Madness.

Глава 11. Воспоминания. Pulse - eiby (slowed) Кабинет погрузился в тишину позднего вечера. Тяжелые портьеры глушили шум дождя за окном. Марко, откинувшись в кресле за массивным дубовым столом, просматривал документы при свете настольной лампы. Его пальцы, украшенные массивным перстнем, постукивали по столешнице. Тишину нарушил едва уловимый щелчок механизма. Потайная панель в дубовой обшивке стены, скрытая за рядами книжных шкафов, бесшумно сдвинулась. Из черного проема выскользнула фигура в черном тактическом костюме и маске-балаклаве. В руке наемника короткий боевой клинок тускло блеснул в полумраке. Но Марко почуял. Может, легчайший сквозняк от потайного хода, может, инстинкт выживания подлеца, успевшего нажить слишком много врагов. Его холодные глаза, обычно выражавшие лишь скуку или презрение, сузились. Не страх, а мгновенная хищная настороженность. Он не вскочил. Он застыл, как камень, лишь пальцы непроизвольно сжались в кулаки. Его богатство и высокие стены купили ему множество врагов. Наемник двинулся бесшумно, как тень, нацелившись на спину Манобан, сидевшего к нему почти вполоборота. Расстояние сокращалось. Клинок был занесен для быстрого смертельного удара в шею или спину. Манобан среагировал с ошеломляющей хищной скоростью. Не оборачиваясь полностью, он резко дёрнулся вбок, уходя с линии атаки. Одновременно с этим его правая рука, словно стальная ловушка, молниеносно захватила запястье вооруженной руки наемника. Раздался глухой хруст - не ножа, а кости под мощным давлением. Молодой парень вскрикнул от неожиданной боли и силы захвата. Импульс движения мужчины не остановился. Используя захват как рычаг, он рывком потянул наёмника на себя, одновременно поднявшись во весь рост. Противник, потерявший равновесие и оглушенный болью в сломанном запястье, с размаху ударился лицом о край дубового стола. Прежде чем напавший успел опомниться или попытаться сопротивляться другой рукой, Марко жёстко развернул его и с силой вогнал спиной в дубовую панель стены. Одной рукой Манобан продолжал сжимать и выкручивать травмированное запястье, другой железной хваткой вцепился в горло поверх балаклавы, перекрывая дыхание. Наемник начал задыхаться. Его ноги судорожно били по воздуху и стене, тщетно пытаясь найти опору. Багровое пятно крови расплывалось по стене за его головой. А в глазах Манобан не было страха, только ледяная ярость и торжество над дерзнувшим на него ничтожеством. Его лицо, обычно надменное, теперь было искажено жестокой гримасой победителя. Он не ослаблял хватки. Давление на горло заставило наемника выгнуться в немом крике. Глаза закатились, из-под маски вырвался булькающий хрип. Багровое пятно на стене росло. — Кто? — голос Манобан прозвучал низко, хрипло, как скрежет камня. Никакой паники, только абсолютная, концентрированная ярость и власть над поверженным врагом. Наемник, задыхаясь, пытался что-то прохрипеть. Бесполезный звук. – Говори! — Марко рывком сдёрнул балаклаву, открыв молодое, перекошенное болью и ужасом лицо. Скула была разбита о стол, из носа и рта сочилась кровь. — Кто тебя послал? Ответом был лишь хриплый вдох и дикий страх в глазах. Терпение Манобан лопнуло. Его собственная рука, сжимавшая горло, лишь сильнее впилась в плоть. А свободная рука, та самая, что уже сломала правое запястье, молниеносно схватила левую руку парнишки, все еще беспомощно дёргавшуюся. Никакой техники. Только грубая, нечеловеческая сила. Марко резко выкрутил кисть наемника наружу, одновременно навалившись всем весом на локтевой сустав. Раздался громкий хруст, похожий на ломающиеся зеленые ветки. Связки и сухожилия не выдержали, кости сместились под кожей неестественным углом. Дикий, животный вопль разорвал воздух кабинета. Тело наемника судорожно дернулось в агонии, ноги бешено заколотили по стене. Изо рта вырвалась пена, смешанная с кровью. Лицо Манобан в этот момент было страшным: искаженное жестоким торжеством, с тонкой перекошенной улыбкой, обнажившей зубы. — Последний шанс, мразь, – прошипел он. Его дыхание стало чуть тяжелее, но голос оставался ледяным как сталь. Пальцы на горле сжались еще сильнее, перекрывая и без того скудный воздух, а сломанная левая рука жертвы бессильно болталась, как тряпичная кукла, причиняя невыносимую боль при каждом движении. Дверь кабинета с грохотом распахнулась. Ворвалась запоздавшая охрана – трое крупных мужчин в чёрном. Их лица выражали шок и ярость. Они увидели хозяина, прижавшего корчащегося в агонии наемника к стене. Одежда была в беспорядке, на дорогой рубашке у локтя темнело пятно. Кровь наемника или его собственная. — Безмозглое стадо! – прошипел Марко, не ослабляя хватки. Его голос был хриплым от напряжения, но полным ледяной ярости. — Где вы были? Охранники бросились к нему. Двое вырвали полузадушенного, окровавленного наемника из его рук, с силой бросив того на пол. Третий нанес несколько жестоких ударов ногой в корпус и голову уже не сопротивлявшемуся парню. Манобан отступил на шаг, резко поправляя рубашку и манжеты. Его дыхание было учащенным, взгляд – все ещё бешеным, направленным на поверженного врага. Комната Лисы была островком наивной роскоши в огромном, холодном особняке. Розовые стены, белая мебель, гора плюшевых зверей на кровати. За окном бушевала осенняя ночь. Но здесь, под толстым пуховым одеялом, под мерный стук дождя по стеклу, десятилетняя Лиса спала глубоким сном. Волосы растрепались по подушке. Она была лишь еще одним дорогим предметом в его коллекции, о котором вспоминали редко. Ее разбудил ни крик, ни выстрел. Сначала лишь глухой, далекий удар. Как будто что-то тяжелое рухнуло. Лалиса замерла в темноте, прислушиваясь сквозь сон. Потом - топот. Быстрый, тяжелый, бегущий. И голоса. Грубые, перебивающие друг друга, полные злобы и паники. Что-то случилось. Что-то плохое. Она скинула одеяло, босые ноги коснулись теплого ковра. Сердце колотилось где-то в горле. Страх сжал грудь. Дверь в коридор была приоткрыта. Оттуда лился тревожный свет и нарастающий шум: гул голосов, лязг металла, чей-то сдавленный стон, похожий на всхлип. И над всем этим - резкий, ледяной голос отца. Не кричал, нет. Он резал воздух словами, полными такой ярости и презрения, что Лиса инстинктивно прижалась к косяку. Не смея дышать. Она выглянула в щель. Картина врезалась в память. Надолго. Кабинет отца напротив был залит светом. Дверь распахнута настежь. В проеме метались тени охранников. Здоровенные мужчины в черном. Их лица были искажены злобой и страхом. Они топтались, что-то кричали, загораживая вид. Но она увидела главное. На паркете в центре кабинета, у самого порога, лежал человек. Он был в чёрном. Маска съехала, открывая молодое, избитое, перекошенное страданием лицо. Один глаз заплыл. Из носа и рта текла кровь. Рядом валялся какой-то короткий блестящий предмет – нож или клинок. А над ним, как мрачная гора, возвышался папа. Человек, чью жизнь кто-то хотел оборвать этой ночью. Он стоял, поправляя манжет дорогой, но теперь мятой рубашки. Его лицо было не бледным от страха, а багровым от бешенства. Глаза, холодные и злые в обычные дни, сейчас горели абсолютной, нечеловеческой ненавистью. Он не смотрел на избитого человека у своих ног с жалостью или даже с интересом. Он смотрел на него, как на раздавленного таракана. С омерзением. С бесконечным презрением. И в этом взгляде была такая концентрация зла, что Лисе стало физически плохо. Он пнул ногой лежащего человека. Несильно, но с таким отвращением, что это было страшнее удара. Наемник застонал. Охранники засуетились, загородили тело, словно стыдясь своего провала и ярости её папы. И в этот момент взгляд Марко, скользя по коридору, нашел Лису. Замершую в дверном проеме в тонкой ночной рубашке, с растрепанными волосами и огромными, полными ужаса глазами. В его глазах не было ни капли отцовской нежности. Ни тени заботы. Только досада. Сильная, как и все его эмоции. Досада на то, что этот грязный инцидент коснулся его пространства, что его дочь видит эту мерзость. Как будто она застала его за чем-то неприличным, а не за проявлением той самой жестокости, на которой стоял его мир. Он не спросил, не испугалась ли она. Не подошел. Его губы, еще искаженные остатками жестокой гримасы после пытки наемника, сжались в тонкую линию. — Лалиса! — его голос прогремел сквозь стоны раненого на полу и тяжелое дыхание охранников. Не ласково. Не тепло. А Грубо. — Подойди ка сюда. Немедленно! Звук её имени, произнесенного таким тоном в этом аду, был хуже удара. Лиса, прижавшаяся к косяку, вздрогнула всем телом, как загнанный зверек. Её глаза, огромные от ужаса, метнулись от искалеченного, хрипящего на паркете человека к лицу отца – холодному, неумолимому и чуждому. Вместо того чтобы шагнуть вперед, она инстинктивно рванулась назад, вглубь своей розовой комнаты, пытаясь захлопнуть дверь. Она медленно сползла на пол, обхватив колени руками. Сердце все еще бешено колотилось. Перед глазами стояло лицо отца – багровое, злое, незнакомое. И лицо того человека на полу – избитое, окровавленное, полное невыносимой боли и страха. На лице отца вспыхнуло мгновенное, яростное раздражение. Неповиновение. Ещё одна помеха. Ещё одно нарушение его воли в эту проклятую ночь. Он резко, почти не глядя, махнул рукой ближайшему охраннику. — Притащи ее. — приказ был отдан сквозь зубы, с ледяным спокойствием, контрастирующим с адом в кабинете. — Живо. Охранник кивнул, без тени эмоций на лице. Для него это был просто приказ. Он развернулся и тяжелыми шагами направился к двери детской. Его тень накрыла тонкую щель под дверью. Из-за спины Марко донёсся слабый, клокочущий стон. Молодой парень, искалеченный, с разбитым лицом и двумя сломанными запястьями, все ещё был жив. Его тело судорожно дёрнулось на кровавом паркете, пытаясь найти положение, не причиняющее невыносимой боли. Багровое пятно под его головой медленно расползалось. Его глаза, мутные от шока и страдания, бессмысленно смотрели в потолок. Тяжелая дверь детской с глухим стуком поддалась под напором охранника. Охранник, не церемонясь, втолкнул Лису в кабинет. Она едва устояла на ногах, спотыкаясь о порог. Её лицо было мертвенно-бледным, глаза огромными, полными чистого, животного ужаса. Она пыталась вырваться, но железная рука охранника на её плече была непреклонна. Её тонкая ночная рубашка казалась жалкой защитой в этом аду. Запах крови ударил в нос. Отец наблюдал за этим. Досада в его глазах сменилась на нечто иное – холодную, расчетливую целеустремленность. Он сделал шаг навстречу, и вдруг, словно по щелчку выключателя, его черты напряглись в подобие улыбки. Она была чужой, натянутой как маска. Голос, который только что ревел от ярости, искусственно смягчился, став неестественно бархатистым, но все равно несущим в себе ледяную сердцевину. — Посмотри, — он протянул руку не для объятий, а скорее как жест обладания. Его пальцы, еще минуту назад ломавшие кости, коснулись ее подбородка, заставив её вздрогнуть всем телом. — Не бойся. Ничего не бойся. – он кивнул в сторону наемника. Тот лежал на боку, хрипя. Изуродованное лицо прижато к кровавому паркету, сломанные руки беспомощно раскинуты. — Он хотел навредить твоему отцу. Хотел отнять у тебя твое будущее. — его пальцы подняли её подбородок чуть выше, заставляя смотреть не на него, а прямо на жертву. На кровавое месиво на полу. Он отпустил ее подбородок и медленно, с театральной небрежностью обернулся к массивному дубовому столу. Его рука скользнула в выдвижной ящик. Раздался глухой щелчок предохранителя, снятого одним движением. Когда он повернулся обратно, в его руке был тяжелый стальной пистолет. Он протянул его Лисе рукояткой вперед, как будто передавал конфету или игрушку. Движение было легким, непринужденным. — Возьми, – сказал он, и в этом слове не было ни угрозы, ни приказа в привычном смысле. Была лишь ледяная уверенность в правильности происходящего. —Видишь его? – он кивнул на хрипящую кляксу на полу. — Стреляй. Тишина в кабинете стала абсолютной, звенящей. Даже хрипы наемника на мгновение затихли. Охранники, стоявшие как каменные изваяния, окаменели еще больше. Их глаза, привыкшие к жестокости, выразили нечто новое – чистый немой шок. Один из них непроизвольно сделал полшага вперед, рука дрогнула, будто он хотел вмешаться, но лишь на миг. Железная дисциплина и животный страх перед хозяином вновь сковали его. Они смотрели на девочку в ночной рубашке и на пистолет в руке отца, протянутый к ней через пространство. Лалиса застыла. Её взгляд метнулся от страшного, неестественно "ласкового" лица отца к чёрному оружию в его руке, затем к окровавленной фигуре на полу, чья агония была слишком очевидна. Пистолет казался монстром, холодным и невероятно тяжелым даже на вид. Идея прикоснуться к нему - не то, что взять. Ужас достиг точки кипения. Её тело сжалось, дыхание перехватило. — Нет! – это был не крик, а сдавленный, хриплый вопль, вырвавшийся из самой глубины. Она резко попыталась рвануть назад, но выскользнуть не удалось. Руки охранника, как стальные тиски, лишь сжались сильнее. Её кости заныли под давлением. Она была в ловушке, беспомощной птицей в руках грубой силы. Вырваться не удалось. Её притянули ближе к отцу и к окровавленному месиву на полу. Марко взорвался. Его лицо, только что пытавшееся казаться спокойным, исказилось гримасой чистой, бешеной ярости. Искусственная мягкость испарилась без следа. Слюна брызнула из уголка его рта, когда он закричал, наклонившись к самому ее лицу: — Ты что, слепая?! — его голос резанул уши, как ржавая пила. — Видишь это?! — он грубо схватил её за подбородок, силой развернув её лицо к умирающему наёмнику. Тот хрипел, пуская кровавые пузыри. — Он пришел убить! Убить меня. Убить твоё будущее! Его пальцы впились ей в щеку, заставляя смотреть прямо в стекленеющие от боли глаза жертвы. Запах крови и его бешеного дыхания ударил в нос. — Ты – моя кровь! Мое продолжение! — он тряс её, как тряпку. — Эти стены, эта власть, эта сила – все будет твоим! Он отшвырнул её подбородок, словно грязную вещь. Лиса закашляла от рывка, слезы застилали взгляд, смешиваясь с ужасом и тошнотой. — Возьми! – он вновь ткнул тяжелым оружием ей в живот, едва не сбив с ног. Голос был хриплым от бешенства, но полным непререкаемой команды. — Возьми это и закончи! Это твой долг! Лалиса замерла. Дрожь била её, как в лихорадке. Весь мир сузился до чёрной стали пистолета, тычущегося в неё, до багрового лица отца, до хрипа умирающего. Сопротивление было сломлено. Не мыслью, а животным инстинктом подчинения отцу. Её рука, неподконтрольная сознанию, дёрнулась. Пальцы судорожно обхватили холодную рукоятку. Вес оружия потянул её руку вниз, но она сжала его белыми костяшками, выступившими на коже. Она держала его. Тяжело, дрожащими руками, но держала. Чёрная сталь мертвым грузом лежала в её ладони. Взгляд отца пылал ледяным торжеством. В кабинете воцарилась гробовая тишина, нарушаемая лишь предсмертным хрипом на полу. Охранники замерли, их лица окаменели в немом ужасе. Она смотрела на пистолет в своей руке. Не на отца. Не на молодого парня. Только на пистолет. Выстрел грянул как гром. Пистолет дёрнулся в её руках с неожиданной силой, чуть не вырвавшись. Глухой удар, резкий запах пороха. Пуля ударила наемника чуть ниже ключицы. Его тело судорожно вздёрнулось, как на нитке. Хриплый стон оборвался, сменившись булькающим клокотанием в груди. Он дёрнулся еще раз, слабее, и затих. Глаза остекленели, уставившись в потолок. Кровавое пятно под ним начало быстро расползаться. Тишина, наступившая после выстрела, была оглушающей. Лиса стояла, опустив руки. Пистолет болтался в её ослабевших пальцах. Дымок вился над стволом. Запах крови и пороха смешался в её ноздрях, въедаясь навсегда. На её ночной рубашке, у самого рукава, появились мелкие тёмные пятна. Брызги. Она смотрела на мёртвое тело. Не на отца. Не на охранников, чьи лица застыли в немом ужасе и непонимании. Марко подошел к ней медленно. Положил тяжелую руку ей на плечо. В его прикосновении не было ни утешения, ни гордости. Было право собственности. Власть над сломанным и перекованным. — Вот видишь, — прошептал он. Его голос звучал почти удовлетворенно, как после удачно завершенной сделки. — Это и есть ты. Твоё начало. Запомни этот момент. Он взял у нее пистолет из ослабевших рук, щёлкнул предохранителем с привычной легкостью и сунул его обратно в ящик стола, как будто убирал карандаш. Звук закрывающегося ящика прозвучал громко, как хлопок гроба. Лалиса продолжала смотреть на мертвеца. В её глазах не было слёз. Только пустота, залитая багровым светом прожекторов отцовского ада. Урок был усвоен. Манобан бросил беглый взгляд на тело на полу. Кровавая лужа расползалась. Стекленевшие глаза смотрели в никуда. Ни тени отвращения, сожаления или даже удовлетворения. Только холодное раздражение от беспорядка. — Уберите этот мусор, — бросил он через плечо охранникам. Голос был будничным, как приказ вынести мусорное ведро. Его голубые глаза скользнули к дочери. Она стояла как истукан. Бледная, дрожащая, с пустым взглядом, устремленным куда-то в пространство над мёртвым телом. Марко поморщился не от жалости, а от досады. — И её, — он махнул рукой в её сторону, словно указывая на сломанный стул или опрокинутую вазу. — Уведите. В её комнату. Никаких "успокойте", никаких "присмотрите". Просто уберите с глаз долой. Лишний объект, мешающий разгребать последствия. Охранник, тот самый, что держал её, кивнул с каменным лицом. Его рука снова сомкнулась на её плече, не так грубо, как прежде, но с непререкаемой силой. Не ведя, а потянув за собой. Лиса покорно шагнула. Ноги едва слушались. Она не сопротивлялась. Не плакала. Просто шла, уставившись в пол, мимо отца, который уже отвернулся, разглядывая пятно крови на дубовой панели. — И найдите того идиота, что отвечал за потайной ход! — его голос, резкий и полный ярости, прорвался ей вслед, когда охрана уже тащила тело за ноги по паркету, оставляя кровавую дорожку. Дверь кабинета захлопнулась за ней и её безмолвным конвоиром. Последнее, что она услышала сквозь толстое дерево – приглушенный стук швабры или тряпки о паркет, скребущий звук стираемой крови и хриплый, яростный голос отца, отдающий новые приказы в адрес кого-то невидимого. $TING - The Neighbourhood

***

Задний выход клуба пах пролитым дорогим виски и крахом. Розэ вытолкнула тяжелую дверь, впустив в узкий переулок предрассветный сумрак и влажный холод. Слева мотор тихо рычал, ждала черная машина. Водитель метнулся открывать дверь. Розэ скользнула мимо него взглядом, пустым, как выбитое окно. Не замедлив шага. И махнула рукой. Жест короткий, отрезающий. Не сейчас. Ей нужен был воздух. Не сеульский, спертый и серый, а хотя бы иллюзия свободы. Она отошла к стене, подальше от света фар. Достала пачку сигарет. Зажигалка. Щелчок, треск табака. Первая затяжка. Глубокая, обжигающая попытка выжечь изнутри образ Лисы. Дым вырвался струйкой в тепло. Она видела пьяную, с глазами дикого зверя, сведенную в кулак руку. Видела, как та взорвалась из-за того ублюдка, который полез к модели. Из-за неё. Из-за Розэ? Или просто потому, что вся ярость, вся боль от безнадежной любви к Дженни нашли выход? И самое гадкое – она сама спровоцировала. Своей дерзостью. Своим вызовом тому типу. Как будто ждала, проверяла линию разлома в Лалисе. И дождалась. Увидела трещину. И когда Лиса, пьяная, с глазами, полными этой первобытной ярости и чего-то еще неуправляемого, потянулась к ней потом...Пак отшатнулась. Резко и холодно. Как от заразы. Надо было. Мысль гвоздем вбилась в сознание. Надо было. Потому что Лиса играла с ней. Всё это время играла. Эта их токсичная связь. Борьба, контроль, натянутые, как струны, взгляды. А сейчас? Сейчас Лиса была сломанной игрушкой, ищущей утешения не там, где надо. Не в Чеён. А в призраке Дженни. Розэ не собиралась быть заменой. Не собиралась быть тем, к кому прикасаются в отчаянии, когда настоящая цель недоступна. Это было ниже её. Глубоко ниже. От этой мысли стало тошно. Не от дыма. От унижения. Оттого, что даже сейчас, когда она оттолкнула Лису, внутри резало. Резало, что видела её такой. Резало, что та, возможно, сейчас там, внутри, рядом с Дженни, пытается собрать осколки своего достоинства. Но Пак не знала ответа. Знала только, что надо было оттолкнуть. Тогда. И надо оттолкнуть сейчас. Потому что иначе... Иначе она сама рухнет в эту пропасть вместе с ней. Чеён сжала сигарету так, что чуть не сломала фильтр. Она должна была ударить. Должна была вонзить нож в самое больное место. Разрушаешься из-за девушки, которая смеется у тебя за спиной. Она хотела видеть боль в глазах Манобан. Хотела, чтобы та поняла. Поняла, что её идол – тлен. Поняла, кто на самом деле видит её насквозь, кто стоит рядом, пока она смотрит в пустоту, где Дженни. И сейчас, в переулке, с тлеющей сигаретой, она чувствовала не праведный гнев. Она чувствовала глухую, тошную пустоту. И леденящий страх. Страх, что сломала что-то окончательно своим уходом. Страх, что Лиса, и без того стоящая на краю, после её слов шагнет в пропасть. Или просто… повернется к ней спиной навсегда. А этого Розэ боялась больше всего. Больше, чем открытого презрения. Потому что эта игра, эта вечная борьба, этот токсичный танец был единственным мостом. Единственным способом быть рядом с девушкой, чей холод был ее манией, а ярость – её проклятием. Она швырнула недокуренную сигарету под ноги. Она шипела в луже, гасла. Как и её терпение. Розэ повернулась к машине. Водитель снова прыгнул к двери. И тут – резкий скрип тяжелой двери за спиной. Ровные шаги по мокрому асфальту. Не глядя, спиной, кожей, нервами. Розэ знала. Знала, кто это. Знала этот шаг, это дыхание, этот сгусток пьяной ярости, ворвавшийся в предрассветный сумрак переулка. Мгновение. Рассеянность. Усталость. Горечь. Все это, как смытая дождем тушь, исчезло. Сползло с лица Чеён, уступив место чему-то холодному. Уголки губ дрогнули, затем медленно, с убийственной скоростью поползли вверх. Не улыбка. Ухмылка. Та, что сводила Лису с ума своей непроницаемостью. Полная предвкушения игры, в которой она уже держала все козыри. Пак знала. Знала, что та прибежит. Как мотылек на пламя их токсичного танца. Пришла. Повернулась медленно, как будто знала наперёд, что её остановят. Не резко. Не суетливо. С театральной небрежностью кошки, решившей поиграть с мышью, прежде чем убить. Её движение было плавным, уверенным, подчеркивающим полный контроль. Она встретила Лису не взглядом. А взвешенным оружием своих насмешливо-холодных глаз. — Ты снова бежишь, — хрипло сказала Лиса, подойдя вплотную. Смрад алкоголя и запекшейся ярости обволок Розэ. Но Пак не отступила ни на миллиметр. Её ухмылка лишь заострилась, став тоньше лезвия. Она сделала шаг ближе, почти касаясь носом её щеки: — А ты снова думаешь, что можешь меня остановить. А потом Чеён увидела глаза. Не бешеные. С ума сходящие. Не просто пьяные. Не просто злые. Звериные. Нечеловеческие. Раскаленные добела угли, в которых клокотала первобытная, неконтролируемая буря. Смесь ярости и чего-то животного. Этот взгляд впился в нее, как когти, пытаясь пригвоздить к месту, к этому грязному асфальту, к себе. В нём не было расчета. Только голая, пожирающая потребность не отпустить. Никогда. — Не играй, — прохрипела Лиса, дыхание безумное, обжигающее щеку Розэ. — Я не в том состоянии, чтобы ловить твои сигналы. Или терпеть твои танцы. — Тогда не стой так близко, Манобан, — голос Чеён прозвучал низко, бархатисто, контрастируя с адским пламенем в глазах Лалисы. Она намеренно наклонила голову, будто изучала редкий, опасный экспонат. — Заткнись, Чеён, – Лиса вздрогнула, как от удара. Боль мелькнула в глазах, смешавшись с яростью. — Убедительно. Прямо как на переговорах, — выдохнула Розэ, скользнув взглядом по её губам, — только без плана и без оружия. Она склонилась чуть ближе, так, чтобы её голос проскользнул прямо в ухо: — Но ты не получишь меня вот так. Ни за один шаг, ни за сто. — дыхание ледяное. — Даже если начнёшь кричать. Даже если рухнешь на колени. Смертельная пауза. Лиса взревела. Звук звериный. Её рука впилась в запястье Розэ. Боль. Острая, костоломная. Хватка калечащая. Пальцы въелись в плоть, пережимая мышцы, выжимая стон боли, который Пак заглушила зубами. Боль рванула по нервам белым огнем. Чеён вцепилась взглядом в искаженное яростью лицо Лисы. Не в запястье, сжимаемое в калечащем кольце. В глаза. Звериные, безумные. И это взорвало. Она резко шагнула вплотную к Манобан. Сократила дистанцию до нуля. Их лица в сантиметрах. Её свободная рука взметнулась. Розэ обхватила свою же руку поверх Лисиной хватки, создавая давление. Не причиняя новой боли, демонстрируя власть. Ее холодный взгляд буравил Лису сквозь минимальную дистанцию. — Отпусти. — тон не повысился, но стал еще тверже. Как скала, промерзшая насквозь. Лиса захлебнулась от неожиданности. Воздух с хрипом вырвался из её горла. Глаза, дикие и растерянные, метнулись вниз, к сцепившимся рукам, к пальцам Пак, впившимся в её собственную кожу. Но отступать? Никогда. — Не знаю, кто ты, — прошептала Лиса, притянув её ближе, почти вплотную. — Но я не могу дышать, когда тебя рядом нет. И прежде чем Розэ успела среагировать. Свободная рука Манобан с животным рывком впилась в её талию. Не обхват. Ногти вцепились в плоть, в ткань одежды, сжимая, пытаясь сломать рёбра, притянуть еще ближе, в удушающую близость. Дистанция, и без того нулевая, исчезла. Они сплелись. Руки Розэ, сковывающие хватку Лисы на запястье. Рука Лисы, калечащая талию Розэ. Лица почти слившиеся. Дыхание обжигающее. Смертельная пауза треснула, наполнившись новым, грубым измерением силы и боли. Слова Лалисы: "не могу дышать, когда тебя нет" – повисли в липком воздухе между ними, дико контрастируя с ногтями, впивающимися ей в рёбра. Ирония судьбы, промелькнуло где-то на краю сознания Розэ сквозь белый шум боли. Удушающая близость? Прямо сейчас её буквально душили. Пак не стала вырываться из захвата за талию, это только спровоцировало бы новые синяки от ногтей. Вместо этого она сфокусировала всю ярость, всю боль, всю нелепость ситуации в один резкий импульс вниз. Её колено, согнутое между ними, резко упёрлось в бедро Лисы. Одновременно с этим она двинула корпусом назад, используя точку опоры и силу ног как таран. Манобан ахнула от неожиданности. Колено в бедро сбило её импульс, нарушило баланс. Хватка на талии ослабла на долю секунды. Этого хватило. Розэ, как пружина выстрелила назад, отрываясь от неё. Боль пронзила бок, но она отшвырнула её прочь. Расстояние – полшага, но оно было свято. Пак стояла, слегка согнувшись, ладонь прижата к боку, где под тканью наверняка уже проступали синяки от пальцев. Дыхание рваное. Но в глазах ни страх, ни замешательство. Холодная, острая насмешка. Она вытерла тыльной стороной запястья кровь с прикушенной губы. — Очаровательно, — её голос был низким, хриплым от напряжения, но каждое слово падало, как отточенный осколок льда. — Только в следующий раз, прежде чем задыхаться в моём отсутствии, — она сделала короткую, театральную паузу, глядя прямо в растерянные, но все еще злые глаза Лисы. — Попробуй для начала не ломать мне рёбра в моём присутствии. Дышать, знаешь ли, тогда проще. Поможешь? Чеён в следующую же секунду подняла своё травмированное запястье. Жест был демонстративным: — Всё, что ты можешь сделать, Манобан, — она кивнула на машину, — это снова встать между мной и дверью. Пауза. Натянутая, как струна. Улыбка Пак была холодной, без единой искры тепла. — Но знаешь, что в этом смешного? Еще пауза. Удар перед развязкой. — Я всё равно уйду. Без тебя. Лиса замерла. Не просто замолчала – окаменела. Весь её яростный каркас, вся дикая сила, пытавшаяся сломать рёбра мгновение назад, рассыпалась. Пальцы, что только что впивались в талию Розэ, дрожали. Беспомощно. В груди рушилась скала. Обвал был почти слышен. Розэ резко отвернулась. Не выдержав этого взгляда. Этой немой боли, которую она сама только что вогнала глубже. Её собственное сердце колотилось бешено, предательски вырываясь из груди. Руки дрожали. Она сжала их в кулаки, до побеления костяшек, впиваясь ногтями в ладони, глуша физическую боль жгучим стыдом. Внутри всё горело видимой яростью. Осознанием, что этот мост она сама только что подожгла с обоих концов. Своими словами. Своей трусливой жестокостью, ударившей первой, лишь бы не получить удар самой. Манобан стиснула зубы. Горло сжалось в тугой узел. Всё, что копилось – гнев, обида, безумная надежда, всё, что сжигало изнутри, рвалось наружу. Но слова застряли где-то под рёбрами, острыми осколками, перекрывая дыхание. Она могла только смотреть. Смотреть, как Розэ... Как - Розэ развернулась. Резко. Как по команде. Спина все та же. Прямая, жесткая линия. Но прежде чем лицо полностью открылось взгляду Лисы, на нём мелькнуло что-то. Тень, гримаса, сжатые на мгновение губы? Исчезло. Стёрлось. Как будто и не было. Ухмылка. Натянутая, как тугая струна. Холодная, как лезвие, только что вонзённое в самое сердце. Доспех. Броня изо льда и презрения, наброшенная поверх трещин. — Ну что ж, — голос её прозвучал удивительно ровно, почти легкомысленно. Словно они только что обсуждали погоду, а не рушили последний мост над пропастью. — Увидимся на работе, шеф, — бросила она, уже открывая дверь машины. Она не ждала ответа. Не смотрела, достигли ли её слова цели. Они уже достигли. И это жгло её ладони, когда она сжимала кулаки. — Не уезжай, — выдохнула Лиса. Голос был хриплым, неуверенным. Как у человека, который только сейчас осознал, что может потерять. Розэ даже не обернулась. Не замедлила шага. Не дрогнул и ресницей взгляд. Её движение к машине было беспощадным в своей завершенности. Чеён нырнула в тёмный салон. Не удостоив задыхающуюся Лису в переулке даже мимолетным взглядом через плечо. — Поехали, — бросила она водителю. Голос безжизненный. Дверь захлопнулась с глухим, окончательным звуком. Машина плавно тронулась. Только тут. В глухой, давящей тишине салона. Отрезанная от враждебного мира, Розэ вздрогнула. Дрожь. Сначала мелкая, прерывистая в кончиках пальцев, сжатых в бесполезные кулаки на коленях. Потом глубже. В животе. Под диафрагмой. Она сжала руки сильнее. Костяшки побелели. Но дрожь пробивала стальные тиски её воли. Наружу. Осознание. Оно пришло не мыслью. Волной. Тошной. Удушающей. Что она натворила. Не просто оттолкнула. Уничтожила. Нос к носу. Лоб в лоб. Слова. Они вспыхивали в сознании, как обжигающие осколки. Её слова. Её голос. Её ярость, холодная и расчётливая, воплощенная в насильственной близости. Розэ зажмурилась. Резко. Но за веками не было темноты. Только искаженное лицо Лисы. Глаза — широкие, животные. Запах дорогого виски, смешанный с её собственными духами, оставленными на коже как клеймо. Дрожь в руках усилилась. Ей хотелось сжать кулаки так, чтобы сломать собственные кости, чтобы расколоть фаланги, чтобы разорвать сухожилия. Машина Розэ рванула с места, оставив Лису стоять в переулке, пронизанную её последними словами. Они звенели в ушах, жгли хуже багровых отпечатков на ее собственном запястье, которое все еще ныло от её же калечащей хватки. Пустота. Ледяная, зияющая. Она втянула воздух. Он пах бензином и её духами. Именно тогда. Рёв. Не звериный. Человеческий. Голоса. Множество. Жаждущие и азартные. — Там! Сзади! Говорили, Пак Розэ у заднего выхода! — Камеры! Быстрее! — Лалиса Манобан! Она тоже там! Смотрите! Щелчки фотовспышек, топот ботинков по мокрому бетону, крики репортёров – все это обрушилось на переулок как лавина. Они бежали. Как стервятники на ещё теплый труп её достоинства, её только что растоптанного "я". Веки Лисы дёрнулись. Глубокий, рваный вдох, будто нырок в ледяную воду. Весь внутренний хаос, ярость, боль от слов Розэ, свинцовая пустота после ее ухода – с хлопнулся. В комок где-то под диафрагмой. Оставшееся пространство заполнил жидкий азот, убивающий все чувства холод. Хладнокровие включилось. Как аварийный генератор. Как броня, выкованная за годы в мире жестокости и бизнеса. Лалиса выпрямилась. Спина – стальной прут. Плечи отведены назад. Подбородок приподнят. Мышцы лица натянулись, застыли в безмятежной, едва надменной маске. Дикий взгляд прикрыт полуопущенными веками, отражающими лишь холодное равнодушие и лёгкую усталость от назойливости мира. — Госпожа Манобан! Вы здесь! А где Пак Чеён? — впился в неё микрофон как жало. — Уехала. — голос Лисы с лёгкой хрипотцой, которую можно списать на усталость или шампанское. Ни тени надлома, истерики, пьяной ярости. Она пожала плечами. Небрежный жест владелицы мира. — Минуту назад. Вы, как всегда, опоздали. — Манобан отвела взгляд от микрофона, скользнув по лицам репортёров. Холодные и оценивающие точки. — Но, госпожа Манобан! Ваши отношения с Пак Розэ! После инцидента внутри... — впился очередной микрофон. — Вы ревнуете? Правда, что вы вмешались, когда к ней приставали? — лязгнул другой голос, пытаясь зацепиться за слухи. Лиса не ответила. Проигнорировала. Она развернулась спиной к лесу микрофонов и ослепляющих вспышек. Каблуки отстукивали по асфальту метроном её ледяного спокойствия. Репортеры загалдели громче, попытались двинуться за ней, но аура неприступности была осязаема. Охранник клуба, словно тень, блокировал им путь рычащим: «Госпожа Манобан не комментирует!» Лалиса ушла в зону относительной тишины у чёрного выхода. Она, прижавшись спиной к шершавой стене, пыталась втянуть в себя не кислород, а эту пустоту. Отсутствие Розэ, острое как лезвие. Глубокий вдох обернулся спазмом в горле. И тут Дженни. Она стояла в стороне, в тени глубокого кармана, образованного стеной и пожарной лестницей. Совершенно неподвижная. Спокойно облокотившись плечом о холодный металл лестницы. Одна нога согнута, руки скрещены на груди. Сигаретный дым тонкой струйкой вился из её ноздрей, растворяясь в полумраке. Её глаза, холодные и всевидящие, были прикованы к Лалисе. В них не было ни сочувствия, ни удивления, лишь плоская, отстраненная оценка. Она видела всё: и как Лиса металась за Розэ, и как та ушла, оставив за собой ледяную тишину, и как Лалиса сейчас пыталась не задохнуться от этого "отсутствия". — Всё? Шоу уже кончилось? — тихо спросила она, не сдвинувшись с места. — Я не знала, что ты умеешь быть такой… эмоциональной, — продолжила Дженни чуть резче поднимаясь с опоры. — Хотя, может, это не эмоции, а просто алкоголь. Или страсть. Или.. — Не начинай, — выдох Лисы был больше похож на стон. В нём не было ни злобы, ни силы, только глухая, беспросветная усталость, опустошившая её до дна. Дженни сделала шаг вперед. Её тень удлинилась, накрыв Лису. — А что? — голос стал жестче. — Мне просто уйти? После того, что я увидела? Что ты устроила? Ты хотя бы понимаешь, как это выглядит со стороны? Слова Дженни, как раскаленные иглы, вонзились в неё. То, что было глухой усталостью, вспыхнуло белым калением ярости. Внезапно, словно пружина, Лиса сорвалась со стены. Не два шага, один резкий бросок вперед. Она оказалась вплотную к Дженни. Так близко, что видела каждую ресницу на её бесстрастном лице, чувствовала запах табака от ее одежды. Дыхание стало хриплым и прерывистым. — Со стороны? Со стороны?! — голос Лисы сорвался в хриплый, надрывный крик, ударивший Дженни прямо в лицо. — Ты действительно хочешь поговорить о том, как и что выглядит? — она сделала шаг вперёд. Глаза сверкнули. — Я видела, Дженни. Видела, как ты в туалете с Хёнсу кокс нюхала. Видела, как ты смеялась. И слышала, что ты говорила обо мне. Как будто я не человек. Как будто моя боль - твой личный аттракцион. Крик Лисы, дикий и неконтролируемый, оглушительно грохотал в замкнутом пространстве чёрного выхода, отражаясь от мокрых стен. Она стояла, вся дрожа, лицо искажено гримасой ненависти и отчаяния, сжимая кулаки, готовая то ли ударить, то ли схватиться за Дженни. Она выплеснула грязную тайну, свой последний аргумент, пытаясь сокрушить это каменное спокойствие хоть чем-то. Дженни не отпрянула. Лишь отклонила голову, уклоняясь от брызг. Её глаза, всегда наблюдательные, сузились до опасных щёлочек. Ни страха, ни замешательства, только внезапная, стальная жесткость во взгляде и лёгкое напряжение в челюсти. Спокойствие, с которым она приняла этот ураган ярости и обличения, было почти нечеловеческим. Она видела не только срыв Лисы, но и всю жалкую наготу этой попытки уцепиться за чужой грех. И это молчание, этот тяжелый, оценивающий взгляд, казалось, произносил громче слов: "И что с того?" Тишина, наступившая после крика, была густой, давящей, как вакуум. — Я даже в самых больных фантазиях не думала, что ты можешь наслаждаться тем, что я схожу с ума по тебе. Голос Лисы сорвался, став хриплым шёпотом, полным надлома. Она вглядывалась в непроницаемое лицо перед собой, ища хоть искру понимания. Нашла только холодную оценку. Она отшатнулась на полшага, словно для разбега. Глаза вспыхнули безумием тяжёлого озарения. Крик вырвался не просто громкий, он был пронзительным, рвущим глотку, полным невыносимого гнева. Направленный не только на Ким, но и на саму себя. И прежде чем эхо первого слова успело удариться о стены, Лиса рванула вперед. Не на Дженни, мимо нее. Её правый кулак, сжатый до побелевших костяшек, со всей силой отчаяния и бессилия врезался в бетонную стену сантиметром выше головы Дженни. Глухой, приглушенный удар прокатился по узкому пространству. Пыль и мелкие осколки штукатурки брызнули в воздух, оседая на тёмных волосах Дженни и на её плечах. Манобан замерла на мгновение, прижатая к стене всем телом. Её кулак всё ещё вдавлен в образовавшуюся мелкую вмятину и паутинку трещин. Боль от удара, острая и глухая, пронзила руку до локтя, но она её почти не чувствовала. Дженни не пошевелилась. Она даже не моргнула, когда кулак просвистел в сантиметре от её виска и обрушился на стену. Только мельчайшие частицы штукатурки, осевшие на ресницах, заставили её прищурить тот самый ледяной, все оценивающий глаз. Её дыхание оставалось ровным. Она смотрела на её согнутую спину, на вцепившийся в стену кулак, на мелкую тучку пыли, ещё висевшую в воздухе. И в этой немой сцене – сломанная фигура Лисы у стены и абсолютно неподвижная Дженни – было что-то невыносимо жуткое. Спокойствие Ким после такого взрыва казалось уже не просто силой, а чем-то пугающе иным. — Это всё, на что ты способна? — голос Дженни прозвучал задумчиво, как будто она констатировала погоду. В нём не было ни насмешки, ни злорадства. — Прости, что? — переспросила Лиса, едва слышно. Она медленно выпрямилась. Не рывком отчаяния, а с мертвенной, пугающей плавностью. Её рука, окровавленная и опухшая от удара, скользнула вниз, вдоль шершавого бетона. На серой поверхности осталась длинная, рваная полоса, не просто пыльная, а красноватая как шрам. Капли крови смешались с известкой, превратившись в грязно-розовые потеки. Лиса не отрывала взгляда от Дженни. Ни на миг. И в этом взгляде больше не было вопроса. — Бить стены, срываться, разносить всех к чёрту, потому что ты не справилась с собой. Ким не повысила голос. Не изменила интонации. Каждое слово падало ровным грузом, как молот судьи. В них не было явного осуждения. Была констатация. Жестокая, беспристрастная, как диагноз неизлечимой болезни. Она говорила о причине и следствии, о слабости, приведшей к этой вспышке разрушения. — Ты слаба. Слова Дженни повисли в воздухе, тяжелые и окончательные, как надгробный камень. Констатация смерти. Тот холодный, тлеющий огонь в глазах Манобан не погас. Он сжался, сконцентрировался, стал острее лезвия. Дыхание, ровное и бесшумное секунду назад, замерло на полу вдохе. Казалось, даже сердце перестало биться в эту бесконечно растянутую секунду. Внутри неё пронеслась буря, но не хаоса, а ледяного расчета. Слова Дженни, как кислотный дождь, смыли последние иллюзии, последние клочья самообмана. Пристальный взгляд Лисы скользнул по лицу Ким, по этим ледяным, самодовольным глазам, по плотно сжатым губам, по всей этой непоколебимой броне превосходства. Она видела не человека. Она видела источник своей слабости, воплощенную в этом каменном спокойствии. И в этот момент ненависть достигла такой чистоты и интенсивности, что стала почти физической. Холодной, как космос. Тишина гудела в ушах. Пыль всё ещё оседала. Капля крови с её разбитых костяшек упала на пол у ее ног. Звук был невероятно громким в этой немой пустоте. И только тогда Манобан заговорила: — Я хочу, чтобы ты исчезла. — слова прозвучали как скрежет железа по железу. Медленно, словно вбивая последний гвоздь в крышку гроба, запечатывая его навеки. Пауза. Её глаза ещё сильнее сузились, превратившись в щёлочки мрака. — Не подходи ко мне больше. — тот же мертвенный тон. — Ни шагу. Она едва заметно качнула головой. Отрицая саму возможность. — Ни слова. Ещё одна пауза тяжелее предыдущей. Воздух кристаллизовался. Дженни не шевелилась, но в её глазах, наконец, мелькнуло что-то. Не страх, а осознание сдвига тектонических плит. Понимание, что почва ушла из-под ног. Лиса сделала крошечный шаг вперед, не для приближения, а для акцента. Её лицо было каменной маской, лишь глаза пылали тем самым адским огнем. Тембр голоса упал ещё ниже, став шёпотом, который врезался в сознание острее крика. — Потому что в следующий раз, Дженни… — она выдержала паузу, давая имени повиснуть в воздухе, как отдельной угрозе. — Я не сдержусь. Слова, как высеченные лезвием на тишине, замерли в воздухе. Ни малейшей дрожи, ни тени сомнения на её каменном лице. Только адский огонь в глазах погас на мгновение, словно занавес опустился после кульминации спектакля. Разворот был плавным, не требующим усилий, как поворот ключа в знакомом замке. Никакой потери равновесия, никакой суеты. Её тело, подчиняясь холодной воле, развернулось с такой спокойной жестокостью, что это казалось естественным продолжением выдоха после угрозы. Она ушла. Просто ушла. И оставила Дженни стоять там. Ray of solar - Swedish House Mafia.

***

Рассвет над Сеулом был серой акварелью, размазанной по холсту неба. Гараж взвыл, поднимая стальные ворота. И там – бог асфальта. Porsche 911 GT3 RS. В чёрном матовом цвете. Аэродинамика, агрессивные линии, режущий спойлер, зияющие воздухозаборники. Не машина. Орудие катарсиса. Розэ швырнула сумку на пассажирское сиденье из алькантары. И рухнула в ковшеобразное сиденье. Нужно было кое-что сделать. Перед отлетом в Милан. Рёв. Оппозитная шестерка разорвала тишину низким, вибрирующим воем, заставляя содрогаться стёкла гаража. 520 лошадей, взбесившихся в стальной клетке. Она втопила газ на холостых. Тахометр взметнулся к красной черте. Гул перерос в визгливый рёв турбины. Вибрация била по рулю, дробила позвонки. Виски. "Macallan M". Драгоценная янтарная отрава в тяжелой хрустальной промице. Бутылка стояла в подстаканнике. Розэ схватила её. Отвинтила пробку одним резким движением запястья. Аромат – торфяной дым, дорогая погибель. Пак приставила горлышко к губам и жадно опустошила одну четвёртую содержимого. Она вырулила на проспект. Спящий, но ненадолго. Первая передача. Сцепление брошено. Газ в пол до упора. Вопль мотора. Шины взвыли, вгрызаясь в асфальт. Перегрузка вжала в кресло. 120... 160... Огни слились в оранжевые нити. Вторая передача. Треск короткоходной кулисы. Рычаг втоплен в третью. Еще один визг турбины. Ещё удар в спину. Черная audi вынырнула слева. Молодое и наглое лицо за стеклом. Моргнул дальним, вызывая. Уголок губ Розэ дрогнул. Она сбросила газ, будто из любопытства. Позволила ему подтянуться. Ровно до параллели. Резкий поворот головы. Её взгляд скользнул в окно. Ледяной, колючий. Без намёка на эмоции. Только хищное предупреждение. Одним резким движением она вывернула руль влево. Porsche метнулся вбок без предупреждения, на грани касания. Зеркало прошло в сантиметре от зеркала Audi. Дикий визг покрышек соперника. В зеркале – белое от ужаса лицо парня, уже бросающего руль. Чеён вдавила газ сильнее. Задняя часть Porsche будто выстрелила в асфальт. Машина рванула вперёд с хриплым рыком мотора, как зверь, сорвавшийся с цепи. В зеркале заднего вида жалкая, смятая тень Audi, медленно оседающая на правую полосу. Пак не сразу посмотрела. Сначала выровняла руль, поджав губу, будто пробуя вкус адреналина. Только потом взгляд в зеркало. И усмешка. Как у охотника, которому даже не пришлось по-настоящему целиться. — Если уж и мигаешь мне. Сначала научись ездить, — бросила она вслух вполголоса, с едва уловимым хрипом в тоне. Перекресток пуст. Светофор моргает красным исполинским глазом. Нет. Она не сбросила скорость. Даже не задумалась. Увеличила скорость. Пронеслась сквозь перекресток чёрным снарядом. Слева – визг тормозов, дикий, обиженный клаксон серебристого седана, едва не снесшего ей задний бампер. Чеён дёрнулась вперёд вместе с машиной, но даже не посмотрела в сторону. Только ухмыльнулась, словно мир подал голос, но не заслужил ответа. — Не пищи, — процедила она. Тонким голосом, полным ледяной насмешки. Впиваясь пальцами в рычаг КПП. Мысли о лисе кровоточили. Ещё глоток. Виски жёг онемевшее горло. Не давая нормально вдохнуть. Широкий проспект следом. Поток медленно полз. Просвет в правом ряду. Жажда допинга, близости к краю. Резкий бросок руля вправо. Газ в пол. Визг шин. Рык мотора. Porsche метнулся и втиснулся в узкую щель между зевающим хэтчбеком и огромным синим автобусом, трогавшимся на зеленый. Воздух свистел. Ревущий вой клаксона автобуса. Гигантская стальная туша вздрогнула и замерла. Водитель за лобовым стеклом, искаженное криком лицо, бьющее кулаком по стеклу. Зеркала задрожали от ударной волны звука. Чеён проскочила, чувствуя горячее дыхание смерти за спиной. Сердце колотилось в висках. Чистый, ледяной ужас. И восторг. — Твою мать! — выдохнула она, сжимая руль до хруста в костяшках. GT3 RS сорвался с места, оставляя за собой облако выхлопа и запах тормозов от машины сзади, чей водитель едва успел среагировать. Взгляд на встречку. Пустота. Руль выкрутила влево. Газ в пол. Porsche вынесло на встречную полосу. Визг шин. Крики из машин справа. Ослепляющий свет фар встречного фургона. Он дёрнулся в сторону, зарываясь в обочину. Пронзительный гудок. Она проскочила перекресток наискось, втиснулась в свой поток перед самым капотом огромного внедорожника. Его клаксон взревел ей вдогонку. Но Розэ уже была на два корпуса впереди, лишь презрительно махнув рукой в окно. — Какие же все здесь скучные, – прошипела Розэ, резко выжимая сцепление с такой яростью, будто держала за горло чей-то голос. Щелчок. Первая передача. Резина завизжала, цепляясь за асфальт, прежде чем GT3 RS рванул вперед, как выпущенная из арбалета стрела. Скорость на спидометре постоянно колебалась между "незаконно" и "смертельно". Она чувствовала каждую кочку, каждый микро проскальзывание шин через руль. Ее реакции были сверхчеловеческими. Виски горел в животе, добавляя огня в её взгляд, но не туманя демонскую концентрацию. Внезапно ее взгляд поймал в зеркало заднего вида черный Audi RS6, пытавшийся держаться в её слепом безумии. Водитель, похоже, решил, что это вызов. Бровь Чеён изящно взлетела вверх. По губам скользнула улыбка. Неожиданная, широкая, как у владычицы, заметившей особенно глупого муравья. Снисходительность в ней граничила с ледяным безразличием. На светофоре Розэ резко вжала педаль тормоза, позволив Audi приткнуться к её борту. Окно водителя было открыто. Мальчишка с накачанным самомнением, рука небрежно на руле, взгляд — туповатый. Пак церемонно повернула голову. Тёмные стекла очков не дрогнули. Палец изящно поднялся, кончик ногтя легонько постучал по её собственному виску. Голос прозвучал безупречно чётко, вежливо, как на светском рауте: — Милейший, осмелюсь поинтересоваться: это у вас природный дефицит извилин или сегодня просто день смелых, но глупых поступков? Розэ едва заметно подмигнула. Механический жест. Не интересуясь его немотой, чиркнула пальцем по сенсору. Тонированное стекло плавно взмыло, отрезая его лицо с глупой гримасой как скальпелем, превращая в немой экспонат за непроницаемым барьером. Через мгновение она намеренно сбросила скорость перед очередным поворотом, вынудив Audi приблизиться ещё ближе. Затем – резкий газ в пол на выходе из поворота. Заднеприводный Porsche клюнул носом, но мощный антипробуксовочный контроль и мастерство Чеён мгновенно выровняли его. RS6 попытался ответить, но Розэ уже перестроилась влево, затем резко вправо, блокируя его попытку обгона. Она играла с ним, как кошка с мышью. Еще один вираж, еще более лихой. Пак прошла его на грани. Шины визжали в протесте. RS6 отстал, не справившись с темпом и её агрессивной тактикой "блокировок". Она лишь коротко моргнула аварийкой в издевку и рванула дальше, растворяясь в утреннем потоке, оставляя за собой лишь гул мотора и шлейф возмущенных гудков. Чеён, зажавшая между колен почти пустую бутылку, рванула со светофора. Её машина рычала, срывая задние колёса в дымной пробуксовке. Адреналин и алкоголь гуляли по венам, но пустота все равно грызла изнутри, как голодный зверь. В зеркале заднего вида мелькнул стремительный силуэт. Ещё одна машина, явно мощная, резко вынырнула из потока и без колебаний увязалась за ней. Не просто ехала, быстро преследовала. Глубоко тонированные стекла превращали салон в непроницаемую чёрную дыру, скрывая водителя. Лишь агрессивная решетка радиатора и характерные фары выдавали в преследователе спортивный Mercedes. Вероятно, AMG GT или что-то подобное. Сначала Розэ не придала значения. Очередной самоуверенный кретин. Но тот не отставал. Розэ не дрогнула. Ни бровью, ни жестом, ни дыханием. Она не стала сбрасывать скорость. Напротив, её нога стала еще тверже на педали. Porsche рванул вперед, с новой яростью пытаясь оторваться на длинной прямой. Но Мерседес был не из робких. Его фары, как глаза хищника, заполонили зеркала Розэ, ослепляя. Расстояние сокращалось опасно быстро. Он буквально "сел на хвост". Его передний бампер, казалось, вот-вот коснется диффузора Porsche. Пак почувствовала, как сжались мышцы на спине. Инстинктивная реакция на угрозу сзади. Мерседес резко дёрнулся влево, на встречку. Пытаясь подрезать, заставить её сбросить скорость или потерять контроль. Розэ лишь резче довернула руль вправо. Шины взвыли, но GT3 RS держался как приклеенный. Пак ответила резким торможением перед поворотом, заставив преследователя резко нырнуть обратно в свою полосу, чтобы не врезаться ей в бок. С этого момента начался настоящий танец смерти. Mercedes атаковал снова и снова: опасные сближения, резкие перестроения, попытки вытеснить на обочину на высокой скорости. Он не уступал Porsche в мощи и, что было удивительнее, в дерзости водителя. Казалось, тот за рулем тонированного купе знал дорогу не хуже Розэ и обладал такой же стальной волей и реакцией. Розэ отвечала тем же. Её глаза горели холодным огнем азарта и ярости. Она не позволила ни тени страха проникнуть в свои действия. Каждый манёвр мерседеса она парировала с безупречной точностью и удвоенной агрессией. Она сама стала подрезать его, используя моменты, когда он пытался обойти, резко меняя траекторию и заставляя его тормозить. Она давила на газ там, где он ждал торможения, швыряла свою машину в виражи на грани срыва, демонстрируя полное презрение к опасности и абсолютную веру в себя. На подходе к крутому левому повороту Mercedes рванул влево, пытаясь втиснуться в узкий просвет между Порше и бордюром. Без поворотника. Чеён инстинктивно дёрнула руль вправо, почувствовав, как боковой ветер от мощного кузова Mercedes бьет в её дверь. Шины завизжали в унисон. Она проскочила поворот первой. Но тень тут же вернулась в зеркала, как навязчивый кошмар. Ответ Розэ не заставил себя ждать. Резкое торможение. На пустом участке она вжала тормоз в пол, заставив АБС вибрировать руль. Мерседес чудом увернулся, пронесясь мимо по встречке с визгом шин, но тут же, с рёвом мотора вернулся позади. На следующем перестроении Розэ не дала ему шанса. Она ловила каждое его движение в зеркалах, предвосхищая маневры. Как только мерседес пытался пролететь влево или вправо, Porsche резко перекрывал дорогу, заставляя преследователя сбрасывать газ. Она вела его, как быка на арене, демонстрируя абсолютное мастерство. Они неслись бок о бок. Рёв их двигателей сливался в адскую симфонию. Шины дымились на асфальте, оставляя чёрные полосы после особенно резких маневров. Скорость была запредельной, расстояние между кузовами – сантиметры. Любая ошибка означала смерть для обоих. Но ни Розэ, ни водитель чёрного Мерседеса не отступали ни на шаг. Они приближались к развязке. Три полосы, уходящие влево. Розэ шла в средней. Мерседес, до этого притаившийся в слепой зоне сзади, внезапно ожил. Глухой рёв его двигателя слился с воем оппозита в сплошной грохочущий гул. Чёрная стрела рванула вперед не для простого обгона. Он пошел впритирку, опасно близко к левому борту Порше. И в тот момент, когда его капот лишь на полметра опередил Розэ. Он начал агрессивно смещаться влево, ещё не завершив обгон, искусственно создавая ситуацию клинча. Его заднее крыло оказалось в сантиметрах от переднего крыла Порше. Боковое зеркало Розэ было заполнено чёрной стеной Мерседеса. Его тонированное стекло отражало искаженное пятно её собственного разъяренного лица. Она видела каждую щель на его диффузоре, каждую царапинку на глянцевой черной краске. Розэ выдохнула сквозь стиснутые зубы. Ответ. Она сбросила скорость, позволив чёрной тени проскочить дальше вперед по левой полосе, но не ушла в сторону. Она приняла вызов, оставаясь в своей полосе, заставляя преследователя либо завершить опасный манёвр, либо отступить. Мерседес окончательно занял левую полосу, но блок не удался. Чеён не сдала позиции. Адреналин ударил в виски. Дорога уходила в длинный, затяжной правый поворот. Водитель мерседеса, чуть расслабившись после попытки блока, шёл впереди по левой полосе. Розэ – сзади и правее, в средней. Она видела момент: Mercedes начал плавный вход в поворот. Розэ ударила по газу. Porsche, как выпущенная из катапульты стрела, рванул по внешнему радиусу поворота. Двигатель взревел, подвеска застонала под нагрузкой, шины вцепились в асфальт с пронзительным визгом. Она неслась по дуге обжигающе близко к краю полосы, используя всю ширину дороги. За мгновение до точки невозврата, когда траектории должны были пересечься, Пак нанесла свой удар. Она резко, но расчетливо довернула руль влево, пересекая траекторию Мерседеса буквально перед самым его носом. Porsche вклинился в узкий просвет между чёрным капотом и ограждением, заняв левую полосу и вынуждая мерседес резко сбросить скорость и дёрнуть руль вправо, чтобы избежать столкновения. В зеркале Розэ мелькнуло резкое движение чёрной машины, потерявшей на мгновение стабильность. Глухое ворчание двигателя Мерседеса позади звучало как яростный рык загнанного в угол зверя. Мерседес не отстаёт. На прямой снова пытается прижать Розэ к обочине, сближаясь так, что боковые зеркала почти касаются. Пак чувствует вибрацию от близости другого автомобиля сквозь руль. Резкий маневр, толчок рукой, лёгкое, но точное движение руля в сторону Мерседеса, заставляющее водителя инстинктивно отдёрнуться, чтобы избежать контакта. Розэ использует эту долю секунды, чтобы рвануть вперед на пол корпуса. А Мерседес идёт по внутренней траектории, пытаясь подрезать Пак на выходе из второго поворота, вытесняя её на внешнюю, более длинную дугу. Шины Мерседеса дымятся, но он держится. Розэ не сдается: Она предвидела манёвр. Вместо того чтобы бороться за позицию в повороте, она чуть раньше сбрасывает скорость, позволяя спортивному Мерседесу проскочить, а затем, используя свое зрение и реакцию гоночного пилота, она бьет по газу на выходе, вклиниваясь в узкую щель между задним бампером Мерседеса и начинающимся отбойником. Porsche проскальзывает буквально в сантиметрах, вырываясь вперед на следующей короткой прямой. Вибрация и рёв двигателя Mерседеса, проносящегося сзади, кажется, сотрясают салон. Шоссе сменилось узкой, но идеально ровной лесной дорогой, проложенной сквозь вековые сосны. Стволы мелькали за окнами как тёмные частоколы, смыкаясь в туннель над асфальтом. Сумрак здесь сгущался быстрее, пробиваемый только режущими лучами ксеноновых фар. Используя идеальную траекторию на подъеме, Розэ вырвалась на пол корпуса вперед. Быстрый взгляд в зеркало. Черный Meрседес неотступно висел у неё на хвосте. Его фары бросали длинные, прыгающие тени на стволы, как глаза преследующего демона. Они проносились мимо поворотов, мостиков через невидимые ручьи, глухих съездов в чащу. И тогда Розэ приняла решение. Вместо бега. Лобовая конфронтация. Пак почувствовала, как дорога перед ней чуть расширяется. Редкая на этом участке прямая, окружённая менее плотным лесом. Это был шанс. Единственный способ закончить эту безумную погоню на её условиях. Расчёт промелькнул в голове за доли секунды: скорость, траектория, трение, реакция преследователя. Она не сбросила скорость. Наоборот, её нога вдавила педаль ещё сильнее, заставляя оппозит взреветь на пределе. Porsche вырвался вперед, на мгновение увеличив отрыв ещё больше. Водитель Мерседеса, естественно, ответил. Фары спорткара вновь ослепительно заполонили зеркала. Розэ ждала этого. Ровно на середине прямой, там, где дорога была шире, она сделала то, чего никто явно не ожидал. Правая рука Розэ молниеносно дёрнула рычаг ручного тормоза. Одновременно левая нога вдавила педаль сцепления до упора, а правая перенесла всю свою силу на педаль тормоза, но не блокируя колёса полностью. И в тот же миг её руки резко, с нечеловеческой силой провернули руль влево почти до упора. Porsche взвыл. Задняя ось сорвалась в бешеный занос. Шины, цепляясь за асфальт, смешанный с хвоей и песком, взревели пронзительнее, чем двигатель. Облако едкого, бело-серого дыма и поднятой дорожной пыли мгновенно окутали машину. Машина развернулась на месте с пугающей скоростью и точностью ровно на 180 градусов. Когда дым чуть рассеялся, Porsche стоял поперек узкой лесной дороги, блокируя её целиком. Двигатель рычал на холостом ходу, его звук, внезапно лишившийся скорости, казался неестественно громким в лесной тишине. А фары били прямым лучом в несущийся навстречу черный силуэт Meрседеса. Расстояние было катастрофически малым. В салоне тонированного Мерседеса, Лиса, увидев внезапно развернувшийся поперек дороги Porsche и ослепительные фары, поняла всё мгновенно. Шока не было. Был чистейший инстинкт выживания и бешеный азарт. Её руки среагировали раньше, чем мозг успел осознать опасность. Чёрный Meрседес превратился в неуправляемый снаряд. Его заднюю часть резко понесло влево, к краю дороги, где темнела сырая канава и подступали корни сосен. Шины визжали невыносимо, оставляя на асфальте черные, зигзагообразные полосы. Лиса боролась с рулем. Её взгляд прикован к чёрному препятствию на дороге. Её тело напряжено в ожидании удара. Искусство пилотажа и невероятное везение сошлись в одной точке. В последнее мгновение, когда передний бампер AMG был уже в метре от носа Porsche, Лиса сумела выровнять машину. Не просто остановить её. Развернуть её поперек дороги, зеркально действиям Розэ. Чёрный Meрседес, всё ещё подрагивая от остаточной инерции, встал ровно напротив чёрного Porsche. Но не просто нос к носу. Они встали водительской дверью к водительской двери. Расстояние между боковыми зеркалами не больше ладони. Окно водителя Mерседеса оказалось прямо напротив окна водителя Porsche. Два спорткара, дымящиеся, покрытые слоем пыли, замерли в абсолютной, гнетущей тишине, прерванной лишь прерывистым рычанием их остывающих двигателей и шипением раскалённых тормозов. Белесый дым от шин Розэ и пыль от торможения Лисы медленно клубились в лучах фар, смешиваясь и образуя призрачную завесу между ними. Свет фар Porsche освещал тонированное стекло Meрседеса, делая его чуть менее непроницаемым, но не раскрывая лица внутри. Свет фар мерседеса бил в бок Розэ, освещая её скулу и яростный блеск глаз, застывших в ожидании. Розэ знала. Она поняла, кто сидит за рулем, еще до того, как их машины, дымящиеся и покрытые лесной пылью, замерли в немом противостоянии водительскими дверьми впритирку. Это читалось в каждом маневре, в безупречной, хищной точности преследования. Эта манера быть тенью на скорости, всегда на грани допустимого, всегда опаснее, чем кажется. Как будто кто-то идет по твоему следу, дыша тебе в затылок. Манобан. В салоне Порша царила гробовая тишина, нарушаемая лишь прерывистым постукиванием остывающего двигателя и собственным бешеным стуком сердца Розэ в ушах. Её острый и холодный взгляд был прикован к тёмному прямоугольнику тонированного стекла Meрседеса напротив её окна. Без суеты, лениво она потянулась к подстаканнику. Пальцы обхватили прохладное стекло короткой, толстостенной бутылки без этикетки. Резкий, обжигающий глоток виски разлился по горлу, согревая и притупляя остатки адреналиновой дрожи. Только после этого, с нарочитой медлительностью, словно разворачиваясь к незначительному собеседнику, Чеён нажала кнопку электростеклоподъемника. Стекло опускалось плавно, беззвучно, обнажая ее профиль. Резкий, напряженный, с каплей влаги от виски на уголке сжатых губ. — Неужели ты скучала настолько, что решила поиграть в догонялки? — голос Розэ был обволакивающе ленив, но каждый слог источал тот самый мягкий яд, что разъедал нервы. — Или у тебя новая тактика: наблюдать за мной из слепой зоны, пока я не сверну в пропасть? Щелчок. Стекло Meрседеса с едва слышным шипящим звуком начало опускаться, обнажая профиль Лисы. Она не поворачивала голову сразу. Секунду, две. Она смотрела прямо перед собой в темноту за фарами Porsche, её лицо было маской абсолютного, непроницаемого спокойствия. Ни тени удивления от вопросов. Ни малейшего намека на оправдание или раздражение. Прицельная резкость её глаз была почти физически ощутимой. Она выдержала паузу, достаточно долгую, чтобы напряжение между машинами стало осязаемым. Пальцы Лисы лежали на руле расслабленно, но Розэ видела едва заметное напряжение в их кончиках. Только когда стекло полностью опустилось, её голова медленно повернулась к Пак. Зеленовато-золотистые глаза были лишены всякой теплоты, как два отполированных камня. Взгляд скользнул по лицу Розэ, задержался на её глазах, мерцающих, как лёд под неоном, и затем, с убийственной медлительностью опустился на бутылку виски, всё ещё зажатую в её руке. Манобан не сказала ни слова о погоне, о пропасти, о скуке. Её губы лишь тронул едва уловимый холодный изгиб, прежде чем она произнесла: — Интересная тактика сама по себе. Гнать Порш на скоростях под двести с открытой бутылкой односолодового в салоне. Пауза. Её сверлящий взгляд поднялся обратно к глазам Розэ: — Это часть твоего нового стиля выживания, Розэ? Или просто способ добавить адреналина в уже запредельный коктейль? Розэ фыркнула и облокотилась на подлокотник, глядя на Лису сбоку. Взгляд – смесь усталости, притупленной злости и все той же опасной, ироничной игры. — Откуда такой интерес, Лиса? Ты же вроде бы не вмешиваешься в чужие катастрофы, пока они не задевают твои стройплощадки, — она подняла бутылку, как бы предлагая тост, но в глазах не было веселья. — Или я опять попала под категорию «технический надзор»? Манобан не шелохнулась. Её лицо оставалось непроницаемым, лишь глаза сузились чуть заметнее, превратившись в две узкие щели прицела. Пауза затянулась, наполняясь гулом остывающих двигателей. — Ты серьёзно? — голос был ниже обычного. — Ты пьяная за рулём GT3? — каждое слово било как молотком. Она не повышала голос, но в нем появилась новая, рвущаяся наружу стальная жила. — Виски, три обгонных манёвра на грани, и ты чуть не подставила бок под автобус. Пауза. — Ты охренела, Пак? Рука Лалисы, лежавшая на руле, вдруг сжалась в кулак. Костяшки побелели. Пак медленно повернула голову, встречаясь с прицельным, леденящим взглядом Лисы. Ухмылка, появившаяся на её губах, была особенно асимметричной. Она закусила нижнюю губу, будто сдерживала смех перед абсурдностью ситуации. — Ну, ты же не думала, что я сяду дома и буду рыдать в подушку, да? — бровь приподнялась с вызывающей невинностью, — Или у нас теперь новый кодекс поведения? Только ты имеешь право рушить себе жизнь и жечь по прямой без оглядки? Пак откинулась, разводя руками в мнимом недоумении: — Расслабься, шеф. Я ещё даже не на полбаку безрассудства. Слова Розэ, как наждачка по стеклу, только сильнее подтачивали уже натянутые нервы Лисы. Та смотрела на неё, с каждым словом ощущая, как в груди разгорается злое пламя. То ли страха, то ли ярости, то ли… одержимости, от которой не было спасения. Лицо Лисы за мгновение исказилось. Глаза заполыхали бешеным, нечеловеческим светом, зрачки чернее бездны в озере ярости. Она с грохотом распахнула дверь своего Мерседеса, вышла и уже через секунду была у Порша. Рука, дрожащая от бешенства, дёрнула дверь Чеён. Она наклонилась в салон, схватила Розэ за предплечья ниже локтей и потащила наружу со звериной силой. Розэ не уворачивалась. Она растворила дистанцию одним плавным скольжением вперед. Теперь их разделяли лишь слова да въевшийся в кожу запах раскаленных тормозов. Её движения были гипнотически медленными, выверенными, как расстановка смертоносных ловушек. Наклон головы и губы коснулись уха Лисы. Тепло дыхания смешалось с жаром её ярости. — Хотела вытащить меня из машины, Лиса? — голос упал на октаву ниже, став бархатной угрозой. — Можно было просто попросить. Я девушка податливая... Но только на умные просьбы. Розэ нарочито медленно провела взглядом по лицу Лисы, задержавшись на безумном блеске её глаз: — Хотя, судя по всему, и на этот раз тебе в голову не пришло ничего остроумнее, чем «схватить». Прогресса ноль. Но за старание... похвалю. Манобан не двинулась. Челюсть ходила от напряжения, будто она сдерживала не слова. А зверя в горле. Взгляд холодный, режущий, как бритва по вене. Она медленно подняла руку, будто собиралась коснуться Розэ, но остановилась в полу сантиметре. — Завтра, ровно в восемь, — произнесла она, — ты появишься на объекте. Трезвая. Без бутылки. Ты меня слышишь? Розэ, не отводя взгляда, медленно подняла бутылку в изящном жесте. Словно подносила бокал за триумф. Повернула её в ладони, наблюдая, как янтарная жидкость скользит по стеклу. Потом взгляд скользнул к Лисе. Томный, с той самой полуулыбкой, в которой всегда было слишком много ума и слишком мало страха. — Цирк? — протянула она, смакуя слово, как конфету. — Манобан, ты сейчас обидела мой единственный талант — драматично портить тебе жизнь. Она сделала шаг вперед. Бутылка барьер между ними. И прежде чем Лиса успела среагировать, Чеён наклонила горлышко. Струя виски, густая и пахучая, хлынула не на землю, а прямо на грудь Лисы, между ключиц. Жидкость растеклась по ткани мгновенно тёмной кляксой, впитываясь, стекая вниз холодными ручейками. Резкий запах ударил в нос. — Вот и нет алкоголя, — Розэ держала пустую бутылку, как скипетр побежденного короля. — Видишь, какая я послушная? — её улыбка стала шире, опаснее, превратившись в откровенно нахальную ухмылку. Уголки губ задорно поднялись, обнажив острые клыки, а в глазах плясали искры чистейшего, бесстыдного торжества. Это было лицо кота, только что стащившего сливки и наблюдающего за беспомощной хозяйкой. Она бросила пустую бутылку к своим ногам. Стекло звякнуло о камень, отскочило и закатилось под машину, оставив лишь звон в натянутом до предела воздухе. Лалиса не вздрогнула. Она застыла. Но это была не прежняя ледяная статуя. По её лицу пробежала волна спазма. Челюсти свело так сильно, что кости выступили белыми пятнами под кожей висков. Глаза еще секунду назад вспыхнули. Не яростью, а чистейшим, первозданным, адским пламенем. Казалось, воздух вокруг неё затрещал от накала. Её грудь, мокрая, липкая, пахнущая виски, резко вздымалась под промокшей тканью. Пальцы, всё ещё замершие в том же полу сантиметре от Розэ, сжались в такой тугой кулак, что ногти впились в ладонь, грозя прорезать кожу. Тишина стала густой, тягучей, как смола, пронизанной лишь её хриплым, прерывистым дыханием, звуком зверя на привязи, рвущего цепь. — Не проверяй мое терпение, Пак, — голос был не криком, а низким, хриплым рычанием, выдавленным сквозь стиснутые зубы. И тогда она сдвинулась. Ни броском, ни рывком. Шагом приговоренного к казни, идущего к эшафоту как к алтарю. Один шаг. Безумие. Она подошла, учуяв сквозь плотный воздух запах виски и собственного безумия. Та не отступила, лишь подняла подбородок выше, бросая вызов. Но вызов этот уже горел иным огнем в глазах Лалисы. Она приблизилась. Не касаясь. Пространство между ними сжалось до нити. Запах Розэ смешался с виски и пороховой гарью её ярости, создав дурманящий эликсир одержимости. Ладонь Манобан, холодная и влажная от напряжения, легла Розэ на плечо. Не грубо. С невыносимой тяжестью. Словно накладывая печать. Легкий толчок, и Чеён отступила на шаг, спиной наткнувшись на холодный борт своего Порша. Металл глухо звякнул. Лиса не отпустила плечо. Она накрыла её собой, вплотную пригвоздив к машине своим телом, своим взглядом, своей волей. Лалиса медленно, с мучительной торжественностью подняла вторую руку. Опустила ладонь на холодный капот рядом с бедром Розэ, заключив её в клетку из собственного тела и стали. И только тогда она подняла взгляд. Прямо в глаза Пак. В эти бездонные, насмешливые, бесстрашные глаза, которые каждый раз сводили её с ума. В эту самую секунду. Щелчок. Как будто сорвалась защелка. Словно упала пелена. Ослепительная вспышка истины, прожигающая насквозь. Лиса вдруг осознала чудовищную нелепость времени. Дженни? Мысль пронеслась, как мимолетная тень. Дженни с её тихими улыбками, покорным взглядом, предсказуемой нежностью.. Бледная тень на ярком солнце. Всё, что было с Дженни – попытка убежать от самой себя. Попытка заткнуть собственную дыру, эту вечную жажду, этот адский огонь, горел только для одного человека, который на тот момент даже не появился в её жизни. Розэ. Имя прожгло сознание, как раскаленная игла. Розэ была не просто девушкой – стихией. Ураганом, в который она бросалась снова и снова, чтобы ощутить единственную подлинность этого мира. Боль и восторг, смешанные в коктейль чистейшей одержимости. Её дерзость была кислородом. Её бесстрашие – наркотиком. Её улыбка – лезвием, разрезающим фальшь бытия. Любить её? Это слово было слишком чистым. Она была одержима ею. Как алхимик, философским камнем. Лиса видела это сейчас с пугающей, ослепительной ясностью. Все эти годы борьбы, ненависти, попыток контролировать или уничтожить Дженни. Это и было её любовью. Только для другого человека. Дикая, искалеченная, пожирающая всё на своем пути. Любовь, не знающая нежности. Только всепоглощающее обладание. Желание не просто быть рядом, а быть её воздухом, её болью, её единственной реальностью. Желание вписать свое имя не в её сердце, а в саму плоть души. Огненными рунами одержимости. Пальцы Лалисы на плече Розэ сжались рефлекторно, с немой силой признания. Не чтобы причинить боль. Чтобы ощутить подлинность. Пульс под кожей. Жар жизни. Её жизнь. Взгляд Лалисы, еще секунду назад пылающий адским пламенем, лишился ярости. В нём осталось лишь голое и обжигающее осознание. Дженни была увлечением. Милым. Поверхностным. Как коллекция дорогих духов, которую перестаешь замечать на полке. А Розэ выворачивала её наизнанку, ломала кости гордости, высасывала воздух из лёгких и заменяла его ядом собственного присутствия. За какую-то неделю Чеён успела стать центром тяжести её вселенной. Точкой отсчёта. Болью, без которой немыслимо дыхание. Лиса чувствовала, как стыд смешивается с яростным восторгом где-то под рёбрами. Стыд перед собой, перед Дженни, перед этими годами ровного, ничего не значащего пламени. Восторг от ослепительной, разрушительной мощи этого нового чувства. От понимания, что всё, что было до – лишь эскиз. Лишь подготовка к этому главному падению. Розэ была её наваждением. Её мысли возвращались к ней, как прилив к скале. Раз за разом разбиваясь о невозможность обладания. Она видела её в узорах дождя на стекле, в чёрном кофе, в искрах сварки на объекте. Везде, где была пустота, Розэ возникала, заполняя её до краев болью и восторгом. В этой любви не было нежности. Была страсть, вывернутая наизнанку: желание не защищать, а приковать к себе; не ласкать, а впиться зубами в плоть, чтобы оставить метку; не дарить счастье, а стать для неё единственным адом и раем. Любить — значило жаждать разрушить её мир, чтобы построить свой, где они навеки сплетены, как корни ядовитого плюща. Лалиса, не моргнув, резко развернулась к машине. Движение было порывистым, лишенным привычной ледяной выверенности. Она открыла бардачок. Внутри – хаос бумаг, солнечных очков. Её пальцы, всё ещё дрожащие от недавней ярости и прозрения, нащупали гладкий конверт из плотной бумаги. Она выдернула его, хлопнула бардачком и развернулась обратно к Розэ. — Ты сегодня ночью улетаешь в Милан, —голос был хриплым, но не допускающим возражений. Она сунула конверт Пак прям в руки. Розэ машинально взяла конверт. Её брови поползли вверх, в глазах мелькнуло привычное едкое любопытство, смешанное с раздражением. — Прекрасно знаю. Я и сама умею бронировать билеты, представляешь, — она усмехнулась, постукивая конвертом по ладони. — Манобан, ты решила стать моим турагентом? Или просто хочешь убрать подальше? — взгляд её скользнул по промокшей блузке Лисы. — Вот оно, значит, как, — она вскрыла конверт, мельком глянув на билет, — Я вижу, ты тоже летишь. Рядом. Надзиратель даже в небе. Лалиса не ответила на колкость. Она сделала один резкий шаг вперед, снова сокращая и без того ничтожную дистанцию. Она смотрела Розэ прямо в глаза, не моргая. Глаза её горели не адским пламенем ярости, а холодным, нечеловеческим огнем абсолютной власти и одержимости. — Рядом? — она язвительно выдохнула это слово. — Нет, Пак. Частный рейс. Мы летим на моем самолете. Только ты. И я. — Лиса сделала крошечную, едва уловимую паузу, давая словам вонзиться, как кинжал. — На тринадцать с половиной часов. Над Атлантикой. В герметичной капсуле. Без единой души вокруг. Розэ не дрогнула. Только искра в глазах. Не страх, а вспышка азарта, как у игрока, получившего неожиданный козырь. Уголки губ поползли вверх не в улыбку, а в опасно-сладкую усмешку. Она медленно подняла билет, будто рассматривая редкую бабочку на булавке. — С чего вдруг такая щедрость, Манобан? Неужто виски не только рубашку промочил, но и мозги окончательно? Или... — она сделала крошечную театральную паузу, наклонив голову. Взгляд стал игриво-колючим. — Ты, наконец, осознала, что не можешь прожить без меня и тринадцати часов? В ответ на язвительный выпад Розэ лицо Лисы не исказила гримаса гнева. Напротив. Уголки её губ дрогнули вверх. Но это была не улыбка. Это был звериный оскал. Оскал хищницы, загнанной в угол собственной страстью и готовой рвать когтями. Глаза, всё ещё пылавшие тем холодным, нечеловеческим пламенем, углубили свой фокус. В них не осталось ничего, кроме Розэ. Только она. Её насмешливый изгиб губ, её колючий взгляд, сам воздух, который она выдыхала. — Даже если бы это было так, — она сделала микроскопическую паузу, давая каждому слову обжигающий вес, — я бы никогда не признала. Ни тебе. Ни себе. Никому. Слова повисли в воздухе, тяжёлые и лживые, как свинцовые гири. Лиса произнесла их с ледяной убежденностью, сжимая волю в кулак. Но внутри рушились стены крепости. "Обман," — пронеслось где-то в глубине, под пеплом гордости. "Ты только что призналась ей. Каждым взглядом. Каждым сдавленным вздохом. Каждой дрожью в пальцах, которую ты так яростно подавляешь." Она не могла жить без Чеён. Не в бытовом смысле. А так как пустыня не может жить без редких, сокрушительных ливней, выжигающих всё на своем пути, но дарующих миг невыносимой жизни. Розэ была её кислородом в угарном газе рутины, адреналином, впрыснутым прямо в остановившееся сердце. Отказаться от этой боли, от этого безумия? Всё равно, что отрезать часть собственной души. Но признать это? Капитулировать? Никогда. Эта ложь себе была последним бастионом её гордости, ядовитым цветком, выросшим на руинах самоконтроля. Она обманывала себя, зная, что обманывает. И в этом была её сладкая, само разрушительная мука. Но и любовь Розэ к Лалисе была такой же дикой, такой же одержимой. Она не призналась бы в этом даже под пыткой. Но это было так же неопровержимо, как закон тяготения. Лиса была её идеальным противовесом, зеркалом, отражавшим её собственное бесстрашие. Её холодный, расчётливый ум, её стальная воля, её ярость, скрывавшая бездонную страсть – всё это притягивало Розэ, как мотылька к огню. Она жила для этих столкновений, для этой игры на грани. Каждая их встреча была наркотиком, адреналиновым штурмом, от которого кружилась голова и бешено стучало сердце. Розэ отдала бы все. Не задумываясь. Не торгуясь. Всё. Свою язвительную свободу. Свою гордую независимость. Даже свое отточенное, как кинжал, остроумие. Всё это было прахом. Перед одним-единственным, невыносимо жгучим фактом: Лиса была её кислородом. Её адом. Её единственной религией. Её одержимость не была громкой. Она была глубинной, как тектонический разлом. Под маской насмешек и дерзких ухмылок бушевал вулкан преданности, столь же дикой, сколь и разрушительной. Её преданность была безумием: Она провоцировала её не для победы. Чтобы быть замеченной. Каждая их перепалка, каждый обмен ядовитыми любезностями – её способ поклонения. Её "нет" всегда означало "да". Манобан была её черным солнцем: Она вращалась вокруг неё по орбите самоуничтожения. Готова была сгореть в её атмосфере, лишь бы чувствовать её жар. Её ярость была её экстазом. Её холод – её пыткой и наслаждением. Розэ не жаждала победы. Она жаждала стать вечной занозой в плоти Манобан. Наваждением, не дающим спать. Ядом, отравляющим кровь. Шрамом, который ноет перед грозой. Сердце колотилось так, что казалось, рванёт рёбра. Пальцы подрагивали, жаждая впиться во что-то, в кого-то – в неё. Но это только внутри. Чеён склонила голову, словно изучала Лису под новым, неожиданным ракурсом. Как диковинный артефакт, чья подлинная ценность не граничила с абсурдом. По её губам поползла притягательная улыбка: — Такая самоотверженность. Такая стойкость. Почти как у школьницы, прячущей дневник с сердечками за учебником по физике. Пауза. Розэ слегка прищурилась. Медленно, словно кошка, фокусирующаяся на добыче. — И, к слову, ты бездарно врёшь, — вдруг её губы сложились в улыбку такой ослепительной, почти невинной красоты, что сердце могло ёкнуть. Глаза превратились в узкие, блестящие щёлочки, полные тайного веселья и абсолютной власти. — Особенно телом. Оно у тебя, бедное, давно на моей стороне. Даже не сопротивляется. Лиса замерла, выпрямившись во весь рост. Казалось, она окаменела. Огонь в глазах схватило мгновенной ледяной коркой, став непроницаемым и смертельно холодным. Усмешка – лишь сухой излом на губе, без тепла, без удивления. Только кристальная, колющая определенность хищника, чьи ожидания оправдались раньше, чем прозвучала глупая выходка. — С тобой, Пак. Мне нужно не терпение. Мне нужно самоблокирующееся сознание, тройная изоляция и отключённые рефлексы. Она сделала шаг ближе. Медленно, будто снова забирала себе пространство между ними. — Потому что каждый раз, когда ты открываешь рот, мне хочется тебя пристрелить. — Лиса сдавленно шипит Розэ прямо в губы, почти касаясь их. Розэ вскинула брови, как будто её только что комплиментом ударили по щеке. Она шагнула навстречу плавно, как на охоте. Их дыхания слились в одном ритме, как две несовместимые формулы, вдруг нашедшие точку баланса. В глазах Пак сверкнуло безумие. — Стоит мне только моргнуть, и ты уже под кожей. В позвонках. В самом воздухе, что я вдыхаю. — её голос упал на октаву, обволакивая наркотическим дымом. — И всё, что я знаю - это как сильно хочу не сдерживаться. Она склонилась к Лисе ближе, как будто собиралась прошептать продолжение прямо ей в губы. — Не надо себе лгать. Розэ ловко подкинула билет, поймала его кончиками пальцев и мгновенно изменила свой ракурс, словно забыла обо всём, что сейчас сказала. Весь её фокус сузился до билета. С преувеличенной, почти карикатурной нежностью она прижала его к губам, оставив громкий игривый чмок. — Ну что ж, раз ты так отчаянно хочешь моего общества. Кто я такая, чтобы отказывать? Ее взгляд всполохнул снизу – ровным, гибельным светом. Он поглотил черты Лисы: коснулся лба, перешел переносицу, ощупал жаром контур губ и устремился к глазам, ища признания. В сжатых пылающих зрачках плескалось презрительное веселье и утомленное всезнайство. Но под этим глянцем колыхалось что-то иное. Тревожное, зыбкое как трясина. Взгляд картёжника, блефующего на последние козыри, который видит по руке соперницы, что та собрала флэш-рояль, – и все равно идет ва-банк, потому что стоять на месте страшнее, чем проиграть. Но там, в самой бездне зрачков, куда не достать ни речью, ни жестом, вспыхнуло. Нежность. Дикая, как пожар в степи. Любовь, похороненная под тоннами сарказма, власти и ледяных масок. Она ощутила её, как удар кинжалом под рёбра. Мгновенная слепота. Подбородок резко вздёрнулся, выставляя барьер.