело… будет мясо. Комната детей. Полумрак, ночник в виде медведя погас. Где-то далеко — странный шум, будто мебель сдвигается, будто кто-то шепчет очень злобно и быстро. Глухой звук, как выбитая дверь. Потом второй. Потом выстрелы. И вопли. Мальчик — девятилетний, в пижаме с героями комиксов — резко поднимается с постели. Его лицо искажено страхом. Он не понимает, что происходит, но чувствует — что-то ужасное. Десятилетняя сестра просыпается от его крика. Она слышит плач — не свой, не его. Будто из стен. — Что это? Кто там? Мальчик подбегает к двери. Его руки дрожат, но он хватает за ручку. — Надо найти маму и папу. — срывающимся голосом. Он открывает дверь. Коридор — темный. В конце, где кабинет, короткая вспышка. Выстрел.  Девочка кричит. Они оба бегут по коридору, как в кошмаре — босиком, маленькие, потерянные, но движимые инстинктом — искать защиту. И тут они сталкиваются с Менсией. Её лицо было каменным, как у палача. Она не ожидала детей здесь и сейчас. — Назад! — выкрикнула она, но поздно. Дети врезались в неё. Мальчик упал. Девочка вскрикнула, глядя на маску на лице Менсии, на оружие в её руках. Менсия схватила обоих за руки, грубо, как мешки, и потащила назад в детскую. Без слов. Без жалости. — Мамаааа! — кричала девочка. — Папааа! — в голосе мальчика был чистый, необработанный ужас. Девушка захлопнула дверь, как камеру. Подперла комодом. Обернулась. — Сидеть. Не дёргаться. Не кричать. Если выберетесь — будет хуже. Голос — холодный, прямой, как выстрел в живот. Девочка плачет. Мальчик дрожит, вцепившись в одеяло, будто в последнюю веру в добро. Менсия смотрит на них ещё секунду. Потом уходит. Вниз, в ад, где крики уже не детские — а взрослые, отчаянные, мужские. Дети остаются в тишине. Только ноющий плач, запах страха и ощущение, что что-то уже никогда не будет как прежде. Звуки хаоса наполняли дом — выстрелы, крики, хруст мебели. Жена отца Лисы, Мария, выбежала из спальни в панике, её глаза полны ужаса. Босиком, в шёлковом халате, она на ощупь двигалась по коридору, её сердце бешено колотилось. Где-то в темноте слышались детские голоса — её дети. — Рауль! Анита! — закричала она, бросаясь в коридор. Ответа не было. Только топот и крики. — А кого я вижу. — раздалось в полутьме, как хриплый шепот из-под земли.    Тут — из тени, как крыса, появился Крот. Он стоял в коридоре, с окровавленным лицом и зловещей ухмылкой. Крот. Он вышел из тени, как крыса из щели. Морда в крови — чужой, возможно, собственной. Его взгляд скользнул по Марии с нескрываемой похотью. Его автомат висел на груди, а руки были свободны. Мария в панике делает шаг назад, её грудь вздымается от страха. Она пытается отпрыгнуть, но её движение лишь заставляет его подходить ближе. — Где дети?! — её голос дрожит, в нём ярость и отчаяние. — Дети? Ты думаешь, я сюда пришёл за ними? — он смеётся. — Нет, я пришёл за тобой. Её ловит.  Он, как гниль, появляется за её спиной. Хватает за волосы, затаскивает в пустую гостевую спальню. Захлопывает дверь. Запирает. — Вот и мы, крошка, — шепчет он с животной похотью. — Ты ж не против немного повеселиться перед финалом, а? Он толкает её на пол. Она кричит, бьётся, пытается вырваться. Он уже расстёгивает ремень, скалится, как бешеный пёс, кидает на неё свой грязный взгляд. — Я знал, что ты где-то здесь прячешься. Такая хорошенькая. — он облизывает губу, будто готовится к трапезе. Не торопится — смакует. — Уйди! Где мои дети?! — она пытается отступить, выбраться, но попытки тщетны. Паника сжимает горло.  Крот хватает её за плечо — резко, больно, — пытается притянуть к себе. Мария бьёт его по лицу, вырывается, кричит. Но резким движением руки он снова загоняет её в капкан — в свои руки. В доме шумно — её не слышно. Крот свирепо смеётся. Наслаждается моментом. Смакует.  Животное срывает с неё одежду. Грубо. Грязно. И нависает сверху полностью готовым совершить то, что крутится в голове.  — Помогите! Пожалуйста! — срывает голос женщина.  Он лишь смеётся ей в ответ:  — Помощи нет. Здесь ад. И ты — подарок лично мне. Он успевает втолкнуться в неё. Она кричит, выгибается. Слёзы, кровь, страх. Он — пыхтит, лижет ей ухо. Крики срываются одним за одним. А крот с большим азартом и усилиям входит в неё, разрывая изнутри и продолжая приносить неимоверную боль. Коридор тонет в тревожной тишине. Только шаги. Тяжёлые, целеустремлённые. Джонвон бежит, уже зная — он опоздал. Он чувствует это в каждом мускуле, в каждом вдохе. Его пальцы сжимаются на пистолете. Челюсть — стальная. За дверью — глухие звуки. Возня. Шёпот. Сдавленные крики. Не нужно слов, чтобы понять, что происходит. Он не кричит. Не зовёт. Просто делает шаг назад и вышибает дверь с одного удара. Дерево трещит, комната вздрагивает от взлома. То, что он видит — вспышка ярости. Крот нависает над Марией, прижимая её к полу, голую. Она дрожит, сопротивляется, плачет. Паника в глазах. На коже — следы борьбы. На лице — ужас. Джонвон стреляет. Без предупреждения. Пуля входит Кроту в плечо. Он рычит от боли, откатывается в сторону, хватаясь за рану. Кровь заливает пол. Рёв боли вырывается из его груди, глухой, дикий.  — Сука. — раздаётся охрипший голос Крота. Ледяной. Мёртвый. Опасный. — Ты что, совсем охренел?! — взрывается Крот, едва сдерживая крик. Боль от простреленного плеча выжигает сознание, словно огонь под кожей. Он резко оседает и катится по полу, задевая всё на своём пути, как раненый зверь. — Ты, сука, что творишь?! — сипит он, захлёбываясь в злости и боли, глаза бешено бегают, но в них уже больше страха, чем ярости. — Я же сказал, — голос Джонвона ледяной, тихий, почти шёпот. — Не прикасайся. Ни к ней. Ни к детям. Ни к чужому воздуху, мразь. Он подходит ближе, хватает Крота за ворот и вбивает его затылком в пол — глухо, жёстко. Потом отшвыривает, как сломанный мусор. Крот стонет, корчится, но жив. Джонвон наклоняется к Марии. Его лицо — не выражает ничего, кроме жёсткой решимости. — Пойдешь со мной.  Он быстро поднимает одеяло с кровати, накидывает ей на плечи. Она дрожит, сжимается, но жива. Ранее в кабинете отца. В комнате пахнет сигарами и дорогим виски. Тяжёлые шторы приглушают свет от луны. Дубовый стол, кожаное кресло, над камином — старый портрет семьи, где улыбается Лиса.  Он сидит в кресле. В шёлковом халате. В наушниках. И не слышит шагов.  Дверь в кабинет не открылась — вылетела от удара ноги Джонвона, врезавшись в книжный стеллаж. Осколки стекла, шелест бумаг, запах дорогого табака и страха. Отец Лисы — в халате, с распухшим лицом, красными от недосыпа глазами, всё ещё цепляется за остатки контроля. Он стоит за массивным письменным столом, будто он — барьер между ним и надвигающимся адом. Вошли Джонвон и Роко. Хладнокровные, как хирург и мясник. У Джонвона в руках — чёрный кейс. Роко несёт автомат. Лёгкий, надёжный. Для ближнего боя — идеален. — Проснись, старик. Время платить. — голос Джонвона звучит как объявление приговора. Спокойно. Без эмоций. Он вываливает на стол пачку документов, плотно скреплённых. На обложке: ОТКАЗ ОТ 30%. Подпись — только одна, та, которую ещё не поставили. — Подпиши. Отец смотрит. Молчит. Потом медленно садится. Руки дрожат. Но не от страха — от ярости. — Ты думаешь, она сможет построить империю, если я исчезну? Он усмехается. Сквозь зубы. — Лиса — ни кто без меня. Моя фамилия, мои связи. Моя кровь. Я сделал её. Он берёт ручку. И роняет её на стол. Специально. — Ни черта вы не получите. Детонатор. Тишина. Взрыв. Джонвон опускает голову. Раз. Вдох. Поднимает глаза. А глаза смертоносные. — Твоя ошибка, старик. Ты всё ещё веришь, что смерть — это наказание. А я верю в страдания. Удар ногой — стол опрокидывается. Бумаги летят в воздух. Джонвон хватает его за ворот халата и швыряет на пол. Тот ударяется затылком, изо рта хлещет кровь. Но пытается вскочить — Роко наступает ему на руку. Хруст. — Сука— орёт он. — Небольшая подсказка: Ты будешь умирать медленно. Иное для тебя  — награда.  Выстрел из глушителя. Пуля впивается в колено. Хруст. Крик. Отец валяется на полу, орёт как бешеный, пытается ползти, но Джонвон смачно наступает ему на рану. Отец взвывает. Артерия — не задетая. Но боль — адская. — Вот это — твоя цена за 30%. — Тот небрежно смотрит на Роко. Роко в ту же минуту пинает его по лицу — кровь разлетается на ковер. Второй выстрел — в плечо. Кровь брызжет на книжные полки. — Твоя подпись больше не важна. Ты — аннулирован. А её имя теперь звучит громче твоего. Запомни это. Если мозг не вытечет. Отец хрипит. Глаза — безумны.  Вымолвить ничего не может. Боль — слишком сильная. Она не просто пронзает — оглушает, стирая границы между телом и сознанием.  Тишина на доли секунды. Как затишье перед бурей. Но буря уже в комнате. Дамьен медленно и вольяжно заходит вслед за Джонвоном и Роко. Он будто идёт не по паркету — а по чужому самолюбию. Глаза его сверкают хищно, без суеты. Он движется с точностью человека, для которого насилие — рутина. Он подходит к отцу Лисы, который отступает назад, плечами упирается в полку, роняя с неё книги. Страх на лице. Не паника — стыд. Он узнал, что именно за ним пришли. И всё равно надеется выбраться. Дамьен ухмыляется. Шаг — вперёд. Резкий рывок. Он хватает мужчину за волосы и резко, с силой вбивает его лбом в стол. Тяжёлый звук кости о лакированную древесину. Голова отскакивает, и тут же снова —  второй удар. Кровь брызжет, полосой размазываясь по полированной поверхности. Мужчина стонет, оседает, руки трясутся, будто тело больше не принадлежит ему. Роко хмыкает, прислоняется к шкафу, сжимая рукоятку дробовика. — Бабка хрустнула. Мягкий он. Я думал, продержится чуть дольше. Джонвон остаётся стоять. Его взгляд — стекло. Не дрогнул. Он спокойно говорит: — Присмотрите за ним. Не убивать. Не калечить сильно. — будто глумится, переглядываясь с парнями. Он направляется к выходу. И скрывается. Роко и Дамьен переглядываются между собой. Один достаёт тряпку, вытирает кровь со стола. Второй придавливает цель ногой, чтобы не дёргался. В кабинете пахнет страхом, потом и властью, которая больше ничего не значит. Мария всё ещё дрожала под пледом, тяжело дыша, едва держась на ногах. Губы побелели, глаза бегали — между тенью в коридоре и Джонвоном, чьё лицо было каменным, не давая ни капли утешения. Он не говорил слов сочувствия. Не спрашивал, как она. Только смотрел — будто вырезал решение в её голове. И через секунду он грубо схватил её за запястье. Не как спаситель. Как тот, кто ведёт на казнь. — Пойдешь со мной. — К-куда?! — захрипела она, спотыкаясь за ним. — Оставь меня! Мне надо к детям! — Позже.  Он тащил её по коридору — через разбросанные гильзы, тела охранников, разбитое стекло. Мрамор под ногами был скользким от крови. Она пыталась отстраниться, но хватка была, как стальной капкан. — Отпусти пожалуйста… — её голос захлёбывался. Он толкнул её вперёд, прямо к дверям кабинета. Те всё ещё распахнуты. Запах палёной плоти, металла и боли ударил в лицо. Внутри — стон, хрип, тяжёлое дыхание. На полу, лежал её муж. В крови. Всё его лицо — месиво. Под ним — документы с подписью, поставленной не рукой, а болью. Мария остановилась. Она не могла дышать. — Марко.. господи… — выдохнула она. Он попытался повернуть голову, но только захрипел.  Джонвон наклонился к ней и прошептал: — Вот твой бог. Твой муж. Он предал свою дочь, продал её, отравил всё, к чему прикасался. И теперь — сгниёт в собственной роскоши вместе с тобой. Мария упала на колени. Она не кричала. Только смотрела. Как будто умирала вместе с ним. Не от пули — от осознания. — Как ты мог?  — прошептала она, касаясь его плеча и смотря в этот момент на уходящего Джонвона. Джонвон не развернулся. Пронёсся как шторм. Кровь медленно стекает по столу. Лакированная поверхность измазана багровыми мазками. Воздух тяжёлый, влажный. Всё пахнет страхом, потом и старыми грехами. Марко на полу. Полураздавленный, стонущий, с разбитым лицом. Его дыхание рвётся из груди, как пар из пробитого котла. Он шепчет бессвязно, губы трясутся, глаза то закрываются, то резко раскрываются в мучительном осознании. Над ним нависает Роко. Молчаливый и спокойный, как будто это не избиение, а работа по списку. Просто работа. Просто процесс. Очередной удар — в живот. Хруст. Мужчина корчится, кашляет, сплёвывает кровь. — Ты думаешь, что имеешь право на молчание? — рявкает Роко, — Ты ещё жив только потому, что мы позволили. Мария бросается вперёд. Хватает Роко за руку — с отчаянием, больше инстинктивно, чем обдуманно. Роко поворачивается. Взгляд — суровый, тяжёлый, как камень. Он не отступает. Наоборот — резко, грубо отталкивает её в сторону, словно стряхивая назойливую мысль. И тут вмешивается Дамьен. Один шаг — выверенный, уверенный. Он кладёт руку Роко на плечо — жестко, не прося, а останавливая. Пальцы вжимаются в ткань, будто напоминают: здесь ты не один. — Хватит. Джонвон сказал — не добивать. Голос у Дамьена — тихий, но в нём слышится всё: приказ, напоминание и намёк на то, что дальше уже начнётся разлом. Роко неохотно отступает. Плюёт рядом с мужчиной. Грубо. С отвращением. — Сдохни без нас, падаль. Мария падает на колени рядом с мужем. Руки в дрожи. Пальцы тут же в крови. Но она обнимает его, как будто всё это — не кошмар, а просто холодный сон, из которого он вот-вот проснётся. — Я с тобой. Я здесь. Я не уйду. Он с трудом открывает один глаз. Лицо искалечено. Головорезы вышли, оставив их — вместе. На полу, среди бумаг, крови и «сломанной империи» Плотный, удушающий воздух в доме немного рассеивается — но не страх. Он впитался в стены окончательно. В тени коридора Крот лежит на боку, задыхаясь от боли. Простреленное плечо пульсирует, мокрое, тёплое, будто сердце бьётся прямо в кости. Он стонет, всхлипывает, пытается отползти, но тело его больше не слушается. Подходит Дамьен, в сопровождении Роко. Оба — как два равнодушных санитара ада. Без слов. — Давай, поднимайся, тварь, — Роко хватает Крота под плечи и рывком ставит его на ноги, специально задевая раненное плечо. Тот орёт, хватаясь за рану. — Думаешь, он тебе голову оставил из доброты? Он тебя ещё живым держит. Пока. Дамьен смеётся, ухмыляясь: — Живи, чудовище. Ты теперь один из нас.  Они волокут Крота к лестнице. Холодный воздух хлещет по лицу. Дом, в котором только что кипел ад, теперь будто выжжен изнутри. Света почти нет. Лишь бледные фары фургона, припаркованного у ворот, вырезают фигуры из темноты. Роко и Дамьен выволакивают Крота по ступеням. Тот скулит, как раненный зверь. Рубашка в крови, лицо в поту, простреленное плечо пульсирует в рваном мясе. Но он — жив. Пока. — Не ной, мразь. Ты ещё легко отделался, — рычит Роко, закидывая его через плечо. — Я бы тебе обе ноги оторвал. Дамьен молчит. Но помогает. Не потому что жалеет — просто так нужно. Они закидывают Крота на заднее сиденье фургона, кидают под ноги аптечку. — Перевяжешь сам, если руки не дрожат. — бросает Роко. — Сдохнешь — никто не всплакнёт. Дверь захлопывается. В это время — другой конец коридора. Комната детей. Там, за деревянной дверью с заблокированной ручкой, всё это время царила другая война — тихая, слезливая, детская. Мальчик и девочка — прижавшись друг к другу, в темноте, в панике, прислушивались к каждому звуку. К каждому выстрелу. К каждому крику. Они не знали, живы ли мама с папой. Не знали, что с ними будет. Только страх. Тишина. Затем шаги. Два. Три. Менсия подошла первой. Опустилась, убрала блокиратор с двери. Секунда. Взгляд в сторону. Джонвон подходит. Поворачивает ручку. Медленно. Без угроз. Дети затаились. Трепет в каждом вдохе. Дверь открывается. Свет заливает комнату. — Всё в порядке. Вы можете выйти, — сухо сказал Джонвон. Девочка первой бросилась вперёд. За ней — мальчик, дрожа, с опухшими глазами. Они выбежали в коридор, споткнувшись, оглядываясь, и замерли. Они увидели маму. На полу. Вся в слезах, вся в крови. И рядом — отец. Сломанный. Разбитый. Неразговорчивый. — Папа… — голос девочки треснул. Мальчик не сказал ничего — просто бросился к нему. Обнял его, несмотря на кровь, на хрип. Отец дрожал. Поднял руку. Положил на голову сына. С трудом. Мария распахнула объятия, втягивая детей к себе, обнимая их, пряча от всего. Она плакала. Не от страха — от облегчения. Все они были вместе. Джонвон и Менсия стояли в тени. Молчали. Он посмотрел на девушку, затем — на эту сцену. Не вмешался. Не приблизился. Джонвон пристально наблюдает, как они исчезают в конце зала окончательно. Поворачивается к Менсии. Коротко. Холодно. — Сколько ему осталось? Та смотрит в сторону кабинета, прищуривается. — С таким повреждением? Если не врачи — не больше часа. Если помогут — неделя. Может, две. Джонвон кивает. Его это устраивает. Он разворачивается и идёт к выходу, но на пороге замирает. И бросает через плечо — глухо, чётко, как выстрел: — Тебя раздавила она. Твоя кровь. Твоя дочь. Он делает паузу — будто даёт словам осесть, проникнуть глубже. — Не забывай это. Ни в коме, ни в последнем исповедальном бреду. Пока не сдохнешь — помни, чья рука тебя переломила. И чья ненависть оказалась сильнее всей твоей власти. Машина уже заведена. Мотор урчит глухо, будто сам не хочет вспоминать, где был. Внутри фургона — запах масла, крови, пороха и молчания. Роко за рулём. Пальцы на руле — тяжёлые, с содранной кожей. Он не говорит ни слова. Просто ждёт. Джонвон и Менсия выходят последними. Пальто Джонвона развивается от лёгкого ветра. В глазах — сталь. В лице — пустота. Он подходит к машине, но перед тем, как открыть дверь, останавливается. На секунду. Он смотрит на особняк. И достает телефон. Пальцы бегло набирают текст — точный, как приговор. “Задача выполнена. Цель не доживёт до следующего рассвета. Дети в порядке.” Получатель: Лиса. Отправлено. Он садится в фургон. Хлопает дверью. — Поехали. Фургон трогается. Медленно сначала, затем ускоряется, уезжая прочь по гравийной дороге. В зеркале заднего вида — особняк, как призрак. Всё, что в нём осталось, будет жить теперь только в памяти тех, кто выжил. И, быть может, в снах тех, кто хотел бы забыть.