Madness.

Воспоминания. Розовый рассвет Сеула едва пробивался сквозь тонированные окна, когда Лиса, ссутулившись над рабочим столом, впивалась взглядом в экран телефона. Математика. Корейская литература. Чёрт бы побрал интегралы, — мысленно выругалась она, яростно теребя непокорную прядь волос. Отведя взгляд от экрана, семнадцатилетняя Лиса мельком поймала своё отражение в зеркале. Отражение кривилось. Дисгармоничное и злобное. Это было не её лицо, а маска усталости и раздражения, натянутая на знакомые черты. Она моргнула, пытаясь стряхнуть наваждение, но в глазах, обычно живых и смешливых, застыла лишь тупая тяжесть. Веки будто налились свинцом, а плечи ныли от бессчётных часов, проведенных в этой неестественной позе. Не интегралы плывут теперь перед её внутренним взором. Экран телефона растворяется, зеркало с кривым отражением тускнеет. Вместо них – кабинет отца. Не сегодняшний, а тот, из прошлого, насквозь пропитанный запахом дорогого табака, старого дерева и кровью. Картина вспыхивает не как кино, а как сенсорный взрыв, наложенный на реальность. Она снова там. Десять лет. Маленькая, дрожащая, с огромным, невероятно тяжелым пистолетом в непослушных руках. Вес холодного металла вонзается в ладонь. Она чувствует его сейчас, как тогда. И он. Парень. Незнакомец, чьё лицо стёрлось в памяти в угоду ужасу. Он не лежит. Он корчится на роскошном персидском ковре, превращающемся в болото из алого. Звук. Он заполняет её уши, вытесняя шум Сеула за окном. Хрип. Нечеловеческий. Рвущийся из горла, в котором что-то сломано. Каждый вдох – предсмертный стон, каждый выдох – кровавый пузырь на синеющих губах. Он смотрит на неё. Глаза – огромные, безумные от боли и непонимания. А над всем этим – Отец. Не любящий родитель, а монумент ледяной жестокости. Он не смотрит на умирающего, он наблюдает. Как учёный за экспериментом. Его рука лежит на её плече. Не для утешения, а как тиски, пригвождающие к месту. Холод ладони проникал сквозь ткань, леденил кожу. Шагнуть в сторону – значило сломаться. Она видит свою тогдашнюю руку. Белеющую от судороги на рукоятке пистолета. Видит, как палец не её собственный, а какой-то чужой, деревянный, нажимает на спуск. Вспышка. Глухой хлопок, кажущийся нелепо тихим после хрипов. Новое, резкое вздрагивание тела на ковре. И потом... тишина. Точнее, не тишина, а пустота звука, где секунду назад была агония. Это не просто воспоминание, въевшееся в голову на долгие годы. Это тюрьма. Клетка, но без стен. Потому что стражник – она сама. Давление его руки всё ещё ломает плечо. Его наблюдение искривляет реальность. Она чувствует сейчас отдачу в плече, слышит сейчас этот хрип и тот спокойный приказ. Видит, как свет розового рассвета в тонированных окнах окрашивается в багрянец ковра. Видит отражение в зеркале. Не сегодняшнее усталое, а то детское, искажённое ужасом, с глазами, полными слез, которые она тогда не посмела пролить. Это живет в ней, в каждой клетке. Это встает перед глазами не по воле, а как припадок – когда пахнет табаком определенной марки, когда видит пятно на дорогой ткани, когда слышит хриплый кашель, когда чувствует беспомощность перед задачей, которую заставляют решить. Семь лет прошло, а рана свежа, как вчера. И интегралы кажутся детской забавой по сравнению с этим грузом, который она тащит в себе каждое утро, когда розовый рассвет Сеула пытается пробиться сквозь тьму её прошлого. Запах крови и пороха стал вдруг осязаемым, едким, перебивая даже запах утреннего кофе где-то на краю сознания. Хрип. Этот ужасный, булькающий, рвущий глотку звук перестал быть воспоминанием. Он звучал прямо в ушах, громче тиканья часов, громче собственного прерывистого дыхания. Он заполнил череп, вибрируя в костях. Отражение в зеркале исказилось окончательно. На миг она увидела не семнадцатилетнюю уставшую девушку, а тот детский лик – бледный, искаженный абсолютным ужасом. Вес пистолета. Он снова был в её руке. Не метафорически, а по-настоящему. Ладонь онемела от леденящей тяжести холодного металла. Пальцы свело судорогой, повторяя то роковое движение. Она почувствовала отдачу. Болезненный толчок в плечо, заставивший её дернуться всем телом. Падение. Сердце бешено колотилось, вырываясь из груди. Кровь стучала в висках, сливаясь с навязчивым звуком хрипа, который теперь звучал как будто из её собственного горла. Свет утра в тонированных окнах погас, поглощённый багровым светом кабинета отца, залитого кровью. Пол под ногами качнулся, превратившись в тот злополучный, пропитанный алой кровью ковёр. Не здесь! Не сейчас! Уйди! – пронеслось панической мыслью, но было уже поздно. Реальность сжалась до размеров кошмара. Мышцы живота и спины свела мучительная судорога ужаса. Она инстинктивно зажмурилась, вжав голову в плечи, пытаясь спрятаться, сжаться в комок, исчезнуть. Но это не помогло. Картины только усилились, обрушиваясь с сокрушительной яркостью: предсмертный взгляд парня, его дергающееся тело, спокойное лицо отца-палача, дуло пистолета, направленное ею... Головокружение стало невыносимым. Ощущение свинцовых век распространилось на все тело. Ноги онемели, перестав чувствовать опору. Плечи, и без того ноющие, пронзила острая боль, будто кости ломаются под грузом вины и ужаса. Равновесие исчезло. Стул, казавшийся до этого надежным убежищем, внезапно выскользнул из-под неё. Неловкий рывок, попытка ухватиться за край стола – лишь мелькнувшие пальцы, скользнувшие по гладкой поверхности. И потом – падение. Она рухнула на пол боком, ударившись плечом и головой о прохладный паркет с глухим стуком. Тело скрутилось в неестественной позе, повторяя позу жертвы на ковре из её кошмара. Глаза оставались плотно зажмуренными, но картина кабинета не исчезла. Она пылала на внутренних веках ярче реальности. Хрип парня слился с её собственным прерывистым хрипом. Холод пола смешался с холодом пистолета в её парализованной руке. Дверь распахнулась без стука. В проеме, заполняя его своим внушительным, безупречно одетым в дорогой костюм силуэтом, стоял отец. Воздух в комнате мгновенно сгустился. Наполнился запахом дорогого парфюма и ледяного напряжения. Его оценивающий взгляд скользнул по беспорядку, по учебникам, по экрану телефона, по тонированному окну с розовым рассветом. Мимо. Мимо её тела Лиса в моменте почувствовала, как внутри всё сжалось в знакомый ком протеста. — У тебя пять минут, чтобы быть внизу. Не опаздывай. — голос звучал бесстрастно, как предупреждение системы. Сдавленный стон, почти рык, вырвался из горла. Она надрывно рванулась вверх, как будто тело раздирали изнутри. Онемевшая рука, ударившаяся о паркет, дёрнулась, локоть резко упёрся в дерево. Плечо, отдававшее тупой болью, пронзило острым спазмом. Поднималась она рывками, скручиваясь и распрямляясь, опираясь то на колено, то на ступню. Под весом паркет скрипел, протестуя. — Нет. Голос хрипло сорвался, врезавшись в тишину. Шаги оборвались. Он окаменел в проеме, даже не обернувшись. — В школу ты не едешь. — он произнес это отрывисто, с ледяной интонацией. — Ты сегодня едешь со мной. — Я никуда с тобой не поеду, — процедила она. Лалиса резко развернулась. Тело двигалось само по себе, повинуясь только ярости. С глухим стуком она сбросила подушку с кровати, схватила первый попавшийся учебник алгебры и с силой швырнула его в раскрытую сумку. Затем второй – учебник физики. Страницы захлопали от резкого броска. — Не поеду. — она заявила это безапелляционно. — У меня сегодня очень важные тесты в школе. Лиса выпрямилась во весь рост, игнорируя пульсирующую боль в виске и онемение в руке. Ладонь бессознательно сжалась в кулак, ногти впились в кожу. Глаза, широко открытые, горели не страхом, а чистой, обжигающей ненавистью. Они сверлили его спину, требуя внимания, которого он никогда не давал. Отец в очередной раз замер на пороге. Силуэт в свете зари выглядел монолитно и неумолимо. Он повернул голову с ледяной медлительностью. Взгляд, полный ленивого всеведения и презрительной жалости, обжёг дочь. Уголок губ дрогнул. Красноречивый знак презрительного снисхождения. — Тесты? — с фальшивым удивлением переспросил он. — Неужто вдруг возжелала блистать в роли отличницы? Манобан сделал шаг вперёд, сохраняя царственное спокойствие в сцепленных за спиной руках. — Забавно. Школа тебя никогда особо не волновала. Ни оценки, ни учителя, ни эти твои… — он махнул в сторону разбросанных тетрадей, — внезапные "устремления". Он наклонился вперёд, уловив её сопротивление и явно находя в этом особое удовольствие, продолжил: — Или ты думаешь, если отгородиться задачками и эссе, можно спрятаться от реальности? Лиса застыла. На долю секунды. Как зверь, загнанный в угол, который вдруг понял, что у него есть клыки. Медленно выпрямилась. Руки сжались в кулаки так, что ногти впились в ладони. Кровь кипела под кожей. Дыхание стало порывистым, сбивчивым. — А может, ты пойдёшь к чёрту? — выплюнула она сквозь стиснутые зубы. Голос сорвался, прерываясь от ярости. — Например, со своими приказами. Взгляд отца, до этого ледяной и с презрительной усмешкой, остекленел. Глухая пауза. Казалось, мозг отказывался понимать — эти слова из её уст? Но буквально в следующее мгновение кровь ударила ему в лицо. Черты заострились. Подбородок напрягся до дрожи, скула резко дёрнулась в спазме. Шаг вперёд был тяжёл и медлителен. А голос... голос выдавился наружу незнакомым рокотом: приглушённо-хриплым, срывающимся на рыке от невыплеснутой ярости. — Повтори. Что ты сейчас сказала? Манобан медленно выпрямилась. Глаза были расширены, зрачки неестественно блестели. Она уставилась на отца. Взгляд, лишённый рассудка. Ни тени покорности, только сжатая ярость, заставлявшая каждую мышцу дрожать от напряжения. — Я сказала: пошёл к чёрту, — произнесла она глухо, но с мёртвой чёткостью, словно ставя точку. Рука отца молнией взметнулась для удара. Но не успела опуститься. Её пальцы железным обручем, с хрустом сомкнулись на его запястье, остановив взмах на полпути. Он ахнул, больше от неожиданности, чем от боли. Лиса держала его руку в воздухе неподвижно, сжимая так, что кости скрипели. Рука её дрожала от напряжения, но не отпускала ни на миллиметр. — Отпусти меня, чёрт бы тебя побрал! — заорал он, не своим голосом, судорожно дёргая зажатую руку, словно в эпилептическом припадке ярости. Его крик пробил барабанные перепонки, низкий рёв, от которого содрогнулись стены. — Ты совсем охренела? — Нет. — слово вылетело тихо, но с чудовищной силой, как удар тупым предметом по солнечному сплетению. Дыхание отца перехватило. В её тоне не было места обсуждению. — Не подходи ко мне больше. Я тебя видеть не могу, — процедила она сквозь зубы, — а если ты ещё хоть раз поднимешь руку на маму… я вышибу тебе мозги. И бровью не поведу. — Лиса резко дёрнула его руку вниз, заставив того пошатнуться. Лалиса выпускала его руку с таким отвращением, будто держала не человека, а гниющее мясо. Его корпус повело вперёд по инерции. Он едва удержался на ногах, рывком выровнявшись. Лицо его побагровело, жилы на шее налились кровью, словно вот-вот лопнут. Из горла вырвался не крик, а хриплый вой бешенства. Руки сжались в трясущиеся кулаки, но шагнуть вперёд он не посмел. А она уже развернулась к письменному столу. — Разве не этого ты хотел? — выкрикнула она, и с грохотом смахнула с поверхности всё. Книги, тетради, лампу, стакан с ручками. Всё полетело на пол, разлетаясь осколками по комнате. — Разве не этого ты добивался? — голос сорвался в хриплый визг. Грудь колотилась как в лихорадке, кулаки сжаты до хруста в костяшках. — Чтобы я превратилась в это? — она резко ткнула себя в грудь, в это сжатое, злобное существо, которым он её сделал. В её глазах помимо ярости стояла дикая, неприкрытая боль. Словно этого хаоса было мало. Лиса в бессильной злобе толкнула ближайший стул. Тот отлетел, задел угол стола и врезался в стену с оглушительным дребезжанием. — Я не могу нормально спать! — выкрикнула она, окончательно срываясь на душераздирающий крик. В её голосе звучала не истерика, а бешеная боль, рвущаяся наружу. — С тех пор, как ты заставил меня выстрелить! В того парня! Помнишь его лицо? — прошипела она. — Хоть на секунду оно тебе является? — Я вижу его каждый раз, как закрываю глаза. — Лиса глухо усмехнулась, но глаза оставались мёртвыми. — Его лицо, его глаза. Как он смотрел на меня в ту секунду. Как на убийцу. Каждый раз сердце встает. Дыхание перехватывает. — она била себя кулаком в грудь, как будто пыталась запустить остановившееся сердце. — И знаешь, что смешнее всего? — она попыталась засмеяться, но получился лишь сдавленный стон, перешедший в шёпот. — Знаешь, что делал самый важный человек в моей жизни в этот момент? — Лалиса шагнула ближе, как к пропасти, не отводя взгляда. — Он стоял. Стоял и гордо за всем этим наблюдал. Как будто это была сцена в театре. Отец стоял. Неподвижно. Как статуя, высеченная из холодного мрамора. Его лицо... на нём не было ничего. Ни тени гнева на её дерзость, ни искорки боли от её обвинений, ни даже мимолетного намёка на понимание или стыд. Оно было гладким, бесстрастным, лишенным всякого отклика. Глаза, обычно столь выразительные, теперь смотрели на дочь с пугающей отстранённостью. В них был лишь холодный, неотрывный взгляд, лишённый всякой глубины, как поверхность замерзшего озера. Он слушал её сдавленные стоны, её горький шёпот, её обвинения, летящие как ножи. И – ничего. Ни единого мускула не дрогнуло на его лице. Ни искорки участия, ни проблеска мысли. Будто доносящиеся до него слова были лишь шумом ветра за окном, не стоящим внимания. Марко просто смотрел. Неотрывно. Его взгляд скользил по её лицу, искажённому страданием. Но он не видел его. Видел лишь объект, издающий звуки, которые его не касались. Это был взгляд наблюдателя, бесконечно далекого от разыгрывающейся перед ним драмы. Взгляд того, кому все равно. Его молчание было тяжелее крика. Оно не было наполнено напряжением или сдерживаемой яростью. Оно было пустым. Бездонно пустым. Он не потрудился даже сжать губы или нахмурить брови. Просто... слушал. И смотрел. Словно подтверждая её самые страшные догадки: да, он наблюдал. Да, как за театральной сценой. И да, ему было абсолютно безразлично, что происходит с его дочкой, разбивающей своё сердце у него на глазах. Он стоял. Гордо? Нет. Просто... отстранённо. И когда последнее эхо её слов растворилось в тишине, он всё так же молчал. Лишь на долю секунды его взгляд, все такой же пустой и холодный, задержался на ней чуть дольше, прежде чем он, не сказав ни слова, медленно отвел глаза, будто рассматривал что-то за ее спиной или просто устал смотреть на неинтересное зрелище. И в этот момент, словно по незримому сигналу, тихо скрипнула дверь. Двое охранников в тёмной, безупречно сидящей форме вошли в комнату. Их шаги были бесшумны, но само их появление нарушило гнетущую тишину, в которой повисли последние слова Лисы. Они остановились чуть поодаль, в полушаге, за спиной своего хозяина, ожидая. Их лица были профессионально бесстрастны, взгляды устремлены вперед, но не на Лалису, а куда-то в пространство за ней. У Лисы кровь застыла в жилах. Она видела их краем глаза, чувствовала их присутствие как внезапную физическую угрозу, нависшую над её и без того сломленным миром. Её дыхание прервалось, слёзы замёрзли на ресницах. — Успокойте дочь, — лёгкий, едва уловимый вздох, полный не раздражения, а лёгкой досады на необходимость уточнять очевидное. Его тон не изменился ни на йот, когда он добавил: — И усаживайте сразу в машину. Мы опаздываем. Слово "дочь" прозвучало как издевательство. Лишь горькая насмешка. Это был не приказ о насилии, а техническое указание для устранения помехи наиболее эффективным способом. "Усадить в машину" звучало как логичное завершение процедуры. Переместить обездвиженный груз. И прежде чем Лалиса успела вдохнуть, чтобы закричать, запротестовать или просто содрогнуться от ужаса, охранники синхронно двинулись вперёд. Их тени легли на неё, отрезая путь к отступлению, к отцу, к миру, где её боль могла хоть что-то значить. А отец, отдав приказ, наконец-то отвёл свой бесстрастный взгляд, словно дело было сделано, и он мог переключить внимание на что-то более важное. Инстинкт самосохранения, заглушенный болью и предательством, вырвался наружу диким, отчаянным рывком. Лалиса не просто дёрнулась. Она начала брыкаться. Как загнанный в угол жеребенок, обезумевший от страха. Её ноги, слабые от горя, внезапно обрели дикую силу отчаяния. Руки, сжатые в кулаки, метались бессильно, но ноги били в пустоту, в воздух, создавая хаотичный барьер между ней и приближающимися охранниками. — Отвалите от меня! — проревела она. — Ещё шаг, и я вам ноги переломаю! Её голос сорвался в хриплый, животный вопль, полный чистого, неконтролируемого ужаса. Слёзы, наконец, прорвали ледяную плотину, хлынув потоками по лицу, смешиваясь с гримасой чистой паники. Она билась, отскакивала от стола, спотыкалась, но продолжала брыкаться, пытаясь создать пространство, дистанцию от этих рук, которые сейчас должны были исполнить волю хозяина. Выключить её, как лампочку, и упаковать в машину.

***

Солнечный свет заливал салон белоснежного Maybach, скользя по безупречной коже сидений. Они ехали по оживлённому проспекту мимо сверкающих витрин и спешащих куда-то людей. За тонированными стёклами царил свой отстраненный мир, прохладный от кондиционера, наполненный тихим гулом двигателя и запахом дорогой кожи и полироли. На просторном заднем сиденье вполоборота к отцу лежала Лиса. Без сознания. Её тело было неестественно расслаблено, как у тряпичной куклы, брошенной на бархатную обивку. Яркий дневной свет, пробивавшийся сквозь стёкла, заливал салон, делая её бледное лицо почти прозрачным. На этом фоне особенно зловеще проступал темнеющий синяк на виске. Губы были беспомощно полуоткрыты, а тёмные волосы растрепались, образуя хаотичный ореол на дорогих брюках отца. Солнечные блики скользили по обивке, подчёркивая неподвижность её фигуры. Отец сидел прямо. Его профиль резко вырисовывался на фоне мелькающих за окном дневных пейзажей. Небоскрёбы, рекламные щиты, потоки машин. Его взгляд был устремлён не на дочь, а куда-то вдаль, поверх головы водителя, на дорогу. Но периферией он контролировал дочь. Его правая рука, с массивным платиновым кольцом на мизинце, лежала на её голове. Пальцы двигались медленно, поглаживая волосы дочери. Движения могли бы сойти за нежные, если бы не полное отсутствие в них тепла, участия, человечности. Это был жест собственника, проверяющего состояние ценного, но временно недееспособного актива. Холодное тактильное подтверждение контроля. Через десять минут они остановились. Тихий шелест шин по гравию подъездной аллеи сменился абсолютной тишиной заглушённого двигателя. Именно в эту звенящую тишину салона Лиса вернулась в сознание. Как будто током ударило. Веки дёрнулись, смыкаясь от ослепительного солнечного луча, пробившегося сквозь лобовое стекло и прямо в лицо. Голова тут же отозвалась тупой, раскалывающейся болью, сконцентрированной в виске. Там, где пульсировал свежий синяк. Судорожный вдох отозвался в груди. Тело вздрогнуло всем корпусом, сбивая хаотичный ореол волос с отцовских брюк. Она резко отпрянула к двери. Мир качнулся, поплыл. Боль в виске забила горячим молотом. Но сквозь туман дезориентации и физической муки пробилось главное: он. Его близость – та самая, что предшествовала удару? Его рука только что на её голове. Жест ложной заботы, от которого теперь холодела спина. И это незнакомое место за стеклом. Старый, обветшалый особняк с тёмными окнами, белеющая гравийная подъездная аллея. Чужой человек в слишком дорогом костюме, застывший в почтительном, но леденящем ожидании. — Куда ты меня привёз? — спросила она глухо, сдавленно, пытаясь вдохнуть полной грудью, но воздух словно застревал комком в горле. Он даже не обернулся. Его взгляд медленно скользнул от дороги за лобовым стеклом к фигуре того мужчины, стоявшего чуть поодаль. Её глухой вопрос повис в звенящей тишине салона, но лицо отца оставалось абсолютно бесстрастным. Ни мускула не дрогнуло. Как будто её крик был просто шумом за окном, достойным лишь того, чтобы его проигнорировать. Щелчок центрального замка прозвучал как приговор тишине. Отец распахнул дверь с таким видом, будто делал одолжение самой машине. Он выпрямился во весь рост на асфальте. Его осанка излучала неоспоримое превосходство. Даже не удостоив салон взглядом, где застыла его дочь, он медленно, с нарочитой неспешностью повернулся к мужчине. Марко подошел к нему вплотную, сокращая дистанцию не для приветствия, а для демонстрации социальной дистанции. Он смотрел на мужчину свысока, хотя физически мог быть и ниже. Его лицо оставалось каменным, лишь уголок губ чуть дрогнул – не в улыбку, а в едва уловимую гримасу превосходства. Манобан протянул руку не сразу. Сначала его уничижительный взгляд пробежался от полированных туфель мужчины до его лица, как бы оценивая стоимость всего ансамбля и находя его… приемлемым, но не более. Только затем, с видом человека, снисходящего до формальности, он поднял руку. Движение было небрежным, как будто он подавал милостыню или принимал что-то у слуги. Мужчина поспешно и суетливо протянул свою руку навстречу, явно стремясь угодить. — Господин Манобан, как приятно вас видеть, — проговорил мужчина с широкой и услужливой улыбкой, склонив голову чуть ниже, чем требовали приличия. — Как ваши дела? Всё по плану? Слова мужчины – "Господин Манобан, как приятно вас видеть..." – ударили по ледяной маске отца как щелчок выключателя. Произошло нечто поразительное. Тот самый уголок губ, что секунду назад лишь презрительно подрагивал, взметнулся вверх. Бесстрастные, холодные глаза внезапно ожили, наполнившись искусственным, почти ослепительным блеском. Морщины у глаз собрались в лучистые складки. Не от искренней радости, а от мгновенного, отрепетированного напряжения лицевых мышц. Это была не улыбка, а вспышка улыбки. Яркая, как внезапный луч прожектора в темноте, и такая же бездушная. — Прекрасно! — его голос громко, тепло и неестественно звучно заполнил пространство между ними, разительно контрастируя с гробовой тишиной, что была секунду назад. Казалось, он даже наклонился вперёд к мужчине, всем телом излучая внезапное "радушие". — День выдался особенно продуктивным. — Манобан хлопнул мужчину по плечу свободной рукой. Жест фамильярный, властный, но замаскированный под дружеский. — Спасибо, что нашёл время. Мужчина, всё ещё ощущая на плече властную тяжесть хлопка, кивнул с подобострастной готовностью. Его взгляд, скользнув мимо плеча Манобан к затемнённым стёклам роскошного автомобиля, и вдруг задержался. Он слегка прищурился, пытаясь разглядеть контур фигуры. — Я прошу меня простить, — его голос приобрел оттенок вежливого любопытства. — Я не сразу заметил... У вас попутчик? Вместо раздражения на лице Марко расцвела еще более широкая, властная улыбка. Искусственный блеск в глазах не погас, а заиграл новыми красками. Он не загородил обзор, а наоборот, совершил плавный, театральный разворот всем корпусом к машине, подчёркивая объект внимания. — Именно так! С этого дня я не один! — его голос звучно прогремел, полный показного удовольствия. Он величественно указал рукой в сторону машины, словно представляя шедевр. — Это моя дочь. Самое время приобщить её к делу. — его тон был снисходительно-хвалебным, как будто он говорил о дорогой породистой лошади или о новом приобретении для коллекции. Взгляд, брошенный на неподвижную фигуру за стеклом, был быстрым, оценивающим и лишённым тепла. Скорее проверка товара, чем отцовский взгляд. Затем его рука, только что хлопавшая мужчину по плечу, повелительным жестом махнула в сторону двери пассажира. — Лалиса, — произнёс он громко, отчётливо, словно объявлял её выход на сцену. — Подойди. Хочу, чтобы ты познакомилась с нашим партнёром. Кабинет в особняке этого мужчины дышал тихой роскошью. Современная мебель, панорамное окно с видом на деловой район, строгие абстракции на стенах. Всё говорило о достатке и вкусе, но не о безраздельной власти. Мужчина сидел за своим столом, разложив перед Марко чертежи нового жилого комплекса. Их разговор был в самом разгаре. Он чувствовал себя увереннее на своей территории. — Комплекс будет включать четыре жилых башни, каждая с подземным паркингом, — говорил мужчина с нотками гордости, постукивая пальцем по разложенным чертежам. — Мы уже согласовали внешний фасад с муниципалитетом. Если вы, господин Манобан, войдёте в проект на текущей стадии, ваша сторона сможет контролировать подрядчиков и распределение коммерческих площадей на первых уровнях. Марко воспринимал речь с нарочито вялой внимательностью. Ни единого знака согласия, ни малейшего проблеска интереса. Только микроскопическая игра бровей. Настолько незначительная, что её можно было принять за случайный нервный тик или, что вероятнее, проявление глубочайшей скуки. — Звучит амбициозно, — медленно произнёс он, глядя не на чертежи, а прямо в лицо мужчине. — Но амбиции - это хорошо до тех пор, пока они не мешают срокам. Сколько вам нужно, чтобы освободить участок и начать вбивать сваи? — Двенадцать недель максимум. Мы уже ведём расчистку. — Восемь, — сухо отрезал Марко. — Если вы хотите видеть моё имя в этом проекте, у вас есть восемь недель. Не больше. И я хочу своих людей на всех уровнях, особенно в юридическом и инженерном отделе. Вы ведь понимаете, насколько это важно? Мужчина напрягся, но кивнул: — Конечно. Мы учтём все ваши условия. И, разумеется, вы будете первым, кого проинформируют о каждом шаге. Марко наклонился вперед, нарушая свою статуюподобную позу с той же величавой неспешностью, с какой открывал дверь. Его рука легла на чертеж не как на бумагу, а как на предмет владения. Пальцы скользнули по краю, поворачивая лист с нарочитой аккуратностью, будто совершая важный ритуал ознакомления. — Участок хороший. Видовой. Но если хоть один этаж будет сдан с отставанием, я выдерну ваш фундамент из-под земли лично. Понимаете? — Понимаю, — мужчина слегка кивнул, не столько в согласие, сколько ставя точку в обсуждении. — Мы вложим все ресурсы. Марко откинулся на спинку кресла, позволив себе лёгкую улыбку. — Тогда работаем. Лиса сидела рядом. Она смотрела куда-то в пространство перед столом, но взгляд её был пустым, расфокусированным. Что я здесь делаю? – этот вопрос беззвучно метался у неё в голове. Она была всего лишь декорацией, живым доказательством статуса и власти отца, обязанной присутствовать на этом спектакле. Каждое слово о ресурсах, графиках, прибыли отдавалось в её сознании глухим, бессмысленным гулом. Она чувствовала только тяжелый взгляд отца боковым зрением. И чувствовала, как дрожь идёт изнутри и с бешеным усилием воли заставляла мышцы не дёргаться. Сдержись. Ради всего святого, сдержись. Инвестор, собирая последние бумаги, машинально поднял глаза, чтобы что-то сказать. Его взгляд скользнул по Марко, затем перешёл на Лису – и замер. Свет от лампы над столом падал на нее под углом, высвечивая левый висок. И там, чуть ниже линии волос, там, где кожа была особенно прозрачной и уязвимой, ясно проступило пятно. Фиолетовое, с желтеющими краями. Свежий синяк. Небольшой, но от этого лишь более зловещий. Он выглядел как грубое и жестокое клеймо на фоне её бледности и отстраненности. Марко увидел. Его периферийное зрение, отточенное годами контроля, уловило малейшее изменение в партнёре. Замерший вздох, внезапную бледность, тот самый прилипший, полный ужаса взгляд на виске Лисы. И вместо гнева, вместо смущения на губах Марко зазмеилась ухмылка. Наполненная хищным предвкушением. Он не стал торопить события. Не оборвал его. Напротив. Он дал ему утонуть. Секунду, другую, третью, позволив ужасу и пониманию проникнуть в каждую клеточку партнёра. — Что-то отвлекло вас? – голос Марко прозвучал нарочито мягко, заботливо, контрастируя с холодом в его глазах. Он видел, как тот вздрогнул, как его пальцы судорожно сжали край стола. — Кажется, вы разглядываете мою дочь с неподдельным... интересом. — Манобан намеренно растянул паузу, вдыхая воздух, насыщенный чужим ужасом. Его взгляд скользнул к синяку на виске дочери, а потом вернулся к мужчине, фиксируя малейший тремор век, каплю пота на виске. Всю палитру его парализующей растерянности. Мужчина попытался открыть рот, издать хоть звук. Оправдание, извинение, мольбу. Но язык прилип к нёбу. Он видел лишь ледяные зрачки Марко, отражающие его собственный искаженный страх. И тогда улыбка Манобан испарилась. С лица сползла вся маска учтивой вежливости, обнажив голую и бездушную жестокость. Его голос, секунду назад натянуто-вежливый, обрушился до ледяного шёпота. — Думал, просто так уйдешь от меня? — голос Марко струился тихо, с показной задумчивостью, но каждый слог рассекал пространство. — Полагал, что я ни о чём не узнаю? — он наклонился вперед, оперевшись локтями о стол, сближаясь с жертвой. В тот же миг, словно по незримому сигналу, дверь кабинета распахнулась. Четверо плотно сбитых мужчин в безупречных, но функциональных костюмах вошли стремительно и беззвучно. Их движения были отлажены до автоматизма. Мужчина у стола едва успел вскрикнуть от неожиданности, как его грубо оторвали от стола. Двое лакеев схватили его под мышки с такой силой, что послышался хруст суставов. Третий, низкий и широченный, подсёк ему ноги ударом колена под колени. Тело жертвы, не встретив сопротивления, рухнуло вниз. Четвертый, стоявший сзади, не стал ждать. Он с размаху, унизительно усадил его на собственные подогнутые колени, вдавив весом всего тела. Позу нельзя было назвать иначе, кроме как "на колени", но это были колени побежденного, пригвожденного к полу. Больно ударившись коленными чашечками о паркет, мужчина ахнул, но звук тут же прекратился. Одна из рук лакея обхватила его горло, не сильно давя, но лишая возможности кричать. Вторая рука скрутила запястье за спиной с такой силой, что пальцы немели. В этот миг движение мелькнуло у края зрения. — Какого чёрта ты творишь? — голос Лисы, пронзительный, как сирена ужаса, рвал тишину, рвал барабанные перепонки. Она стремительно подлетела со стула, забыв о пульсирующем виске, о всех инстинктах самосохранения. Её тонкая фигура метнулась к отцу. Пальцы сцепились на рукаве лакея, пытаясь оторвать эту железную хватку, сжимавшую горло. В огромных, лихорадочно горящих глазах бушевала адская смесь: слепая ярость на отца и животный, всепоглощающий страх за того, кто уже синел под пальцами палача. Только вспышка ледяного раздражения. Его дочь осмелилась вмешаться? Защитить эту мразь? — Джонвон! Хватай и её тоже! — голос Марко не повысился ни на децибел, но прозвучал как спусковой крючок. Он даже бровью не повел в сторону дочери. Его взгляд прикованно скользил по лицу мужчины, корчащегося у его ног, ловя каждый хриплый всхлип под мёртвой хваткой душителя. Наслаждение в его глазах было почти осязаемым. Джонвон. Тот самый широченный лакей, только что подсекший ноги мужчине. Среагировал мгновенно. Он был ближе всех. Его массивная тень накрыла Лису еще до того, как она успела сделать второй шаг к отцу. Не было попытки просто схватить. Только короткий, мощный удар предплечьем в грудь. Его огромная кисть сомкнулась не на руке, а на боковой поверхности шеи и трапециевидной мышце с целенаправленной силой, вызвавшей сухой и отчётливый щелчок. Возможно, смещённый акромион или надрыв связок. Лиса вскрикнула, но крик оборвался на полуслове, превратившись в сдавленный вой от перехваченного дыхания и безумной боли. Джонвон развернул её движение против неё: мощно дёрнул к своему корпусу и в пол, одновременно заведя ногу ей под коленные чашечки. Ноги подкосились, тело рухнуло. — За что? – голос инвестора сорвался в истеричный визг. Кровь из разбитого носа заливала ему рот, пузырясь на губах. Он пытался дёрнуть головой в сторону Лисы, но железная рука на его горле только сильнее впилась в трахею. — Я ничего! Ничего не сделал! Что ты от меня хочешь? — его глаза, налитые кровью и слезами, безумно метались между скрюченной фигурой Лисы. Её шея неестественно выгнута под рукой Джонвона, лицо искажено немой агонией и каменным лицом Марко. Искреннее, оголенное недоумение читалось в этом взгляде сквозь боль и страх. Он действительно не понимал. Не видел причины для этой пытки. Марко поплыл в его сторону. Ни морщинки, ни тени эмоций. Только абсолютная, хищная целеустремленность, заменяющая ему дыхание. Он сокращал дистанцию не спеша, с достоинством победителя, для которого сопротивление давно кончилось. Его поглощающая тень накрыла сгорбленную, беспомощно дрожащую фигуру на коленях. — Ничего? — голос его был тихим, почти задумчивым. Он медленно подался вперёд, заглядывая прямо в зрачки, будто выискивая там следы лжи — А деньги? Когда вернёшь те, что взял, даже не удосужившись спросить? Или полагаешь, что мне не донесли на что ты их спустил? Жалкий ты ублюдок! Последняя фраза прозвучала как плевок. Марко резко навалился всем телом. Его рука молнией взметнулась и мёртвой хваткой впилась в челюсть мужчины. Пальцы вдавились в скулы, деформируя лицо, заставляя смотреть только в его ледяные глаза. Кровь из разбитого носа мужчины заливала пальцы Манобан, но тот, казалось, не замечал. Мужчина окаменел. Дыхание замерло на вдохе. В глазах мелькнуло не только недоумение, но и стремительно нарастающее осознание. Прежде чем он успел что-то пролепетать, оправдаться, снова завопить. Марко действовал. Первый удар. Короткий, как выстрел. Апперкот кулаком снизу вверх. Не в челюсть. Прямо в носовую кость. Раздался глухой, хлюпающий хруст. Голова мужчины резко откинулась назад, но его удерживали мужчины. Фонтан крови хлынул сильнее, заливая подбородок, грудь. Он захрипел, захлёбываясь собственной кровью. Второй удар. Через долю секунды. Марко чуть сместился вбок и нанёс прямой удар кулаком в скулу со всей силы своего корпуса. Сухой и отчётливый щелчок. Лопнула хрящевая перегородка или треснула кость. Голова мужчины дёрнулась в сторону, как у марионетки. Из разбитой губы вылетела слюна, смешанная с кровью и, возможно, осколком зуба. Его глаза закатились, тело обмякло в руках державших его мужчин, но не упало. Они продолжали держать. Манобан выпрямился. Спокойно, с лёгким брезгливым движением стряхнул капли крови с запястья, словно смахивая пыль. Оценочно посмотрел на покрасневшую кожу своих костяшек, будто проверяя на сколы. Затем – на лицо, утратившее человеческие черты под кровоподтеками и сломанным носом. Ни удовлетворения от содеянного. Ни всплеска гнева. Лишь практическое отсутствие интереса к испорченному материалу. Его взгляд метнулся к Лисе. Она неотрывно смотрела на кровавое месиво. Её глаза непроизвольно расширились до предела, застилаемые слезами шока. Нижняя губа билась в тихой истерике. Собственная адская боль в шее словно исчезла, вытесненная невероятностью зверства. Марко захватил её взгляд. Холодно и изучающе, словно учёный, фиксирующий реакцию подопытного. — Видишь, дочь? — произнес он тихо, но так, чтобы она услышала сквозь звон в ушах мужчины и её собственный стон. — Такова цена за то, что принадлежит мне. Запомни это. — Всё это… — голос Лисы сорвался, захлебнулся горьким воздухом, полным боли. Она задирала голову, пытаясь вырваться из железной хватки Джонвона, но его рука, все еще впившаяся в её травмированную шею и трапецию, пригнула её ещё ниже, вызывая новый спазм мучительной боли. — Ты сделал всё это из-за каких-то чёртовых денег? — её истеричный крик вырвался наружу, как стон умирающего зверя, рваный и наполненный невероятным разочарованием и презрением. Глаза, полные слёз и ненависти, сверлили отца. — Убей меня, и всё это закончится! Я не смогу со всем этим жить! — она отчаянно рванулась вперёд, словно пытаясь головой ударить его в живот, броситься навстречу его ненависти, навстречу смерти. — Я тебя ненавижу! Слышишь? Ненавижу! Джонвон не дал ей продвинуться ни на сантиметр. Его вторая рука, как стальной обруч, обхватила её грудь ниже ключиц, прижимая её спину к своей массивной груди с такой силой, что у Лисы перехватило дыхание. Он зафиксировал её полностью. Её руки, скрученные за спиной, были прижаты к его корпусу, ноги беспомощно упирались в пол коленями. Всё тело превратилось в сжатую пружину, лишённую возможности разогнуться. Марко даже не дрогнул. Его лицо оставалось каменной маской, лишь в бездонных, змеино-холодных глазах вспыхнул и мгновенно разгорелся адский огонь безумия. Он рванулся коротким, сокрушительным шагом к дочери, пригвожденной коленями к полу. Первая пощёчина. Не просто шлепок. Мощный, размашистый удар открытой ладонью снизу вверх. Он пришелся по левой щеке и уху с такой силой, что голова Лисы дёрнулась вправо, как подкошенная. Подбородок вывернулся с болезненным щелчком. В ушах зазвенело пронзительно и тошнотворно. Из разбитого края нижней губы тут же выступила и начала стекать густая капля крови. — Замолчи! — его шёпот был тише её вопля, но резанул по ушам. — Мразь.. — простое слово, выдохнутое почти беззвучно, но заряженное такой концентрированной горечью, что оно прозвучало громче любого крика. И прежде чем он успел среагировать, её голова дёрнулась вперед. Плевок ему в лицо. Кровавый фонтан, вырвавшийся из перекошенного рта вместе с хриплым всхлипом. Вторая пощечина. Практически мгновенно. Удар в обратную сторону ладонью с другой стороны по правой щеке. Теперь сверху вниз. Губа Лисы разбилась сильнее. Кровь брызнула, смешавшись со слезами и слюной, окрасив её подбородок и край рубашки. Её голова откинулась назад, ударившись затылком о грудь Джонвона. Она застонала, захлёбываясь кровью и болью. Сознание уже плыло. Третья пощечина. Самая страшная. Марко взял короткий разгон и врезал ей по лицу снова в ту же левую сторону, но теперь со всей силой корпуса. Удар был не просто жестоким, а уничтожающим. Он сбил её с колен, но Джонвон удержал её за шею и грудь, не дав упасть. Лиса повисла в его руках, как тряпичная кукла. Из её носа хлынула кровь, смешиваясь с кровью из губ. Один глаз мгновенно заплыл, щека начала неимоверно быстро распухать и багроветь. Звон в ушах превратился в оглушительный рёв. Она не кричала больше. Только хрипела задыхаясь. — Ненавидь, — прошипел он. — Мне нет до этого никакого дела. Кровавый ритуал продолжался. Манобан, не отрывая ледяного взгляда от полуживого тела мужчины, которого лакеи снова подтащили и грубо уронили на колени перед ним, протянул руку в сторону одного из своих людей. — Нож. — без интонации. Мужчина мгновенно извлек из-под пиджака узкий, острый как бритва клинок с чёрной рукоятью и почтительно вложил его в ладонь Марко. Лиса, все еще сдавленная Джонвоном, еле держалась в полумраке сознания. Боль в разбитом лице, шее, плече сливалась в оглушающий гул. Мир плыл, краски расплывались в кровавые пятна. Она видела отца, видела клинок, видела перекошенное от предчувствия ужаса лицо мужчины, но мозг отказывался складывать картинку в целое. Манобан подошел к мужчине. Тот пытался что-то прохрипеть, молить, но из разбитого рта выходили лишь кровавые пузыри. Марко спокойно взял его левую руку, которую его человек тут же жёстко зафиксировал на столешнице, растопырив пальцы. Холод лезвия коснулся кожи у основания указательного пальца. — Где деньги? — голос Марко прозвучал спокойно, почти буднично, словно он интересовался, сколько сейчас градусов за окном. — Последний шанс. Куда ты их дел? Мужчина замотал головой, захлебываясь кровью и ужасом. Слова не шли. Только безумный, животный страх в глазах. Марко сжал веки, на миг втянув воздух. Сожаление? Да. Но пальцы уж сомкнулись на рукояти. И клинок безошибочно прошёл свою траекторию. Клинок вонзился в плоть и раздробил хрящ. Мужчина издал звук, нечеловеческий, выворачивающий душу наизнанку. Не крик, а хриплый, захлебывающийся визг, полный абсолютной, запредельной агонии. Кровь хлынула фонтаном из культи, заливая стол и паркет. Лалиса вздрогнула всем телом, как от удара током. Сквозь туман боли и шока до её сознания, наконец, дошло. Он отрезал ему палец. Отвращение, новый виток ужаса, смешанный с почти физической тошнотой, подкатили к горлу. Её глаза - один заплывший, второй полуприкрытый от отёка, безумно расширились, пытаясь осмыслить немыслимую жестокость отца. Джонвон почувствовал её судорогу и сильнее вдавил её в пол коленями. И в этот самый момент, когда воздух гудел от предсмертного хрипа мужчины и запаха свежей крови, в правом кармане джинсов Лисы завибрировал телефон. Она инстинктивно попыталась повернуть голову, но Джонвон держал её слишком жёстко. Её взгляд, скользя по полу, упал на её собственное запястье. На дорогих часах, царапину на стекле которых она сейчас заметила, вспыхнуло уведомление. Яркие буквы на маленьком экране, казалось, горели в кровавой тьме кабинета: Дженни. Имя лучшей подруги. Имя человека, в которого она была безнадежно влюблена все эти годы. Того самого человека, чей смех был для неё глотком чистого воздуха, чьи случайные прикосновения заставляли сердце бешено колотиться, чьё равнодушие было её самой постоянной болью. Лиса еле сфокусировалась на ярких буквах имени. Вибрация в кармане ощущалась как далекий, бессмысленный гул. Джонвон, почувствовав вибрацию через её тело, лишь сильнее придавил коленом, пригвоздив её к кровавому полу. Ответить? Смешно. Шансов – ноль. Но само это имя, вспыхнувшее на часах среди кошмара, было как удар ножом в самое сердце. Оно напомнило ей, кем она была до этого ада. И насколько эта прежняя жизнь и прежняя она были теперь недостижимы. Холодный клинок, уже алый от крови, снова коснулся кожи. На этот раз у основания среднего пальца той же левой руки. Рука жертвы дёргалась в судорогах, но охранник прижимал её к столу, с нечеловеческой силой растопыривая окровавленные, дрожащие пальцы. Культя указательного пальца пульсировала, извергая тёмную струю на полированное дерево. — Где деньги? — Марко повторил вопрос. Тон не изменился. Спокойный и методичный, как бухгалтер, ведущий подсчеты. Но в его глазах горела хищная убеждённость. Он знал, что деньги где-то есть. И он вырежет правду по кусочку плоти. — Скажи, куда и кому перевёл, — он кивнул на безымянный палец. Мужчина забился в истерике. Из горла вырывались хрипы, клокотание крови, бессвязные слоги, похожие на "нет" и "не знаю". Его глаза, полные запредельного ужаса и мольбы, метались между лицом Марко и лезвием, готовым снова опуститься. Он тряс головой, слюнявя окровавленный подбородок. Манобан не ждал внятного ответа. Он ждал треск ломаемой воли. И он его получил. Животный ужас, парализовавший душу и выбивший дар речи. Клинок вошел в этот раз глубже и значительней медленнее, чем в первый раз. Марко не пытался резать, он вдавливал. Острое лезвие пробивалось сквозь сухожилия и кость с отвратительным, скрежещущим хрустом, смешанным с хлюпаньем крови. Это было не мгновенное отсечение, а мучительное дробление. Звук был чудовищным. Мужчина завыл. Протяжный, звериный, раздирающий душу вой, полный такой невообразимой боли, что даже каменные лица лакеев дрогнули на миг. Его тело бешено дёргалось, как на электрическом стуле, но крепкие руки держали его мёртвой хваткой. Кровь хлынула еще яростнее, брызгая на рукав дорогого костюма Марко, на паркет, на сапоги Джонвона, пригвождавшего Лису к полу. Лиса видела это. Сквозь сужающееся поле зрения, сквозь отёк и кровь, заливавшую один глаз. Она видела, как палец отделяется от руки, как он падает на кровавый стол с тихим, ужасающе обыденным стуком. Видела, как отец, абсолютно спокойный, отводит клинок, рассматривая свою работу. Весь мир сузился до этого стола, до этого фонтана крови, до нечеловеческих стонов. И в этот самый миг, когда её желудок сжался от тошноты, а сознание готово было погрузиться в черноту, телефон в кармане джинсов завибрировал снова. Настойчиво. Как сердце, бьющееся в агонии. На её часах, заляпанных брызгами чужой крови, снова вспыхнуло имя: Дженни. Ким не просто звонила. Она настойчиво названивала. Как будто что-то почувствовала. Лиса попыталась сфокусироваться на светящихся буквах. "Дженни..." Имя казалось абсурдным спасением, маяком в кромешной тьме. Нужно ответить, – пронеслось в её помутневшем сознании. Но её руки были скручены за спиной, тело придавлено к полу двухсотфунтовой тушей Джонвона. Она не могла даже пошевелиться. Вибрация телефона в кармане была её собственным стоном, её криком о помощи, который никто не услышит. Она видела, как папа бросает отрезанный палец к ногам корчащегося в агонии мужчины. — Будешь вспоминать? — спросил он, вытирая клинок о брюки жертвы. – Или продолжим? Где деньги? — голос отца был единственным чётким звуком в комнате, заглушавшим хрипы, вой и назойливую вибрацию в кармане джинсов, которая для Лисы звучала громче всего. Звонок из мира, где она была человеком, а не свидетелем пытки в руках собственного отца. Мира, где Дженни просто звонила подруге, не подозревая, что звонит в самое пекло. Она больше не могла. Крики мужчины, звук резанной плоти, запах свежей крови. Всё это сплелось в тугой, удушающий жгут вокруг её сознания. Сквозь заплывший глаз и пелену собственной крови она видела, как отец снова подносил нож к дрожащей руке, к безымянному пальцу. Видела предсмертную агонию в глазах жертвы. Уже не человека, а изуродованного, хрипящего животного. И будто гиря сорвалась внутри. Нечто, что держало, надсадно треснуло и рухнуло, оставив после себя тяжелое ощущение пустоты. — Пап, хватит! — крик вырвался из её перебитых губ, полный такого отчаяния и омерзения, что даже Джонвон на мгновение ослабил хватку. Она дёрнулась всем телом, пытаясь встать, броситься между отцом и этим мужчиной, закрыть его собой. — Пожалуйста… прекрати. Я тебя умоляю! Он ведь умрёт! Её голос сорвался в истеричный вой. Она захлёбывалась собственной кровью, но кричала, пока хватало воздуха, выплёвывая кровавые брызги на дорогой ковёр. Отец окаменел. Клинок остановился в сантиметре от кожи. Он повернул голову, медленно, как заводной механизм, скрипящий от неиспользования, к дочери. На его лице не было ни гнева, ни удивления. Лишь лёгкое раздражение. Как от надоедливого жужжания комара, которого вот-вот прихлопнет. — Выруби её, — произнёс Манобан спокойно, как будто просил вынести мусор. — Надоел этот визг. Приказ был услышан мгновенно. Лакей сделал два быстрых шага. Он не стал церемониться. Не бил открытой ладонью, как Марко. Его правый кулак со всего размаху врезал Лисe прямо под левый глаз, в основание скулы, чуть ниже уже заплывшего глаза. По лицу расползлось новое пятно багрового отёка, сливаясь со старым. Удар был не просто жёстким. Он был убийственным. Раздался глухой и кошмарный хруст. Голова Лисы взлетела назад с такой силой, что послышался треск шейных позвонков. Её тело обмякло в руках Джонвона мгновенно, как будто выключили рубильник. Никаких криков не было. Только короткий, прерывистый выдох, выбросивший из лёгких кровавое месиво. Лалиса не упала. Джонвон ещё держал её за шею и грудь. Но она повисла в его руках, как тряпичная кукла с перекошенным, стремительно опухающим лицом. Из разбитой скулы и носа хлынула новая струя крови, заливая её шею, рубашку, руки Джонвона. Глаза закатились под веки, оставив лишь узкие щели белого. Лиса потеряла сознание мгновенно. Джонвон отпустил её. Тело рухнуло на кровавый паркет как подкошенное. Упало лицом вниз, в лужу, где лежал отрезанный палец. Не шелохнулось. Только лёгкий, агонизирующий трепет пробежал по спине. Нога дёрнулась в последней судороге. Тишина. Только тяжёлое, хриплое дыхание искалеченного мужчины на полу и тихий гул вибрации из кармана Лисы, где Дженни всё ещё пыталась дозвониться. На её часах с неестественно вывернутой рукой, заляпанных кровью, имя Дженни тускло мигало, как последняя искра в потухшем костре.

*** Стройплощадка на окраине города замерла в томительном ожидании. Гул экскаватора смолк, бетономешалки стояли. Группа подрядчиков, человек пятнадцать, теснилась возле временного бытового вагончика. Их лица были серыми от пыли и напряжения, пальцы нервно перебирали сигареты или теребили края курток. Страх висел в воздухе гуще строительной пыли, осязаемый и холодный, несмотря на тепло позднего утра. Они перешептывались, бросая тревожные взгляды на единственный въезд, зная, что они должны были уже приехать. Через тридцать секунд, как по расписанию, они подъехали. Машины встали параллельно забору, создавая своеобразный коридор перед воротами. В салоне первой машины, на пассажирском сиденье, Розэ едва сдерживала довольную улыбку. Её темные глаза блестели азартом, как у ребенка перед долгожданной игрой. Она сделала глоток виски из своего хрустального бокала. "Одни олухи", – подумала она, наблюдая, как группа у бытовки заметно напряглась, словно стадо, почувствовавшее волков. Она видела, как они суетливо тушили сигареты, как прораб пытался выпрямиться, безуспешно пытаясь скрыть дрожь в коленях. Она ждала этого момента весь день. Нет, все эти дни. Бумаги, отчёты, цифры – все это было скучной прелюдией. А вот это... Это была кульминация. Возможность посмотреть в глаза тем, кто снова облажался, и медленно и методично, с присущим ей специфическим юморком, начать им перемывать кости. Заставить их прочувствовать каждую копейку убытка, каждую потерянную минуту. Дверь со стороны Розэ открылась. Она выскользнула наружу с кошачьей легкостью, а её лицо вмиг преобразилось, обретя угрожающе-игривую строгость. Взглядом она подрядчиков пока не удостоила. Вместо этого она медленно, с преувеличенным вниманием поправила планшет в руках, давая страху еще несколько секунд набрать плотности. И только тогда она подняла взгляд. И улыбнулась. Улыбка была широкая, белоснежная и абсолютно ледяная. Чеён, прищурившись, окинула их взглядом так, будто проверяла не людей, а партию стройматериалов с сомнительным сроком годности. — Доброе утро, господа, — произнесла она с преувеличенной сладостью, нараспев, но где-то в глубине гласных змеился ядовитый шип. — Надеюсь, спали лучше, чем заливали бетон вчера. Пара человек неловко кашлянула. Кто-то отвёл глаза. — Ну что, — продолжила она, чуть подняв бровь и ткнув планшетом в сторону стройки, — покажете мне сегодня работу, за которую не придётся краснеть? Или снова устроим утренний стендап с рубрикой «не так уж и плохо, как могло быть»? Почти сразу открылась дверь второй машины. Оттуда вышла Лиса. Контраст был поразительным. Никакой улыбки. Никаких лишних движений. Она встала у своей машины, руки за спиной, подбородок слегка приподнят. Её темные очки были устремлены на группу, но казалось, что она смотрит сквозь них – и сквозь людей. Словно люди были лишь фоном для чего-то далёкого и совершенно неинтересного. Розэ сделала несколько неспешных шагов вперед. Она наслаждалась каждым вздрагиванием в толпе подрядчиков. — Судя по вашим счастливым лицам, график у нас просто летит, да? — продолжила она, растягивая слова. — Стремительно приближается к завершению, — она оглядела недостроенный каркас здания с преувеличенным интересом. Прораб попытался вставить слово. Лицо его было землистым: — Синьора, мы можем предоставить объяснительные. Форс-мажор... Розэ уже открыла рот, чтобы с наслаждением разнести этот "форс-мажор" в пух и прах. Но движение с края поля зрения заставило её слегка повернуть голову. Один из помощников поспешил протянуть Лисе увесистую папку, переполненную чертежами, актами и сметами. Она взяла её без лишних жестов, не удостоив мужчину взглядом, лишь перехватила удобнее подмышку. — Чеён, через тридцать минут зайдёшь ко мне. Наклон головы Розэ был обманчив, как бы намекая на размышление. Но в её глазах уже зажёгся тот самый безошибочный хищный отсвет. — Разумеется, шеф, — откликнулась она с безукоризненной вежливостью в голосе, но с такой тонкой насмешкой, что за словами явно сквозило нечто большее. — За тридцать минут я успею осмотреть объект, раздать пинки по графику и, возможно, даже найти что-то, что заставит тебя признать, что я тут не зря. Чеён склонила голову, улыбаясь так, словно дело было не в задании, а в чистом удовольствии. И центром этого удовольствия была, конечно же, Лиса. Манобан на мгновение задержала на ней взгляд, словно ставя невидимую отметку. Кивнула в знак завершения этого микро-действия и тут же развернулась, уходя. Её темные очки на мгновение поймали свет, отразив искаженные, испуганные лица подрядчиков. Словно последнее предупреждение. Розэ не проводила её глазами. Не было нужды. Вместо этого она медленно перевела взгляд на подрядчика и его команду, которые, казалось, на секунду вздохнули с облегчением от ухода Лисы, но тут же снова вжали головы в плечи, увидев выражение лица Пак. Знакомая хищная усмешка тронула её губы, но на сей раз в глазах вспыхнул не игривый огонек, а пламя азарта сжатых сроков. — Ну что ж, — протянула Розэ, делая шаг ближе. Её голос снова зазвенел ядовитым весельем. — Значит, у нас есть целых тридцать минут, чтобы вытащить ваши проблемы за шкирку и показать им, где выход. Пак легко перехватила планшет в одну руку и двинулась по площадке, не спеша, но так, что каждый её шаг казался властным. Она скользила взглядом по арматуре, опалубкам, рядам плит — и, казалось, видела больше, чем любой инженер. Она видела несоответствия там, где инженеры видели лишь чертежи. Розэ мгновенно выхватывала криво залитые опоры, щели в опалубке, ржавые стыки, небрежно сваленные материалы. Пальцы листали документы на планшете, сверяя холодную цифру с живым бардаком стройки. И за ней, как по невидимой команде, потянулась вся группа подрядчиков. Нестройной, подавленной гурьбой. Прораб шагнул первым, почти поравнявшись, но тут же отстал на полшага, инстинктивно держа дистанцию. Остальные сбились сзади в плотную, нервную массу. Никто не смотрел друг на друга. Глаза были прикованы к её спине и к её планшету. Чеён не оглядывалась. Не нужно было. Она чувствовала их за спиной. Их страх, их надежду, что она пройдет мимо их участка. Она знала, что они перешёптываются, обмениваются краткими, паническими взглядами, но звук их шагов, их сбитое дыхание были громче любых слов. Это была процессия. Её процессия. Ведущая не к триумфу, а к публичному разбору полётов. Она вела их сквозь лабиринт недостроя, и каждый поворот, каждая остановка перед очередным очагом хаоса означала новую порцию унижения для кого-то из них. Они шли, как приговорённые к экзекуции, зная, что Розэ не просто собирает информацию, она копит аргументы. И каждый раз, когда её взгляд падал на планшет, каждая секунда молчаливого изучения ложилась новым гвоздем в крышку их общего гроба. Розэ вколачивала их неторопливо, с почти художественным удовольствием. — Прекрасно, — произнесла она, останавливаясь возле свежезалитой плиты. — Вот это вот у нас что, художественная задумка? — пальцем она указала на участок с явной неровностью в пару миллиметров. — Или просто бетон решил самовыразиться? Подрядчик, заметно нервничая, всё же попытался сохранить лицо: — Синьора Пак. Ну, миллиметр-два… это в пределах допуска на эксплуатацию не повлияет. Взгляд Розэ нехотя отлип от плиты и упал на него. Так смотрят на запылившуюся безделушку: редкость есть, а толку – ноль. — Миллиметр-два, — повторила она, будто смаковала абсурд. — С таким размахом точности вы могли бы строить детские песочницы. Там, правда, и то геометрия строже. Розэ склонила голову. Тень улыбки скользнула по губам: — Сегодня исправите. Иначе я начну измерять ровность вашей работы в процентах от вашей зарплаты. Подойдя к грузовику, где разгружали кирпичи, Розэ внезапно присела. Кончиком ногтя она провела по грани одного из кирпичей и подняла его на свет. Блок, казавшийся монолитом в её руке, вдруг обнажил мельчайшую сколотую грань. Как улика. — Это что за произведение искусства в трещинах? — её бровь поползла вверх. — Восторг! Но для несущих конструкций предпочитаю скучный реализм. До заката, чтобы эти "шедевры" исчезли. Или заставлю вас жить в этом музее современного искусства. Подрядчик, крепкий мужчина с усталым лицом пожал плечами, не пытаясь оправдываться: — Партию такой привезли с завода. Можем вернуть или заменить поставщика. Как скажете. Чеён поднялась во весь рост, легко стукнув пальцем по дефекту: — Проследите, чтобы новая партия была без сюрпризов. Иначе этот «арт-объект» мы будем обсуждать уже на другом уровне. Она уже открывала рот, чтобы добавить очередную колкость, но из-за угла вагончика, куда скрылась Манобан, вышел молодой человек в тёмном костюме и белых перчатках, один из её помощников. Он шёл прямо, быстро, с бесстрастным лицом, но в его походке чувствовалась напряженная срочность. Он остановился перед Розэ на почтительном расстоянии, скрестил руки за спиной и произнес чётко, без предисловий: — Госпожа Пак. Лалиса Манобан просит вас немедленно к себе. — голос был тише шёпота, но в мёртвой тишине площадки он обрушился, как удар под дых. И у каждого в животе сжался ледяной ком. Подрядчики замерли, как кролики перед удавом, понимая, что буря вот-вот обрушится. Розэ медленно, преувеличенно медленно повернула к нему голову. На её лице не было ни удивления, ни беспокойства. Только едкая насмешка в уголках губ и огонёк вызова в глазах. Она посмотрела на свои часы с тонким браслетом, затем подняла взгляд на гонца. — Немедленно? — она растянула слово, как резинку. — Любопытно выходит. По моим часам, — она снова мельком глянула на запястье, — не прошло и пятнадцати из отведённых тридцати минут. — Чеён сделала паузу, наслаждаясь напряжённым молчанием помощника и леденящим страхом подрядчиков. — Интересно… а полчаса теперь измеряются в пятнадцать минут? Или у нас на объекте новые стандарты времени, о которых мне забыли сообщить? — она отшатнулась на шаг, повернувшись к нему с томной, обволакивающей улыбкой. От которой почему-то побежали мурашки по коже. — Передайте, пожалуйста, Лалисе Манобан, что у нас с ней договор. Ещё пятнадцать минут я принадлежу этим несчастным подрядчикам. А потом целиком ей. Не дожидаясь, пока ошарашенный помощник подберёт челюсть с пола, Розэ резко развернулась к подрядчикам. Её движения стали резче. Энергия сжатой пружины. — По фасаду, — кивок в сторону лесов, — швы неровные. Считайте, что у вас конкурс на звание «кривые руки года». Исправить всё. До последнего. — Вы! — палец переместился к инженеру с папкой. — Полный перерасчет потребности по арматуре на эту секцию с учетом брака и реального, а не сказочного графика. К полуночи. На моем столе. — Стоп! — Розэ подняла ладонь, едва миновав первый пролёт. — Почему у нас здесь зазор в три миллиметра? — она наклонилась, постучала ногтем по металлу. — Или это новый дизайнерский тренд — "шатающаяся опора"? — Мы… мы компенсируем в следующем этапе, — поспешно ответил прораб, вытирая ладонь о штаны. — Конечно, компенсируете, — кивнула она с ядовитой вежливостью. — А я компенсирую вам настроение, если увижу это через неделю. Пак вместе с подрядчиками направилась к секции D. Туда, где возле макета и рулонов чертежей собралась группа архитекторов. Они стояли вполоборота, что-то оживлённо обсуждая и явно не ожидали визита. — Ну что, мои любимые архитекторы хаоса, — протянула Розэ, подходя к ним, чуть склонив голову, как будто приветствовала старых друзей, — скажите мне, вы тут строите дом мечты или декорации для фильма катастрофы? Несколько мужчин в ответ неловко улыбнулись. Кто-то кашлянул. — Не молчите так трагично, — продолжила она, с той же лёгкой иронией разглядывая их с ног до головы. — А то я начну думать, что вы прячете от меня что-то поинтереснее, чем смета. Один из архитекторов осмелился усмехнуться и ответить, что всё идёт по плану. — По плану? — Розэ приподняла бровь. Её голос окрасился недоверием, едва прикрытым показной ласковостью. — О, я люблю, когда мужчины говорят это с таким выражением лица. Обычно в этот момент я уже знаю, что план лучше проверить. — Тогда слушайте внимательно, — улыбка осталась на месте, но голос стал леденистым. — Переносите опоры на пятьдесят миллиметров сюда, — она легко коснулась нужной точки на чертеже, — убираете эту бредовую экономию на материалах и проверяете каждую нагрузочную схему. Она отдала лист обратно архитектору и замерла, не разжимая пальцев, ожидая, когда он посмотрит на неё. И только тогда, глядя ему прямо в глаза, добавила уже мягче, почти шёпотом: — И да. В следующий раз, когда вы скажете мне «всё идёт по плану», убедитесь, что план - это не билет в суд. Розэ не ждала ответа. Ее взгляд, скользнув по их побелевшим лицам, сказал все за них. Она уже разворачивалась и уходила. Но не в сторону вагончика Лисы. Она направилась строго в противоположном направлении. К своему собственному. Её походка была быстрой, решительной, спину она держала прямо. Это был не просто уход. Это был демонстративный жест неподчинения. Пак шла от Лисы, а не к ней. Помощник Лисы замер на секунду, глядя ей вслед с немым вопросом и тревогой в глазах. Затем резко развернулся и побежал обратно, чтобы передать ответ, который явно не обрадует его начальницу. Подрядчики остались стоять в пыли, оглушённые потоком новых, невыполнимых распоряжений и наглостью, с которой Розэ проигнорировала приказ Манобан. Он влетел в дверь временного офиса Манобан - переоборудованного строительного вагончика, где белоснежная скатерть на столе и геометрически выверенные стопки документов создавали мираж порядка. Дверь ударилась о стену с глухим треском и захлопнулась, отрезая шум стройки. Внутри повисла звенящая тишина. — Где Розэ? — голос Лисы пробил тишину сразу, без приветствий. — Почему она не пришла? Помощник замялся лишь на секунду, прежде чем выдохнуть: — Она… проигнорировала ваше поручение и ушла к себе. Приняв более расслабленную, но от этого не менее угрожающую позу, Лиса сузила глаза до узких щёлочек света. Взгляд стал аналитичным и смертоносным, как у снайпера, выбирающего точку поражения. — Уточни, прежде чем я начну искать её по всей стройке. — Она в своём вагоне, — быстро ответил он, — сказала, что разберётся с подрядчиками, а потом… — Потом? — Лиса прищурилась, уже чувствуя, что ответ её не обрадует. — А потом добавила, что ещё пятнадцать минут она принадлежит подрядчикам, —помощник замялся, будто понимал, что следующие слова могут стать последней каплей. — а уж потом только вам. Давящая тишина заполнила вагон. Лиса величаво откинулась, и всё её существо, весь её черный и аналитический взгляд сосредоточились на помощнике, оценивая риски: стоит ли платить цену за устранение источника проблем... или её посланника? — Повтори, — нарушила тишину тихая, но чудовищно чёткая команда. Тёмные глаза Лисы продолжали сверлить помощника. — Что именно? — мужчина попытался удержать ровный тон, но голос всё же дрогнул. — Последнюю часть, — её пальцы, сжатые на подлокотнике, едва заметно напряглись. — Только медленно. — …А потом только вам, — он выдавил как приговор. Лиса молчала несколько секунд, застыв на месте. В этой тишине всё явственнее ощущалась угроза. — Передай ей, — холодно произнесла она, — что с этой минуты она принадлежит только мне. Целиком. — Я… — помощник запнулся. В голосе скользнула нота неуверенности, — наверно, синьора Пак думает, что сначала нужно закончить проверку объекта. В уголках её губ промелькнула призрачная улыбка, в которой не было ни капли веселья. — Думает, — тихо повторила она, вставая. — Пора объяснить ей, что здесь думаю только я. Тишина на стройплощадке была не просто отсутствием звука. Это был вакуум, высосанный леденящим дыханием надвигающейся бури. Фигура Лисы двигалась сквозь этот застывший мир с холодной неотвратимостью. Её шаги, отмеренные, бесшумные по меркам грязного бетона и щебня, тем не менее, эхом отдавались в сознании каждого, кто осмеливался украдкой следить. Ни крика, ни резкого жеста, только абсолютная, вымораживающая душу решимость. Её лицо, обычно являющее собой образец безупречного, отстраненного контроля, сейчас было подобно застывшей ледяной маске. Лишь в глубине тёмных глаз, лишённых всякого отблеска, бушевала сокрушительная ярость, такая плотная и холодная, что казалось, воздух вокруг неё трещал от напряжения. Это само по себе было приговором, беспрецедентным актом. Личное вмешательство Манобан означало, что терпение – исчерпано. Дверь вагона подалась без сопротивления. Не было стука, не было предупреждения. Только кощунственный визг ломаемого металла – и неудержимый поток ледяного воздуха с площадки ворвался внутрь, смешавшись с запахом свежесваренного кофе. Внутри царила картина, способная взорвать и без того кипящую ярость Лисы до критической точки. Розэ сидела за своим столом, откинувшись в кресле. Одна нога грациозно перекинута через другую. Перед ней лежали аккуратные стопки документов, которые она невозмутимо, с видом полнейшего спокойствия, перебирала. На столе стояли два дымящихся стакана с чёрным кофе. Один – перед ней. Второй – на противоположном краю стола. Ждал. Рядом, замершая, как статуя страха, стояла молодая помощница Чеён. Бледная, с расширенными от ужаса глазами, устремленными на вошедшую бурю. Она едва дышала. — Выйди, — сказала Лиса спокойно, но так, что сомнений в приказе не осталось. Через секунду, придав голосу хрипловатую жёсткость, добавила: —Живо. Тело помощницы среагировало раньше сознания. Она дёрнулась, едва не опрокинув стул, бросив жалобный, умоляющий взгляд на Розэ, которая даже бровью не повела, продолжая изучать какой-то отчёт, и буквально выпорхнула в дверь, едва уворачиваясь от неподвижной фигуры Лисы. Дверь захлопнулась за ней, оставив их наедине. За мгновение до того, как дверь содрогнулась под напором незваной гостьи, Пак уже знала. Знала по мёртвой тишине снаружи, по тому, как внезапно оборвался даже отдаленный гул техники. Знала по ледяной волне, предшествующей появлению самой Лисы. И это знание зажгло в ней не страх, а опасное, искрящееся возбуждение. Адреналин ударил в виски. Она сидела за столом, играя роль невозмутимости, с преувеличенным, почти театральным изяществом. Спина была прямой, но не напряженной. Один локоть покоился на подлокотнике кресла, подбородок – на согнутых пальцах. Другой рукой она медленно, с преувеличенной тщательностью перелистывала страницы отчёта, будто это был бестселлер, а не сводка провалов. Но взгляд её не скользил по строчкам. Он был прикован к двери. Её губы были тронуты едва уловимым, но безошибочно дерзким изгибом. Не улыбка одобрения, а ухмылка кошки, сытой не только молоком, но и собственной наглостью. Она знала цену своему поступку. Два стакана кофе на столе были не просто жестом вежливости. Это был арт-объект иронии. "Я знала, что ты придёшь," – казалось, говорили эти клубящиеся струйки пара. Сам факт их наличия, этого второго стакана, стоявшего напротив пустого кресла, был немым издевательством над приказом "немедленно". Когда дверь с оглушительным скрипом распахнулась, впуская ледяной воздух площадки и саму бурю в облике Манобан, Розэ не вздрогнула. Её пальцы лишь замедлили перелистывание страницы, сделав движение ещё более театральным, подчёркнуто неспешным. Чеён медленно подняла глаза, встретив взгляд Лисы. И тогда её губы растянулись в ослепительную, откровенно дерзкую улыбку. Улыбку, в которой не было ни капли раскаяния. Только вызов и глумливое удовольствие. — Манобан! — её голос прозвучал нарочито светло, как будто они встретились на светском рауте, а не в эпицентре надвигающегося апокалипсиса. — Какая честь. Присаживайся… кофе остынет, а я его выбирала специально под твой характер. Крепкий, горький и без сантиментов. Она лёгким движением кисти указала на дымящийся стакан напротив. — Что ты снова вытворяешь, Чеён? — голос дрогнул на первом же слоге, выдавая невероятное усилие контроля. Она сделала микроскопическую паузу, втянув воздух носом. — Или я должна напоминать тебе, кто здесь командует? — О, ты, разумеется, — Розэ кивнула с игривым прищуром. — Но иногда, Лиса, руководить - значит позволять своим лучшим людям творить. А я, между прочим, твой самый… труднопредсказуемый актив. Лиса не села. Стояла недвижно. Живое воплощение надвигающегося шторма. — Труднопредсказуемый актив? — процедила она. — Ты называешь полное игнорирование моих поручений творчеством? Розэ неспешно откинулась в кресле, будто устраиваясь поудобнее перед спектаклем. Кончиком пальца лениво обвела тёплый край чашки. Это спокойствие было оскорбительным. — Конечно. Творчество, риск-менеджмент… и лёгкая профилактика твоей мании тотального контроля, — голос звучал исключительно мягко. От этой идеальной вежливости веяло таким ледяным вызовом, что становилось жутко. — Чеён, — Лиса сделала шаг вперёд, почти вплотную. Её тень легла на стол между ними. — Если ты ещё раз… — То, что? — Розэ мягко перебила, не моргнув. — Ты лишишь себя удовольствия наблюдать, как я за тридцать минут вытаскиваю подрядчиков из болота их же собственной халтуры? — Я лишу тебя… — Манобан стиснула зубы, не договорив, но взгляд говорил больше любых слов. — А я, — Чеён вздрогнула и наклонилась, будто её током ударило. В глазах не искра, а электрический разряд чистейшего задора. — всё равно вернусь. Потому что без меня тебе будет скучно. Ярость Лисы, наконец, перешагнула через последний рубеж сдержанности. Она не просто подошла. Она ринулась вперед, одним резким, яростным движением сметая пространство между ними. Кресло Розэ оглушительно стукнуло об стену вагончика от толчка, когда Лиса врезалась в стол, нависнув над сидящей девушкой. Расстояние исчезло. Совсем. Манобан вплотную пригнулась. Её лицо врезалось в личное пространство Розэ с устрашающей интимностью. Кончик её носа буквально дотронулся до кончика носа Пак. Дыхание Лисы – горячее, прерывистое, вопреки всей её ледяной сути, обжигало ее кожу. В её расширенных зрачках, в которых отражалось лицо Розэ, бушевала чёрная буря. Но отражение в этих тёмных безднах было неожиданным. Вместо паники или сломленной гордости в зрачках Лисы отражалось абсолютно довольное лицо. Розэ не отшатнулась. Она не сжалась. Напротив, её тело, казалось, растворилось в кресле ещё глубже. Её глаза, такие же близкие к глазам Лисы, как и их носы друг к другу, сверкнули чистейшим, безудержным весельем. Тот самый опасный блеск, который предвещал не раскаяние, а лишь новый виток игры. Её губы, всё ещё растянутые в улыбку, искривились чуть сильнее, обнажая белизну зубов. Это была не улыбка смущения или попытка задобрить. Это была улыбка триумфа. Улыбка хищника, чья приманка сработала идеально. Горячее дыхание Лисы, её дрожь, её неконтролируемая ярость, ворвавшаяся в самое интимное пространство – всё это казалось Розэ… восхитительным. Расстояние между ними было ничтожным. Горячее, прерывистое дыхание Лисы смешивалось с лёгким, насмешливым дыханием Розэ, создавая душную атмосферу интимного кошмара. Тёмные зрачки Лисы, расширенные до бездны, впивались в янтарные искры глаз Чеён, пытаясь прожечь сквозь дерзкую маску наслаждения. Вся её фигура, замершая в этом неестественном, агрессивном сближении, была натянутой струной, гудящей от невыносимого напряжения. Сжатые челюсти, едва уловимое подрагивание век. Шёпот. Он вырвался из её сжатых губ. Был настолько тихим, что его услышала бы только Розэ, даже если бы их разделяли метры, а не сантиметры. Но в этой тишине он звучал громче артиллерийского залпа. — Ты снова решила делать по-своему. После прямого указания. Пак медленно отвела взгляд от бездонной ярости в глазах Лисы, позволив ему скользнуть вниз, к её идеально скроенной футболке, к тонкой нити жемчуга на шее, к едва заметно пульсирующей вене на виске. Этот взгляд был оскорбительно оценивающим, будто она изучала картину, достойную музея. — Так я и пришла бы через тридцать минут, — она прищурилась, наслаждаясь картиной бури в глазах соперницы с такого невероятно близкого расстояния. — но подрядчики сказали, что с моим уходом всё развалится. Не могла же я допустить, чтобы у тебя случилась… сердечная аритмия от неидеальной балки. — Не выворачивай, — резко бросила Лиса. — Это не твоя работа решать, когда я тебя жду. — Ты права, — кивнула Розэ, поднося чашку к губам. — Это твоя работа. Ждать, когда я освобожусь. Даже выдох Лисы был обычно бесшумным. Сейчас же воздух со свистом вырвался сквозь стиснутые зубы, превратившись в хриплое, нечеловеческое ворчание. — Ты сама нарываешься, — тихо сказала она. Довольное выражение лица Чеён расцвело новыми красками. Она широко раскрыла глаза, подчёркнуто округлив их, и приложила кончики пальцев свободной руки к груди в наигранном удивлении. — Да ну? — Розэ сделала вид, что удивлена и закатила глаза, изображая глубокомыслие. — А я то думала, что просто даю тебе шанс проявить фантазию, шеф. Пак устремила на Лалису взгляд, полный искрящегося, невыносимого глумления. Слово "шеф" прозвучало не как обращение к начальнику, а как язвительная кличка. — А ты, похоже, решила проверить, что будет, если перейти все границы. — Лёгкое движение языка под скулой, скрытое за неподвижным лицом. — А это так хорошо видно? — пропела Розэ с ленивой ухмылкой, пластично откинувшись на спинку и едва задрав бровь. — Значит, я всё делаю правильно. Расстояние после было невыносимым. Горячее дыхание Лисы смешалось с её собственным, создавая душный, опьяняющий коктейль. Тёмные глаза, полные ярости и чего-то еще, чего-то глубокого и первозданного – впивались в неё. Внезапный, почти неосознанный наклон Лисы вперед сократил последние сантиметры до непозволительной близости. Внутри Розэ рухнула плотина. Волна жары захлестнула её с ног до головы, смывая всю иронию, всю дерзость, всю защитную броню. Внезапное желание, как удар под дых, сжало горло и низ живота. Оно было физическим: губы вспыхнули от призрачного ощущения прикосновения, кожа заныла под воображаемой лаской, пальцы задрожали с потребностью вцепиться в тёмные волосы Лисы, притянуть это разгневанное, прекрасное лицо еще ближе. Взгляд Чеён. Он перестал быть просто взглядом. Это стало физическим воздействием. Каждый луч её зрачков прожигал плоть, оставляя незримые, но палящие следы. Янтарные зрачки расширились до бездонных омутов, поглощая образ Лалисы. Гневную линию губ, дрожащую вену на шее, влажный блеск в тёмных глазах. Он скользил по губам Лисы, ощупывая их воображаемым прикосновением, задерживался на резкой линии челюсти, нырял в вырез футболки, где кожа пульсировала у основания горла. Этот взгляд не смотрел, он пожирал. Он был немой мольбой и властным приказом: Прикоснуться, взять и уничтожить. В его глубине бушевал ураган похоти, обещающий, что если губы Лисы коснутся её, мир взорвется в сверхновую сладострастию. Внутри Розэ рухнула и вселенная. Жажда не поцелуя. Вгрызться зубами в напряжённую плоть нижней губы Лисы. Пальцы свело судорогой от невыносимого импульса – впиться в бёдра под безупречными джинсами, притянуть её так близко, чтобы кости скрежетали, ощутить жёсткий изгиб её тела, сломать ледяную осанку аркой безумного экстаза. Запах. Он добил. Вполз в ноздри, опьянил до помрачения, свёл с ума. Взгляд Розэ перестал быть человеческим. Это был взгляд хищницы, вышедшей за грань голода. Янтарные зрачки, расширенные до чёрных бездн, не отражали Лису. Они поглощали её. Как последнюю границу, которую нужно стереть с лица земли. В них не осталось ни игры, ни иронии. Только безусловная, чистая страсть. Каждая черта лица Лисы – гневная складка у рта, тень ресниц, биение вены на шее. Фиксировалась с патологической точностью. Как снайпер перед выстрелом. Как маньяк, запоминающий последний взгляд жертвы. В глубине янтарно-чёрных омутов мерцало обещание тотального разрушения. Готовность сжечь стройплощадку дотла, предать всех и вся, лишь бы утащить её в тёмный угол вселенной, где только они вдвоём и плоть, рвущаяся в клочья от прикосновений. В этом адском пламени горела извращённая нежность. Нежность палача к жертве перед казнью. Нежность коллекционера, ломающего хрупкий экспонат, чтобы владеть им единолично. Чеён хотела поцеловать, но этот поцелуй был бы удушающим объятием, укусом до кости, актом поглощения, после которого от Лисы останется только тень в её власти. Лиса видела гибель своего контроля, своего мира, себя в том виде, в котором она существовала. Взгляд Розэ был ножевой атакой на душу, документом, подписанным кровью, который гласил: «Ты уже моя. Твоё сопротивление – лишь предсмертный танец. Я возьму тебя, даже если мне придется содрать с себя кожу, даже если мне придется стать монстром и утащить тебя в свою бездну». Взгляд Розэ абсолютен, разрушителен и одержим. В глазах зелёный свет в конце причала, ведущий не к спасению, а к крушению. Лиса стояла не перед девушкой, а перед стихией, готовой убить всех, включая себя, ради мига обладания. Выстрел в висок. Себе. Этот поцелуй грозил аннигилировать всё: хрупкие правила их смертельной игры, её неприступную крепость независимости, саму ткань реальности, сотканную из их вражды. Цена поцелуя была душой в обмен на миг падения. Потеря себя – вечность в аду осознания своей слабости. Кончики её пальцев мягко коснулись не плеча, а верхней части груди Лисы, чуть ниже ключицы, прямо над бешено бьющимся сердцем. Нежность была последним убежищем. Затем Розэ приложила лёгкое, но неоспоримое давление. Отстранила её от себя. Как будто отстраняла что-то жизненно важное, что рвёт изнутри при расставании, но опасно оставлять рядом. Отталкивая Лису этим убийственным жестом, Розэ отрезала кусок собственной плоти живьём. Ту часть, что рвалась в огонь, чтобы сгореть. Ту часть, что умоляла быть разорванной, уничтоженной ради мига безумия. Боль была невыносимой. Разрыв души по шву, выворачивание внутренностей наизнанку. Она чувствовала, как кровь стынет в жилах. Лиса просто... отступила. Один маленький, корректирующий шаг назад, вызванный этим извращённо мягким прикосновением. Разрыв дистанции был минимальным, но значимым. Её безупречное лицо не дрогнуло, но в глубине тёмных глаз вспыхнуло что-то первобытное – смесь шока, ярости и невероятного унижения от такой снисходительной нежности. А в груди ледяной ком ярости смешивался с непонятной, режущей пустотой. Воздух звенел от несостоявшегося поцелуя и самоуничтожения. Розэ вдохнула. Звук был тише шелеста падающего листа, но в нём слышалось усилие, равное подъему неподъемного камня. Внутри нее всё кричало. Чувство пустоты там, где секунду назад бушевала цунами желания и боли, было физическим. Как будто вырвали орган живьем, оставив сырую, дымящуюся полость. Ее лицо совершило метаморфозу. Мышцы, натянутые до предела внутренней агонией, расслабились с пугающей плавностью. Тень страдания, мелькнувшая в уголках глаз и губ, растворилась, как дым на ветру. Вместо нее расцвела улыбка. Лучезарная. Тёплая, как первое солнце после долгой зимы, искренняя на вид, как детский смех. Уголки глаз прищурились в привычных игривых лучах. Янтарные глаза, те самые, что секунду назад были чёрными безднами отчаяния и готовности к аннигиляции, встретили взгляд Лисы. В них вспыхнул задор. Чистый и озорной огонь, как у девушки, затеявшей безобидную шалость. Улыбка Розэ перестала быть выражением лица. Она стала орудием пытки, божественным видением, запретной сладостью, от которой Лиса сходила с ума. Она была всем и ничем, спасением и погибелью. Лалиса стояла на краю, и единственное, что она осознавала с ледяной, безумной ясностью – эта улыбка будет преследовать её в кошмарах и в мыслях. И сопротивляться бесполезно. Для Лисы эта проклятая улыбка была хуже любого оружия. Она ненавидела её так же яростно, как жаждала увидеть снова. Безумствовала от потребности содрать её с лица Розэ ногтями, оставить кровавые полосы... и тут же схватить, зажать в ладонях, как пойманную бабочку, не давая улететь, даже если крылья истекут кровью. — Так вот, шеф, — слова лились ровно и буднично, как сводка погоды, но под кажущейся простотой чётко щёлкал взведённый курок. — Ради чего же такая срочность? — она сделала короткую паузу, позволяя этому вопросу упасть между ними. — Зачем ты меня немедленно звала? Чтобы отчитывать? Или… — уголок губ дёрнулся, выдавая тень насмешки, — у тебя для меня что-то более интересное? Манобан вдохнула. Как ныряльщик, готовящийся к погружению в бездну. Воздух, наполненный сладкой отравой улыбки Розэ и горьким дымом собственной ярости, обжёг лёгкие. Она выдохнула. Целенаправленно. Как будто выталкивала из себя бушующий ураган, превращая его в незримый, вымораживающий душу антициклон. — Ты поедешь со мной через тридцать минут. У нас встреча с архитектором. Мы обсудим планировку, внесём корректировки и согласуем сроки. Там будут моменты, которые я хочу, чтобы ты услышала лично. — она слегка наклонила голову, взгляд скользнул по лицу Розэ, будто оценивал каждую тень эмоции. — И да, Пак, в этот раз ты нужна мне не только как специалист. Розэ откинулась в кресле, медленно обхватив ладонями свой стакан с кофе, как будто грела руки. А на самом деле это был тактильный ритуал. Смакование. — Не только как специалист? — её голос зазвенел ленивым весельем. Она сознательно затянула паузу, позволяя весу вопроса двусмысленности упасть и прорасти корнями в напряженном воздухе. Уголки её губ дрогнули, приподнявшись не в улыбку, а в едва уловимую, но безошибочную усмешку. Губы приоткрылись, обнажая белизну зубов. Не для смеха. Для молчаливого оскала. — Если ты так и дальше будешь расширять мои должностные обязанности, боюсь, нам придётся составить отдельный контракт, — она прищурилась. — Назови хоть одну причину, кроме профессиональной, по которой я тебе так срочно понадобилась. Интригуешь. — В том, что ты умеешь делать лучше всех, — ровно, без малейших колебаний в голосе. — Развязывать чужие языки. Слушать с таким вниманием, что бы он забыл об осторожности. Пудрить мозги так, чтобы он сам выдал всё, что нужно. И при этом был уверен, что всё контролирует. Системная манипуляция, приводящая к добровольной выдаче данных при сохранении у объекта иллюзии контроля. — Звучит так, будто ты только что описала свидание мечты, — протянула она с ленивой усмешкой. — Только уточни: это ты сейчас о переговорах или о чём-то куда более… интимном? Уголки губ Чеён дрогнули первыми. Невидимый нервный импульс, пробежавший под бархатистой кожей. Затем начала разворачиваться улыбка. Не широкая, не беззаботная, а задорно-глумительная, сотканная из искр дерзости и теней тайного знания. Тень легла в ямочку у левого уголка рта, углубляя изгиб и придавая ему демонический, почти капризный оттенок. Манобан резко выдохнула. В этом звуке было больше сдержанной злости, чем в крике. Она поддалась вперёд, уперев ладони в край стола, так, что тень от неё упала прямо на Розэ. — Ты, Пак, мастерски выводишь меня из себя, — произнесла Лиса холодно, сдерживая раздражение — И, похоже, делаешь это с особым удовольствием. Дверь вагона приняла на себя всю сжатую ярость её ухода. Лиса не толкнула её. Она выпустила через ладонь накопившееся напряжение. Дверь с треском отхлестнулась назад, а затем врезалась в косяк с таким чудовищным, резонирующим ударом, что сам металлический корпус вагона вздрогнул и загудел, как раненый зверь. Группа подрядчиков, стоявших в метре от вагона в расслабленных позах, сгорбилась и дёрнулась одновременно, как марионетки, дёрнутые за нити. Коллективный спазм, рефлекс мозга перед внезапной угрозой. Один из подрядчиков шатнулся назад, потеряв равновесие на ровном месте. Глаза его расширились до белка, поймав отблеск солнца на дрожащем стекле вагона. Второй замер в полуприседе. Рука с папиросой застыла на полпути ко рту. Тишина, наступившая вслед за грохотом, была не пустотой, а густой, вязкой субстанцией. Она давила на виски, наполненная трепетным эхом, ещё пульсировавшим в костях. На стройплощадке царило напряжённое затишье. Даже привычный грохот тачек и визг болгарки где-то вдалеке казались приглушёнными, подавленными тяжестью атмосферы, исходившей из начальственного вагончика. Рабочие двигались медленно, вполсилы, бросая укороченные взгляды на дверь вагончика Розэ, за которой бушевала невидимая, но ощутимая буря. Их отвлёк звук. Низкий, нарастающий рокот, чуждый здешнему миру бетона. Не утробный рёв самосвала, а хищное, высокочастотное завывание спортивного мотора, рвущегося с цепи где-то за воротами. Звук стремительно набирал громкость, вибрируя в металлических лесах, заставляя дребезжать старую кружку на ящике с гвоздями. Рабочие замерли. Взгляды оторвались от тачек и арматуры, устремляясь к въезду. Испуг перед начальством смешался с животным любопытством. Он ворвался. Тёмно-зеленый спорткар. Низкий, и агрессивно-широкий, с агрессивными воздухозаборниками и массивным карбоновым спойлером. Его зеркальный лак ослепительно сверкал даже под слоем дорожной пыли, оскорбительно яркий на фоне всеобщей серости и грязи. Массивные литые диски с низкопрофильной резиной казались слишком хрупкими для этого хаоса. Въезд? Нет. Демонстрация силы. Она прошла ухабы ударно. Кузов прыгал на пневме, выхлоп отстрелял холостым. Пронзительный вой композитных тормозов, расчётный удар по нервам. И точная остановка боком, идеально блокируя узкий проезд в пятнадцати метрах от вагончика Лисы. Двигатель отключился с электронным всхлипом. Тишина. Лишь акустика остывающих суппортов. Дверь, поднявшаяся вверх крылом, с шипящим звуком гидравлики распахнулась. Вышел мужчина в униформе премиального кар-сервиса: безукоризненно белая рубашка, чёрные брюки с острыми стрелками, белые перчатки. Лицо нейтральное, профессиональное, но в глазах – лёгкое недоумение и брезгливая осторожность по отношению к грязи. Он аккуратно ступал, обходил лужи, стараясь не запылить начищенные ботинки. В его руке блеснули ключи, два компактных брелока с логотипом премиального автопроизводителя. Он не смотрел на замерших рабочих, чьи взгляды буквально впивались в его спину. Его цель была ясна: начальственный вагон. Подойдя к двери вагончика Лалисы, он чётко постучал костяшками пальцев. Деловито, уважительно, но без подобострастия. Дверь приоткрылась ровно настолько, что в проёме показалось бледное, испуганное лицо помощника Лисы. Мужчина коротко кивнул, протянул ключи. Помощник поспешно схватил их, бегло взглянул на яркую машину у въезда, ещё раз кивнул и тут же захлопнул дверь, словно опасаясь чего-то. Вагон Розэ погрузился в гулкую тишину после взрыва. Воздух всё ещё вибрировал от хлопка двери, смешиваясь с терпким ароматом дорогих духов Розэ и едва уловимым запахом пороховой вспышки эмоций. Сама Пак не шелохнулась сразу. Она сидела в глубоком кожаном кресле. Её ногти с идеальным френчем мерно отстукивали по полированной поверхности столика из каррарского мрамора. Каждый щелчок ногтя по камню звучал как метроном, отсчитывающий паузу перед неизбежным. Она поднялась одним текучим, хищным движением, словно притаившийся зверь. Её властная тень скользнула по стене, гася узкую полоску солнца, едва пробивавшуюся сквозь трепетное стекло. — Е Рин, — её голос прозвучал резко, заставив девушку вздрогнуть и застыть в позе внимания. Розэ медленно поправляла свою кепку, сминая ткань с преувеличенной тщательностью. Движение было изящным, но смертельно точным. — Пока меня не будет, ты дышишь в спину этим балбесам-подрядчикам. — поворот. Взгляд, лишённый всего человеческого, вонзился в Е Рин – лишь в функциональный объект.— Проверь секцию «D» по замерам. Проследи за разгрузкой кирпича. Ни одной трещины. Поняла? И бетон на плите у входа в блок «B» пусть выровняют, пока я не вернулась. Рин кивнула едва заметно. — Поняла, синьора. Будет сделано. Слова были лишены интонации, вымученные и плоские, как будто их выдавил из неё тот самый нечеловеческий взгляд. Она сжала блокнот у груди, будто щит. Чеён не удостоила ответа иным подтверждением, кроме краткого, ледяного взгляда. Она плавно развернулась и широким, уверенным шагом направилась к выходу из вагона. Солнечный свет, резкий после полумрака внутри, ударил в лицо, но она даже не прищурилась. Её тень легла на пыльный щебень, указывая путь к въезду на стройплощадку. — Даже не удивишься? — холодный, отстранённый голос Лисы настиг её сзади незримым ударом в спину. Пак не замедлила шаг. Только голова повернулась ровно настолько, чтобы бросить искоса убийственный взгляд сначала на машину, потом – на Лису. — А ты, выходит, всё это время пыталась меня удивить? — губы искривились в ядовитой улыбке. — Тебе придётся постараться куда сильнее. — Когда я действительно решу тебя удивить, ты это запомнишь надолго. — уголки её губ приподнялись в знак полного владения ситуацией. Бесшумно ступая по щебню, она подошла вплотную. Тень Манобан накрыла Розэ целиком, резко обрубив поток света. Демонстрируя полное владение пространством. Скользящим движением Лиса обошла Розэ слева, не отрывая пронизывающего взгляда от лица и не замедляя шага, направилась к тёмно-зелёному спорткару у въезда. Лакированное крыло, как зеркало, захватило обе фигуры в один кадр. Чеён сделала один единственный шаг. Этого хватило, чтобы сократить дистанцию между ними до полудюйма. Внезапная близость была как удар током. Лиса почувствовала, как по коже пробежали мурашки. Она инстинктивно замерла, и улыбка на её губах застыла, став неестественно неподвижной. Притяжение Розэ сводило Лису с ума. Оно витало в воздухе, густым, дурманящим ароматом, который невозможно игнорировать. Мысли путались, навязчиво возвращаясь к ней: к изгибу шеи, к блеску глаз, к тому, как её голос резал тишину. Манобан всё чаще ловила себя на том, что ищет Розэ взглядом, что каждая её клетка тянется к ней вопреки воле, вопреки гордости. Это было безумие – осознавать свою одержимость и чувствовать, как капкан желания захлопывается всё туже, не оставляя шанса на побег. Она ненавидела эту власть Чеён над ней и жаждала её еще сильнее. Пленительные глаза Розэ, снизу доверху наполненные диким светом, держали Лису в плену. В них не было ничего плоского, только бездонная, первозданная дикость, смешанная с безумным обожанием. Из глубины снизу, они излучали магнитное поле чистой, неконтролируемой страсти. Это было безумие обожания, преданность до гроба, выраженное во взгляде, который использовал разницу в росте, чтобы проникнуть под кожу, в самые потаённые уголки. Казалось, в этих тёмных глубинах пляшут искры безумия, готовые выжечь душу Лисы дотла и возродить её заново. Но сквозь эту бурю светилась любовь такой силы и искренности, что от неё перехватывало дыхание. Лиса чувствовала, как этот взгляд обжигает и ласкает одновременно. — Какая интригующая угроза, — протянула она с ленивым удовольствием. — Но знаешь, я всё-таки предпочитаю обещания, которые исполняют сразу. — Розэ медленно облизнула губы, наслаждаясь моментом. Лиса на секунду отвела взгляд, скользнув им по сверкающему капоту машины, будто что-то прикидывала, а затем вернулась к лицу Розэ. В её тёмных глазах мелькнуло нечто между подозрением и холодной насмешкой. Словно она разгадала дешёвый фокус, но еще решала, стоит ли его комментировать. — Ты сегодня ещё успела приложиться к бокалу после полёта? — Лиса произнесла это куда тише, с едва заметной усмешкой. — Вот мы и вернулись к твоему любимому, — протянула Розэ. Уголки её губ дрогнули в насмешке. Она сделала микрошаг, сокращая дистанцию до нуля.— Контроль. Проверка. Инвентаризация моего бокала. — она прищурилась, скользнув взглядом по лицу Лисы. Её палец легонько ткнул ей в грудь. — Не боишься, что однажды я тебя тоже начну проверять? Лиса не дрогнула от тычка. Её темные глаза, сузившись на долю секунды, поймали взгляд Розэ. На губах дрогнула тень превосходства. — Проверяй, — ответ Лисы прозвучал тихо, но с таким холодным вызовом, что повисла звенящая тишина, разорванная лишь стальным щелчком затвора её голоса. И прежде чем Пак успела отреагировать, пальцы Манобан разжались. Брелок с ключом от спорткара упал точно в раскрытую ладонь Розэ, будто Лиса знала, что та инстинктивно подставит руку. — Если хоть царапину увижу, — она уже шла к пассажирской двери, бросив через плечо: — Расплачиваться будешь собой, Пак. — Осторожней с формулировками, — Чеён провернула брелок на пальце, как игрушку, и добавила тише с тем самым поддразнивающим акцентом: — А то, боюсь, не откажусь. Розэ впрыгнула в низкое кожаное кресло водителя, одним плавным движением захлопнув дверь с глухим звуком. Лиса. Она уже сидела на пассажирском. Её длинные пальцы бесстрастно тыкали в сенсорный экран навигатора. Не отрывая глаз от навигатора, Лиса произнесла ровным, отрешённым голосом: — La Brisa. Вокзальный квартал. Двадцать три минуты в спокойном режиме. Пак перевела взгляд на экран навигатора и лениво приподняла бровь: — Спокойно? — протянула она, будто слово было ей незнакомо. — Ты это говоришь девушке, которая считает красную зону тахометра мотивирующей отметкой. Лиса резко перевела убийственный взгляд на водилу. — Отлично, — едко выдохнула она. — Тогда считай, что твоя красная зона - это граница моего терпения. Последний слог ещё висел в воздухе, когда что-то щёлкнуло в её глазах. Не моргнувшее веко резко дёрнулось. Розэ ответила рёвом мотора. Он взорвался басовитым рыком, сотрясая кузов. Её левая нога вдавила сцепление в пол, правая качнула педаль газа. Обороты взметнулись, мотор завыл нетерпеливо. Короткий, хлёсткий щелчок рычага КПП – первая передача. Она плавно отпустила сцепление, одновременно подгазовывая. Машина рванула с места, как спущенная с тетивы стрела, прижимая их к креслам. Адреналин щекотал нервы. — Спокойно — понятие очень субъективное. — губы Чеён дрогнули, а потом расплылись в улыбке, такой широкой и заразительной, что казалось, она вот-вот лопнет от веселья. Пак лукаво прищурилась, словно делилась опасной тайной, а в глубине её расширенных зрачков плясали золотые искры азарта. Улыбка была заводной, как стартовый рёв мотора, и завораживающе-дерзкой. — У меня субъективное только мнение о людях, которые путают рулевое колесо с трибуной для остроумия. — речь Лисы звучала без эмоций, однако в момент, когда Розэ резко сорвалась вперёд, рука инстинктивно вжалась в ручку двери. — Это вообще твоя машина? — Розэ вдавила педаль в пол. Пальцы левой руки уверенно перехватили руль на крутом вираже, а правая отбивала нервную дробь по пассажирскому сиденью, пока машина рвала с места, швырнув ползущий седан в заднее стекло вместе с облаком едкой пыли. — Нет, — Лиса даже бровью не повела, следя за тем, как обгонное зеркало ловит смазанную картинку седана. — Арендовала. Для нас. — Для нас? — усмехнулась Розэ, резко обходя очередную машину и вжимая руль обратно в полосу. — Манобан, я, конечно, многое умею, но, по-моему, в моём резюме нет пункта «личный водитель». — Верно, — произнесла Лиса с ледяным спокойствием скользнув взглядом по спидометру. — Но, судя по твоей манере вождения, этот пункт у тебя идёт сразу после «провоцирую инфаркты в пассажирском кресле». — Инфаркты? Шеф, это не пункт, это побочный эффект от премиум-услуги! — Розэ ослепительно ухмыльнулась. Пальцы левой руки уже скользили по телефону. Двигатель взревел вдвое громче, когда она дёрнула рычаг переключения. Подключение к магнитоле прошло успешно. — Включаю кардиостимулятор! — голос её потонул в первых ударах тяжёлого бита, заливавшего салон, словно звуковая волна должна была вышибить ледяное спокойствие Лисы. Резкий бросок руля. Спорткар выскочил на встречку перед самым носом мчащегося джипа, заставив того забуксовать в панике. Визг покрышек слился с воем мотора и грохотом музыки. Розэ даже не взглянула в зеркала. Наоборот, газу дала, заставляя встречные машины прижиматься к обочине как перепуганных тараканов. Игнорируя моргающие фары и слепящие сигналы встречного потока. Подрезала сонную Тойоту так, что та взвыла клаксоном. Потом дёрнула руль обратно, втискиваясь в свой поток перед капотом орущей фуры, оставив за собой шлейф визга тормозов и яростных клаксонов. Всё это – под канонаду басов с хищным оскалом и одной рукой ритмично отбивая ладонью по рулю в такт музыке. Лиса сидела совершенно неподвижно. Её взгляд был тёмным и предельно сфокусированным, направленным прямо вперед. Пальцы её правой руки сжимали ручку двери с такой силой, что костяшки побелели, а сухожилия резко выделялись на тыльной стороне ладони. Левая рука медленно двигалась по поверхности подлокотника. Пальцы скользили вперед, не сжимая его, но с явным напряжением в мышцах предплечья. Казалось, это движение было сознательным усилием, направленным на то, чтобы сдержать порыв выдернуть руль из рук Пак. — Какого чёрта ты сейчас делаешь, Пак? — прошипела Лиса, наклоняясь к приборной панели, чтобы выключить музыку. — Тестирую твой порог терпения, — отозвалась Розэ, перехватывая руль и ловко уходя от очередной машины. — Судя по тому, что ты ещё не выскочила в кювет, он впечатляюще высокий. Вокзальный квартал. Широкие улицы, но плотный трафик такси и фургонов. Тёмно-зелёный спорткар шёл буквально в бампер впереди идущему грузовику, вынуждая его нервничать. Как только он притормозил, Чеён метнулась влево. Обгон по встречной полосе, которая тут же закончилась. Впереди светофор, только что зажёгший красный, и поток машин, начинающий движение с перпендикулярной улицы. Расчёт времени – микросекунды. Газ в пол до упора. Мотор взревел, сорвавшись в яростный крик. Они пронеслись перед самыми носами только что тронувшихся машин. Водитель микроавтобуса ударил по тормозам так резко, что его машина клюнула носом. А Пак уже была далеко, виртуозно перестроившись обратно в свой ряд между двумя такси, заставив их сигналить в унисон. Они вырвались на широкий проспект, ведущий к ресторану. Резкое торможение левой ногой, сцепление выжато. Машина остановилась как вкопанная у тротуара. Взгляд Манобан переместился с пальцев Розэ на руле – побелевших от сильного сжатия – на её лицо с застывшей улыбкой. В этот момент стало очевидно: Лиса не просто наблюдала. Она анализировала. И принимала решение: отреагировать немедленно или выждать. — За такое, Пак, премию ты точно не получишь, — сдержанно произнесла Лиса. Пальцы её на мгновение сжались на кожаном чехле бардачка, выдвинув папку чётким рывком. Подбородок приподнялся на миллиметр. Голова повернулась ровно настолько, чтобы профиль Чеён оказался в поле периферийного зрения. — Не задерживайся. Правая рука отыскала наружную ручку двери. Плечо подало корпус вперёд. Она выпрямилась одним пружинным движением, не оглядываясь. Дверь захлопнулась с глухим, герметичным щелчком. Эту немую сцену прервало тяжёлое постукивание по стеклу со стороны водителя. Звук был резким, настойчивым, как дробь по барабану. Он врезался в тишину, заставив Розэ вздрогнуть. Плечи инстинктивно напряглись, словно от удара током. Адреналин, только начавший отступать, всплеснул с новой силой. За тонированным стеклом маячило встревоженное лицо ресторанного валета. Его глаза были круглыми от нетерпения и страха что-то упустить. Пальцы стучали костяшками по стеклу: — Signora! Le chiavi, per favore! Ключи! —крикнул он по-итальянски, требуя ключи. Его движения выдавали панику. Он боялся, что машина исчезнет или что грозная синьора передумает. Чеён не сразу отреагировала. Её взгляд ещё на долю секунды задержался на дверях ресторана, где исчезла Лиса. В глазах мелькнуло что-то. Крайняя степень сосредоточенности? Лёгкое раздражение от помехи? Лишь мельчайшее напряжение в трапециевидной мышце, тень под челюстью выдавало мгновенную регистрацию помехи. Она глубоко, почти неслышно вздохнула, ощущая, как жар адреналина сменяется усталостью в мышцах спины. Потом – решительный поворот головы к окну. Ярость дороги еще бушевала где-то в подкорке, но Розэ переключилась мгновенно. Как по щелчку. Уголки её губ резко поползли вверх, вычерчивая широкую, ослепительную улыбку. Она была яркой, как неон ресторанной вывески, и абсолютно пустой. Ни тепла, ни приветствия. Только демонстрация безупречных зубов и социальная маска, наброшенная поверх кипящей энергии. Остатки адреналина еще горели в её глазах холодными искрами, контрастируя с показной веселостью. Движение руки было плавным. Розэ нажала кнопку на подлокотнике. Электромотор тихо зажужжал. Стекло поплыло вниз, впуская дневной воздух. Движение было линейным, кратчайшим из возможных. Рука просто разжалась. Ключ сорвался вниз, описав короткую, безжизненную вертикаль. Он упал в раскрытую белую перчатку валета, лежавшую ладонью вверх, точно ловушка. Глухой стук металла о кожу. Ни благодарности. Ни кивка. Валет поспешно схватил ключ, едва не выронив его. Его пальцы дрожали. Стекло поплыло вверх, с тем же тихим жужжанием отрезая внешний мир. Валет перестал существовать в её реальности в тот момент, когда ключ коснулся перчатки. Улыбка сползла с лица Розэ мгновенно, как маска. На смену ей пришло напряженное, усталое выражение. Она провела рукой по лицу, стирая остатки показной веселости. Один глубокий вдох. Свобода от руля. Чеён резко толкнула свою дверь, выходя на тротуар. Дверь «La Brisa» приняла Розэ, как шлюз в другую реальность. Резкий переход: Тишина салона. Шквал звуков. Звон хрусталя, гул приглушённых голосов, джазовая фортепианная дробь, шипение устриц на льду. Ароматы роскоши. Трюфель, дорогая выдержанная говядина, свежий багет, горьковатый шлейф элитного табака с террасы. Розэ воспринимала это как данность. В такой реальности прошло её взросление. Мягкое золотое сияние. Хрустальные люстры, свечи на столах, отблески серебра и белого льняного полотна. Метрдотель в безупречном смокинге материализовался мгновенно, как будто ждал именно её. — Signora Rosé, prego. Lalisa Manoban La aspetta sulla terrazza. — Синьора, прошу вас пройти со мной. Лалиса Манобан ждёт вас на террасе. Его жест был безукоризненно вежливым, но когда он развернулся, его взгляд, вопреки всем правилам, задержался на ней чуть дольше, чем следовало. И дело было не в джинсах, не в простой синей кофте и даже не в нелепой в этом зале бейсболке. Его привлекло что-то другое. Может, уверенность в её прямой осанке, несмотря на видимую усталость? Или живой, острый блеск в глазах, проглядывавший из-под козырька? А может, мягкая линия губ или упрямый изгиб подбородка, говорившие о характере сильнее любого вечернего платья? Его обычно бесстрастный взгляд смягчился, стал теплее, заинтересованнее. Он смотрел не на нарушение дресс-кода, а на девушку, которая ему неожиданно понравилась. Розэ ощутила этот взгляд. Она узнала это тёплое любопытство. Ах, эти мальчики в смокингах, – мелькнуло у неё в мыслях. Она плавно, как хищница, улавливающая запах добычи, повернула голову. Уголок её губ дрогнул в сдержанной, насмешливой улыбке. Её глаза из-под козырька впились в метрдотеля. В них уже не было усталости и отстранённости. Там полыхали колкие, язвительные огоньки. Взгляд был плотным, неумолимо медлительным, изучающим до мельчайшей детали, скользя от ботинок до макушки, задерживаясь на лацканах смокинга, галстучном узле, на этой смешной бабочке, выбеленной до неестественности. И когда их взгляды, наконец, скрестились, в её глазах читалось столько холодного, издевательского презрения, что у него внутри все схватилось спазмом. На губах у Пак заплясала едкая полуулыбка. — Пожалуйста, не смотрите на меня так, — протянула Розэ, с томной вежливостью растягивая слова. Она слегка склонила голову — жест, похожий на снисхождение к глупцу, но на деле это был акт психологического давления. — Боюсь, моей девушке это может… очень не понравиться. — последние слова она вытянула, как тонкую струну, глядя прямо ему в глаза с едкой полуулыбкой на лице. Метрдотель окаменел, словно имя, прозвучавшее в его голове, было настоящим ударом. Черты лица заострились, в глазах вспыхнуло паническое озарение. По виску предательски медленно скатилась капля пота. Он буквально ощутил физическую тяжесть услышанного, этот груз слогов, обрушившийся ему на плечи. Взгляд сорвался в сторону, туда, где за стеклом, словно ледяная скульптура, восседала Лалиса Манобан. Её пронизывающий взгляд, от которого даже у бывалых сжималось горло, казалось, уже прожигал стекло. Чеён наблюдала за этим преображением со сладострастием хищницы, выпустившей когти. Её полуулыбка превратилась в вызывающе-злорадную ухмылку. Она едва заметно махнула рукой, словно отгоняя докучливую мошку – или отмахиваясь от его внезапно обесценившейся значимости. — А теперь, — Пак хищно прищурилась, перехватив его внимание, — давайте поторопимся. Моя девушка меня уже заждалась. — она нарочито медленно повернулась к террасе, делая драматическую паузу, наслаждаясь тем, как он замер, ловя каждое слово. Метрдотель вздрогнул, как от удара плетью. Его профессиональная оболочка треснула окончательно. Он не произнес ни слова, лишь резко, почти по-солдатски выпрямился и засеменил вперед, к террасе, больше напоминая запуганного кролика, чем безупречного хозяина зала. Его спина выражала одно-единственное желание: исчезнуть с глаз долой, прежде чем на горизонте появится сама причина его паники. Пак подошла к столику на террасе, где за чашкой эспрессо, похожая на изваяние из чёрного мрамора и холодного пламени, восседала Лиса. Никакой томной нежности, никакого "любимого котика" – пространство между ними сгустилось от незримого, но абсолютного доминирования. Ее тёмные глаза, лишённые всякого тепла, методично прошлись по Чеён. Оценка. Жива. Цела. Задержалась. — Так ты теперь и в рабочее время знакомства заводишь, Пак? — голос Лисы был спокоен и нетороплив, но Розэ почувствовала в его ровном звучании нечто леденящее. Чувство сдавленности между ними усилилось. — А что, у нас это теперь запрещено внутренним регламентом? — Розэ скользнула мимо стола, забирая из-под руки Лисы папку с документами так, словно это было её неотъемлемое право, а не вопиющая наглость. — Или ты просто ревнуешь к моим связям с отделом приёма гостей? — она уже листала страницы, целенаправленно не поднимая глаз на Манобан, но уголок губ дрогнул в том самом вызывающем намёке, который всегда её бесил. Работа не ждала. Архитектор мог появиться в любую минуту, и быть неподготовленной было смерти подобно. Особенно рядом с Лисой. Пальцы Розэ переворачивали листы с деловой скоростью, яростно выискивая ключевые данные. — Садись рядом, — произнесла Лиса спокойно, но так, что спорить не пришло бы в голову. Она слегка отодвинула стул возле себя, не отводя взгляда от Розэ. — Двадцать третья страница. Зафиксируй цифры внизу и схему справа. С них начнем, — совершенно на секунду задержав её взгляд на себе, Лиса тихо добавила с едва заметной насмешкой: — И, Чеён, оставь свою театральщину при себе сегодня. Розэ не спешила. Она медленно обвела взглядом отодвинутый стул, как зверёк оценивающий ловушку. Затем, с преувеличенно томным выдохом, опустилась в него. Не просто села – развалилась, с грацией хищницы, умышленно сокращая дистанцию до опасного минимума. Её колено остановилось в сантиметре от безупречной линии бедра Лисы. Взгляд. Он обрушился на Лису как наводнение. Глаза Розэ, привычно сверкавшие вызовом, превратились в бездонные, бурлящие пучины, где клокотала не фанатичная идея, а первозданная, не знающая берегов страсть. Безумия не было, лишь плавящая душу нежность, раскаленная докрасна, обжигающая своей интенсивности. Розэ тонула в ней. Она смотрела так, будто пыталась прочесть каждую мысль, уловить каждую тень под кожей, запечатлеть саму душу Лисы в этом миге. Её зрачки поглотили свет, оставив лишь узкое кольцо тёмного янтаря, излучающее не гипноз, а тихую, неистовую значимость и преданность. Это был взгляд, обещающий вечность и требующий её немедленно. «Ты – центр вселенной. Здесь и сейчас. Ничто другое отныне неважно». Розэ не отвела взгляда. Ни на секунду. Завораживающее напряжение испарилось, уступив место холодной ясности ума. Она фиксировала взгляд Лисы, не позволяя ей посмотреть в сторону. Будто пригвоздила. Перевернув страницу, она бегло сверила цифры и заговорила ровно, твердо. Сразу к сути: — По третьему блоку: завышение сметы на шесть с половиной тысяч евро по разделу «монолит», — она чётко постучала ногтем по нужной строке, — в электросхеме отсутствует точка подключения на щитовую, плюс дата замеров не бьётся с датой фактической поставки кабеля. Листнула дальше. Взгляд выхватил очередное несоответствие. — По отделке северного крыла: ошибка в раскладке плитки, идёт просадка шва на полтора сантиметра, что даст смещение всего ряда и брак по диагонали. Если так и оставят — переделка за счёт подрядчика. Сохраняя уверенную интонацию, Розэ намеренно приблизилась, минимизировав просвет между ними. — И ещё, — продолжила она, не моргая, — в спецификации по материалам для фасада указана партия, которую поставщик уже снял с производства. Если их люди об этом не знают, это их проблема. А если знают, значит, они тянут нас в просрочку умышленно. Голову чуть склонив, она ловила малейшие изменения в выражении лица Лисы. — Я вынесу этот вопрос на совещание завтра, и, — уголки её губ едва дрогнули в ироничной усмешке, — гарантирую, что к вечеру они будут молиться, чтобы мы вообще оставили их на объекте. И в тот же миг, синхронно с последним слогом её рука двинулась. Она не просто закрыла папку. Розэ захлопнула её. Резко, громко, с таким акцентированным ударом толстых картонных обложек, что звук грохнул, как выстрел, разрывая напряженную тишину между ними. Это был осознанный жест. Театральный? Да. Демонстративный? Абсолютно. Запрещенный? Именно. И тем более необходимый. Неподвижные мгновение назад пальцы крепко обхватили корешок. С выражением торжествующего озорства на лице. И прежде чем эхо смолкло, прежде чем Лиса могла перевести дух от этого поступка и прозвучавших слов, Чеён вложила папку ей в ладонь. Не протянула. Не положила. Вложила. Пальцы Лисы, мгновение назад лежавшие без движения, схватили корешок папки с безупречной, неоспоримой силой. А на её всегда сдержанных губах проступило нечто угрожающе-живое: не баловство, а торжество познания, озарённое ледяным признанием мастерства. Манобан не отодвигалась. Охарактеризовала вызов. Бесконечно малая пауза — для сопоставления: вес картона против веса дерзости. Далее, с темпом шахматиста, оценивающего гениальный ход, подняла глаза. Поверхностный холод исчез, открыв стальную сеть живого, аналитического любопытства. — Твой склад ума.. — голос сорвался с её губ низким, хриплым шёпотом, который обжёг кожу Розэ. В голосе вибрировала нотка... не теплоты, а чистейшего, безжалостного признания. Манобан наклонилась. Не на сантиметр. На расстояние вздоха. Их лбы почти соприкоснулись. — сводит меня с ума, Чеён. Гораздо больше, чем твоя любовь к театральным жестам. Губы Лисы искривились не в улыбку, а в оскал одержимости. Её рука с папкой врезалась в стол с глухим ударом, но глаза не отпускали Розэ ни на миг. Чеён стояла недвижно. Но в пристальном взгляде зародился импульс. Не эйфория. Не удовлетворение. Первобытная вспышка в мозгу охотника при щелчке капкана. Её губы тронуло подобие улыбки, не едкой, а ненасытной. Лиса говорила что-то еще. Чеён не разобрала ни звука. Шёпот, вибрация голоса, само сокрушительное признание. Это был её камертон. Её сигнал к действию. Движение руки было гипнотически тягучим, нарушаемым все законы напряжения между ними. Сильные, изящные пальцы нацелились мимо вещей, мимо границ приличия, прямиком к бархатной щеке Лисы. Лиса содрогнулась. Но не отстранилась. Тело ответило на угрозу до осознания. Её рука схватила запястье Розэ с молниеносной скоростью. Пальцы зажали в мёртвой хватке, ногти глубоко врезались. «Не смей!» – читалось в её напряженной фигуре и во взгляде, полном гневного холода. Но Розэ не остановилась. Её ладонь, вопреки стальной хватке на запястье, все равно оказалось там, где ей следовало быть. Кончики пальцев коснулись линии скулы, основание ладони – угла челюсти. Прикосновение было одновременно вызовом, утешением и актом безграничного владения. Чеён не давила. Она просто держала. Приковывала Лису к этому прикосновению, к этому расстоянию вздоха под прицелом своего взгляда. Лалиса держала её запястье. Сжимала. Готовая сломать кость? Или просто удержать руку на безопасном расстоянии? Но так и не сорвала ладонь Розэ со своей кожи. Её пальцы дрожали от ярости и чего-то еще. От шока? От невыносимой близости? От того, как правильно ладонь Чеён легла на её щёку, будто повторяя изгиб, созданный для неё? Напряжение достигло критической точки. Тела замерли в немой борьбе: одна рука – стальной капкан на запястье, другая – нежная, но неумолимая печать на щеке. Глаза Лисы, полные гнева и смущённого осознания своей неспособности оттолкнуть это наглое прикосновение до конца, впились в глаза Пак. А в глазах Розэ горел ответ. Губы её, будто вторя этому пламени, тронула улыбка: безмятежно-нежная, как ласка, но с таким безудержным торжеством победителя, что Лиса почувствовала, как намертво прирастает к полу. Эта улыбка была оружием, усыпляющим волю слаще любых слов. Она приблизилась на расстояние дыхания. Губы Розэ вибрировали в микроне от уха Лисы. И её шёпот обрушился в тишину с силой подземного толчка: — Тогда сойди с ума окончательно. Вибрация слов проникла глубже слуха в самую плоть сознания. И в тот же миг, будто током по проводу, с последним звуком шёпота, ладонь Розэ на щеке Манобан преобразилась. Пальцы, до этого лишь лежавшие на её щеке, сжались. Ногти врезались в плоть с новой, демонстративной жестокостью. Тело Лисы дёрнулось от неожиданности. Не более. Горячий, срывающийся выдох Чеён опалил мочку уха Лисы вновь. Губы в микроне от кожи завибрировали не от неуверенности, а от сконцентрированной, рвущей наружу ярости и боли. — Подавись своими вечными качелями, — её голос сорвался в хриплый шёпот, вонзившийся прямо в барабанную перепонку. — То я свожу тебя с ума, то ты отшвыриваешь меня, как надоедливую игрушку. Слова ударили, как пощёчина. Признание силы и тут же – отстранённость? Нет. Розэ больше не играла. Ногти погрузились ещё глубже, будто ища кость, прочерчивая по побелевшей коже свежие, пылающие дорожки. — Неужели ты ничего не замечаешь, Лиса? — слова рвались наружу, срываясь на хрип, будто выцарапывая правду из собственного горла. — Или ты и правда настолько слепа? Слово «слепа» прозвучало не как оскорбление. Как диагноз. Как приговор. Розэ всматривалась в мельчайшие детали: сужение зрачка? Дрожь ресницы? Малейший сдвиг тени под нижним веком? Она сканировала лицо Лисы с жестокой, хирургической точностью, пытаясь вырвать ответ, который та не хотела давать словами. Чеён видела все. Видела алые точки на щеке. Следы своих же ногтей. Видела, как пальцы Лалисы всё еще машинально сжимались в кулак, белея костяшками. Видела напряжение в челюсти, сведенной почти до хруста. Видела ту самую микроскопическую трещину в ледяном фасаде. Тень чего-то, что могло быть болью, страхом или... или тем самым безумием, которое она требовала. Пальцы Манобан на запястье Розэ сжались до хруста, пытаясь сломать кость, вырвать эту кощунственную руку. Но Розэ не отпустила. Её ладонь, как тиски, держала лицо Лисы, заставляя её смотреть прямо в ее глаза. Тёмные, горящие не безумием, а ослепляющей, разрушительной правдой. В них не было жалости. Была лишь страшная, обнаженная потребность сломать эти игры, докопаться до сути, заставить признать всё. — Я замечаю всё, Чеён. Удар был точен. Смертельно точен. — Ты хочешь, чтобы я сошла с ума? Возможно, я уже схожу. — её взгляд скользнул на мгновение к дрожащей руке Розэ, потом вернулся в самое сердце боли. Взгляд Чеён прожигал пространство между ними, впиваясь в Лису с такой силой, что казалось, воздух трещит от накала. Сантиметр воздуха между ними гудел, как натянутая струна. Ладонь Розэ, впившаяся в щеку Лисы, была каменной. Пальцы Лисы на её запястье — стальными тисками. Боль, ярость, невыносимая близость сплелись в один тугой узел, пульсирующий синхронно с бешеным стуком сердца в висках Чеён. В ее глазах горел не просто ультиматум — горел последний шанс, выжженный в пространстве между их зрачками, отражающими только друг друга и бездну, куда они вот-вот сорвутся. — Получается, ты отдаёшь себе отчёт о том, что делаешь? — прошептала Розэ, вдавливая пальцы ещё глубже, так что кожа под её ладонью побелела. Это был не вопрос. Это был приговор, брошенный в пространство, гудевшее между ними как натянутая до предела струна. Пальцы Лисы въелись в её кожу до боли, но Розэ не пошатнулась ни на йоту. Взгляд был не просто безумен, он был воплощением безликости. Зрачки, расширенные до бездонных чёрных лун, поглощали свет, но не отражали его, лишь вбирая в себя очертания Лисы, её недоумение, бьющееся под тонкой кожей виска. Манобан чувствовала физическое давление этих глаз. Как будто пространство сжималось, сминая её в точку невесомости перед неминуемым падением. Ей казалось, она видит в этих глазах собственное отражение, лишённое плоти – лишь сгусток энергии, жизнь, которая нужна Розэ как воздух… и как топливо для её безликого, всепоглощающего огня. И в эту секунду абсолютной тишины, после слов, когда, казалось, сама вселенная замерла в ожидании ответа, зазвонил телефон. Это был телефон Розэ. Чеён позволила ему звонить. Позволила ему названивать снова и снова. Пока этот навязчивый электронный крик не стал частью фонового гула в её висках, сливаясь с бешеным стуком сердца. Только когда звонок прервался на секунду и начался второй или третий вызов, её взгляд медленно, с невероятным усилием воли, словно отрываясь от магнита, скользнул вниз. Не к карману, а к столу, где лежал источник шума. Её глаза, еще секунду назад пылающие адским огнем в зрачках Лисы, метнулись к экрану. Увидели имя. Холод. Абсолютный, пронизывающий холод сменил ярость в её взгляде на долю секунды. Ни тени сомнения, ни искры интереса. Один палец, тот, что не был вцеплен в Лису, мелькнул. Короткий жест вниз по стеклу. Звонок прервался. Затем, не глядя больше на телефон, её рука резко дёрнулась. Не разжимая пальцев на щеке Лисы, она швырнула своё устройство. Оно с глухим стуком ударилось о поверхность стола и заскользило в сторону, экраном вниз, окончательно замолчав. Звук удара эхом прокатился по террасе, заглушив на миг даже стук сердец. В этот миг случайным образом взгляд Лисы скользнул чуть выше плеча Розэ и зафиксировал. На крыше здания через дорогу мелькнула короткая, резкая вспышка. Слишком яркая и точная для солнечного блика. Инстинкт, отточенный годами опасности, крикнул громче мысли. Глаза, только что анализировавшие Розэ, резко сфокусировались на источнике света. Там, в тени вентиляционной трубы – чёткий силуэт человека. И чётко различимое отверстие ствола. Наведенное точно на их позицию. Точнее, прямо в спину Розэ. Адреналин не хлынул горячей волной. Он превратился в ледяной ком в груди. Мир вокруг – шум террасы, обрывки фраз, навязчивый звон. Даже дыхание Розэ в каких-то миллиметрах – отступило. Растворилось в белом шуме. Осталось только это. Линия прицела. Не было паники. Не было крика. Не было времени на страх за неё. Был только алгоритм выживания, выжженный в подкорке опытом. Действовать прямо сейчас. — Чеён. —сорвалось с губ Лисы почти неслышным шёпотом, предательски выдавая испуг. Редкий, непривычный даже для неё. — Не двигайся. В следующее мгновение её ладонь резко вонзилась в плечо Розэ, так, что пальцы словно прорезали ткань до самой кости.