Снежно в Саппоро

За окном порхал снег. Саппоро снова был неприветлив к гостям. С самого утра над городом висели черные тучи, из которых беспрерывно вылетала снежная дробь. Мелкий, колючий и мокрый, снег застилал глаза, царапал щеки. Фукузава за годы службы привык к тяжелым погодным условиям, и когда самолет приземлился, даже не стал утруждать себя перчатками: спрятал руки в карманы стеганой куртки и пошел вперед. Привычным к невзгодам Мори назвать не поворачивался язык. Едва они вышли из здания аэропорта, как он, укутанный по самый нос в теплый шарф, в двух свитерах, с теплыми, подбитыми искусственным мехом перчатками, принялся причитать: — Как же холодно! Моя Элис-тян з-замерзнет здесь, ее туфельки совершенно не пригодны, чтобы пробираться по сугробам. Фукузава критически оглядел тончайший слой снега на асфальте и тактично умолчал о своих мыслях. Но Мори не унимался. Пока они ждали такси — переступал с ноги на ногу и хлюпал носом. В такси — дул на руки, то и дело жалуясь, что он, как хирург, рискует остаться без самого главного своего инструмента. — Послушайте, — не выдержал Фукузава, — Элис сейчас не с вами, а холод не настолько чудовищный, всего лишь минус пять градусов. — Не чудовищный, — Мори потер и без того красный нос, — всего лишь на десять градусов ниже этого ужасного холода в Йокогаме. Фукузава устало вздохнул. Всю дорогу они ехали молча. Молчание Фукузава нравилось. К тому же к моменту, когда автомобиль доставил их за город, день плавно перетек в сумерки. Уже с трудом удавалось разглядеть беспрестанно валящий с неба снег. Фукузава хлопнул дверью автомобиля, невольно глянув на Мори. Он ковырял носком ботинка сугрбочик, выросший над пожухлой травой у бордюра. — Дальше пешком. Фукузава не собирался ждать Мори, если он отстанет, но Мори, к несчастью, не отставал. И его неумные капризы шли с Мори нога в ногу. — Скажите на милость, чего ради мы оставили Йокогаму в такой переломный момент и поехали сюда? Неужели нашу проблему невозможно было решить на месте? — Нет, — коротко отрезал Фукузава. Мори помолчал. Фукузава слышал, как он хлюпнул носом. Но тишина жила с ними недолго — Мори не умел держать язык за зубами и имел привычку болтать много и обо всем ненужном, потому что об истинных своих мыслях всегда умалчивал. Фукузава бы предпочел редкую, молчаливую искренность. Но говорить об этом Мори все равно не имело смысла. — Фукузава-доно, — позвал он. — Но ведь мы могли бы… Фукузава развернулся и заглянул в глаза Мори, казавшиеся сейчас черными, как два агата. — Я собирался поехать один, — напомнил Фукузава ему утренний разговор. — Но вы сочли, что это недостаточно безопасно для вас. Верно? — Верно, — как-то неуверенно отозвался Мори. От снега у него промокли выпущенные из хвоста пряди и теперь закручивались в смешные спиральки. Фукузава подавил порыв оттянуть одну из них, чтобы посмотреть, как быстро она закрутится обратно. — Тогда ответьте мне, насколько безопасно вам будет сейчас остаться посереди улицы одному? Мори медленно опустил промокшие, черные ресницы, и они у него задрожали. Капелька талого снега слетела на щеку и покатилась вниз, будто слеза. Фукузава почувствовал, что еще немного, и его решительность будет напрочь разбита этой фальшивой драмой. — Это было бы очень небезопасно. Как и — предвосхищая ваш следующий вопрос — возвращаться и ждать вас в Йокогаме одному. — Мори смахнул снежную слезинку. — Оптимальное решение — оставаться с вами. — Тогда помолчите, — мольбезно, но все же уверенно, попросил Фукузава. И наступила тишина. В любое другое время Фукузава обрадовался бы тишине, как старому, доброму другу. Но подозрительно долгое молчание со стороны Мори могло бы испугать и менее наблюдательного и чувствительного к людям человека, чем Фукузава. А Мори с того разговора не проронил ни слова. Они вошли в дом — съемный, предоставленный для гостей и выхоложенный настолько, что Фукузава не стал снимать куртку. Мори разулся, поджимая ноги. На его серых носках расплылись два темно-серых пятна. Носки он, подумав, тоже снял, вздрогнул, встав голыми ступнями на пол, и поплелся в гостиную. Фукузава ждал жалоб, но Мори сидел тихо, забравшись под котацу. Фукузава убедился, что все нормально, постоял недолго — и отправился через улицу, договориться об условиях завтрашней встречи. Вернулся он через полчаса, с продуктами. Мори так и сидел над котацу, рассматривая какую-то книгу. Он показался Фукузаве бледным в свете такой же бледной лампы. Но Фукузава не обратил на это внимания. — Мори-сенсей. — А вот на сломанный бойлер Фукузава не мог не обратить внимания. — Здесь не работает бойлер. Мори, хлюпнув носом, повернулся к нему, застывшему в гостиной с пачкой лапши. — Да. Я думал, что смогу принять душ и согреться, но… — Вы что, даже чай не пили? Мори молча покачал головой. — Во всяком случае котацу… — Готовьте ужин, Фукузава-доно, — ответил ему Мори, улыбнувшись, и снова зашуршал страницами. Фукузава приготовил лапшу. На себя. Он не был для Мори второй Элис-тян и не собирался надевать ради него фартук, всерьез опасаясь, что потом до конца жизни не отобьется от шуток. К тому же Мори все это сидел в котацу и едва ли заметил, как холод опустился еще ниже — теперь градусник показывал минус четырнадцать градусов. Да и в доме, казалось, было не на много теплее. Фукузава с тарелкой лапши вошел в гостиную и… — Нет-нет-нет-нет, — запротестовал Мори, прогоняя Фукузаву прочь от котацу. — Это мой котацу. Найдите себе свой, Фукузава-доно. — Здесь места хватит на двоих, — тупо ответил Фукузава, растерявшийся от неожиданной атаки. Он едва не пролил лапшу. — Да! На меня и Элис-тян, иначе она замерзнет. — Мори пригрозил Фукузаве пальцем. — Вы хотите, чтобы Элис-тян замерзла? Спорить с Мори в такие минуты было бесполезно. Фукузава тяжело вздохнул, сел подальше и спокойно съел лапшу, слушая шелест страниц. За окнами стало совсем темно. И температура теперь зависла на отметке минус семнадцать. Душ принять — невозможно. Фукузава прошелся по дому, вытащил несколько одеял и собрал их для себя, на футоне. У Мори котацу — пусть там и спит. Но после отбоя Мори не спал. Фукузава со своим чутким слухом отлично слышал, как он возится и продолжает хлюпать носом. Через какое-то время Мори начал кашлять, и это насторожило Фукузаву еще сильнее. Когда Мори трижды за минуту чихнул, Фукузава откинул в сторону одеяла и встал. Приблизился. В темноте Мори заметил его не сразу, а когда заметил — было уже поздно. — Что вы творите, что вы… — Мори попытался вырваться, но Фукузава держал его крепко, за плечи, и одним легким движением вытащил из-под котацу. Наклонился. Мори дернулся, надеясь отползти, но и тут Фукузава оказался проворнее и сильней: он ухватил Мори за стопы. Ледяные стопы. Фукузава поднял вверх брови, оторопев от ужаса, и принялся щупать ногу Мори, задирая все выше брючину. Мори тяжело дышал, глядя на него сквозь темноту и упавшие на лоб волосы. — Фукузава-доно… — И вы молчали. — Фукузава проверил котацу. Холодно. — Вы все это время молчали, что котацу не работает? Он злился, и Мори явно слышал гнев в его голосе: он отполз, вжался спиной в стену и зажмурился, ожидая расправы. Фукузава навис над ним. Подумать только, что за идиот, и как он дожил до своих лет. — Да что вы себе позволяете! — Мори забился в его руках снова. Будто еще не понял, что силы не равны. — Охраняю вас от пневмонии, — спокойно ответил Фукузава. — Поэтому тащите по полу, как какой-нибудь мешок? — Мори трогательно поджал от обиды не только губы, но еще и пальцы на ноге, за которую его держал Фукузава. — Скорее, как труп, — заметил он. Мори бросил на него какой-то странный взгляд — и заткнулся. Юмор Фукузавы мало кому нравился. Он привык и не обижался. — Зачем вы притащили меня на свой футон? — спросил Мори. Фукузава собрал одеяла и вместо ответа обрушил весь ворох на Мори. Не усидев, он упал на футон. Фукузава отбросил одеяла в сторону и лег рядом, тут же закрывшись. — Вы… — Мори охнул, когда Фукузава, обняв его за талию, прижал к себе. — Вы дрожите, — с осуждением заметил Фукузава. — Это нервное, — пробормотал Мори. — Я думал, что хирурги всегда спокойны. — Сейчас я не хирург, — засмеялся Мори. Его ледяные ноги коснулись Фукузавы, и он спрятал в себе обе ступни, даже не вздрогнув. В отличие от Мори, его учили справляться с тяжелейшими погодными условиями и выживать. Через несколько минут Мори перестал дрожать. Еще через несколько развернулся в объятьях Фукузавы и заглянул в глаза. — Не знал, что вы умеете шутить. — Мори улыбнулся ему. Короткая молчаливая искренность, вспомнил Фукузава, и его сердце екнуло само собой. В темноте Мори казался немного моложе. А в руках ощущался ужасно тонким. — Не стоит обращать внимания. — Почему? — изумился Мори. — У вас отличное чувство юмора, Фукузава-доно. Только… — М? — Нет, ничего. Спасибо вам. Мори неловко, точно не мог решиться, прижался лбом к его груди. Фукузава устроил подбородок на его макушке. Он мог убеждать себя в том, что спасал Мори от болезни, потому что это его долг перед Нацумэ-сенсеем, сколько угодно, но уже тогда знал правду. Мори сжимал в руке его юкату и дышал ему в ключицы — и этого бы хватило на сотню лет вперед, чтобы чувствовать себя счастливым каждый день. Может, не уезжать назад? — эгоистично спросила та часть сознания, которая больше всего на свете требовала скорее закончить этот бессмысленный, растянувшийся уже на добрых три месяца, контракт. — Другого шанса уложить его в постель у тебя точно не будет. Фукузава мотнул головой и закрыл глаза, чтобы подумать, как он так легко шагнул от раздражения к мыслям о постели с Мори, и неожиданно для себя провалился в сон. Наверное, самый крепкий с тех пор, как он оставил службу.