На твоей могиле

—... Нет! Не надо! Я вас прошу! У меня есть деньги! Я отдам вам всё, только пожалуйста... Раздался звук удара металла о твёрдый объект. За ними последовал почти немедленный звук падения тяжёлого объекта на свежую, только недавно вскопанную почву, с приглушенным дополнительным, мокрым и трещащим шумом ударом о камень. — Бам! Протесты не принимаются! Разговоры разрешены не были! Мвахаха! 31 октября. День всех святых, Хеллоуин, или же тот самый день, когда школьники начинают считать себя достаточно крутыми, чтобы говорить про смерть, трупы и прочее, делая вид, что они не обосрутся, как только увидят больше 50 миллилитров крови где нибудь на дороге. Какой замечательный день! В какой другой день можно будет повеситься и целый день висеть в общественном месте, ведь все будут думать, что твой труп это такое украшение? Чудеса Хеллоуина были воистину завораживающими. Вот он - настоящий праздник, а не ваши Новые года или Дни Рождения! Лучше него был только день дурака, где можно хоть затащить человека к себе домой, а затем пытать его весь день, а потом сказать, что это был розыгрыш. Но сейчас мы не о нём. Ведь любить день всех святых можно было не только за смерть и разложение. У него было странное, особое настроение, которое ложилось загадочной тёмной пеленой на города и людей в них, полностью стирая границы между здравым смыслом и безумием, когда ходить по улицам в образе мертвеца считалось нормально, а не относящееся к загробному миру одеяние иди поведение в чём-то даже осуждалась. Не удивительно,что Николаю нравился этот день повелевания сумасшествия над скучным, серым миром и его глупыми границами. В каком-то смысле, он был его любимым во всём году. Нельзя сказать, что его можно было не понять в этом. Ни для кого не секрет, что у многих душа поёт от всех запретных плодов в существе: чего стоит одна порнография, являясь одним из самых востребованных контентов, или жестокость, которая соблазняла людей с самого начала времён неоправданным чувством необходимости. И вам, при таком случае, должно быть не тяжело понять его стремление ярких впечатлений о моментах празднования, промежуток которых слишком велик, чтобы не питать наслаждение при возможности. Но речь была не про просто игру в 'сладость или гадость' и вечер за просмотром страшных фильмов с конфетами. Его планы всегда намного грандиознее. То откапывали могил и возвращение тел их семьям, то поджог зданий, ведь тыквы светились недостаточно ярко, то что-то ещё... Но в этот раз был особый случай. Нужно было что-то, что никто никогда не делал до него! То, что не приходило в голову даже самым отбитым психопатам из когда либо существовавших! И идея пришла вместе с осознанием того, сколько в городе находится совсем одиноких, пустых могил, на которых все по невиданной причине закрывают глаза... — Не думал, что нужно было лучше расчитать силу, чтобы оставить голову целой? — спокойным, расслабленным голосом немного сзади Гоголя, когда тот держал в руках окровавленную лопату и с подленькой улыбкой смотрел на недавно оказавшийся таковым труп. — Ой, да не переживай ты! Подумаешь, голова разбита, зато какой эффект! Самое место на главном входе! Не считаешь, Дос-кун? Почти возбуждённый, эксцентричный настрой Гоголя нельзя было испортить такими бесполезными и глупыми вещами, как здравый смысл. Украшение кладбища. Цель века!Никто и никогда не мог о таком подумать, кроме него! Кишки послужат гирляндами и мишурой, мозги подсвечниками, а из конечностей можно собрать симпатичное изображение всего того, что только придёт в голову. Мечта! И только такой, как он способен осуществить её в реальность в эту потрясающую ночь! От восторга он не смог сдержать редкие, мелкие смешки предвкушения. На его только недавно чистом костюме, представляющее что-то похожее на те самые костюмы ведущих радио во времена черно-белого мира и газет вместо телевидения, а именно тёмно-серые брюки, рубашка с короткими, широкими рукавами, серая жилетка без рукавов вовсе и чёрные туфли, а также маленькая шляпка, монокль с непрозрачной линзой, закрывающей его правый глаз и макияж по всём видимым частям тела так и создавал впечатление, будто все цвета из него высосали и теперь он был таким же скучным, как и старые изображения, уже почти полностью пропиталась кровь от всех его "пожертвований ради святого дела", но ему было мало. И так, он подошёл к телу, лежащему перед ним. Поднеся кончик лопаты к его глотке, будто любопытный ребёнок, нашедший новую игрушку, он стал измерять откуда лучше всего отделить голову, а затем... Бац! И он уже вонзил полотно в землю, над которой только недавно была ещё целая плоть. Сопровождая повторяющимся хлюпабщим звуком разрыва плоти, шея перестала держать голову и она, пусть и с небольшими усилиями, отлетела в сторону. — Боже мой. Надо бы тебе быть аккуратнее с обращением с орудиями, иначе так и вовсе изуродуешь всех до состояния, в котором их нельзя использовать. Молвил Достоевский, направляясь к клоуну. Картина и правда была не из самых приятных. Но кто он такой, чтобы судить Николая? Он ведь сам не для того, чтобы свечку за мёртвых ставить пришёл. Когда он узнал об этой идее, она показалась ему довольно интригующей, и он решил присоединиться к Гоголю в ней, а тот и не против. Когда нужно устроить месиво ради красивых декораций, лишней пары рук просто быть не может, особенно таких, как сам Фёдор. Да и праздник этот он тоже любил, пускай не так сильно. И так, когда он находился на достаточно близком расстоянии к телу, он присел на колени над ним, чтобы изучить его состояние лучше. И сделал он это чуть более предсказуемым образом, чем можно было ожидать: он потянулся к небольшому ножику, лежащему на траве, который весьма учтиво подготовил Гоголь, и почти сразу же метким, но аккуратным движением вонзил его в грудную клетку неизвестного мертвеца, после также с осторожностью проведя его до самого паха. Нож ему больше не пригодится: он заново положил его на землю, будто никогда и не брал его в руки, и затем этими же руками раздвинул кожный слой до органов. Теперь Николай был не единственным грязным, пускай разница между ними была очевидна: в основном багровым цветом следы остались только на чёрных перчатках парня, а также на бинтах, с которых делался переход на рукава чёрного плаща костюма чумного доктора, кой был на нём в этот момент, по всем канонам полностью закрывающей всё его тело от плеч, ибо для защиты шеи и для декорации он надел дополнительную повязку поверх, которая была немного светлее остального наряда, и до лодыжек, из которых виднелись ботинки без завязок. На его туго затянутом кожаном поясе был мешочек с якобы травами от болезни, связка с чесноком, а на его шее висел старый добрый поммандер, и даже не было понятно, часть это образа или же ему действительно просто хотелось избавиться от гнойного запаха тел вокруг. Костюму не хватало только шляпы с острым носом, которая тоже свисала с ремня за временной ненадобностью, ведь была жуть какой неудобной. И так, он запустил ладони в тело и стал, будто реальный патологоанатом, проводить вскрытие ещё тёплой плоти. — Хм. Курильщик. И, вдобавок, смотря по состоянию печени... — Для наглядности Достоевский взял её в руки, а затем быстро показал Гоголю, после положив на место, —... Ещё и алкоголик. Ничего годного из него достать не получится. Какая жалость.... — Да ладно тебе! Вы, мой дорогой друг, не забывайте, что, как никак, он был не первым и не последним! Уверяю, таких как он будет ещё много! — с неумирающим никак экстазом молвил шут, пытаясь то ли поддержать, то ли напомнить об этом факте. — И то верно, Коля... — Согласился тот с парнем, не особо имея возможности иль желания протестовать, — Значит, куда ты сказал? На ворота? — На ворота! Гоголь с энтузиазмом показал в направление главного входа всё той же лопатой, которую он отказывался выпускать из рук на случай, если придут новые люди, которых можно будет использовать. Фёдору ничего не оставалось делать против такого, поэтому он издал короткий, слегка даже задумчивый выдох и потянулся к разбитой голове, обвивая её руками. Вскоре он уже прижимал её к своему телу, чтобы не выронить. Подняться на ноги в таком положении было тяжелее, чем хотелось бы, поэтому клоуну пришлось немного ему помочь, практически поднимая его самому за плечи, а затем направляя вперёд за собой, словно малой ребёнок увидел что-то удивительное и ведёт своего родителя, чтобы показать это ему. У ворот одиноко и напрягающе пустовало. Даже охранник, походу, в честь праздника решил устроить себе выходной, совершенно отлынивая от работы и даже не замечая, что происходит вокруг. Можно было, конечно, использовать и его, но это бы вызвало слишком много подозрений, поэтому, как минимум пока он сам не придёт к ним в руки, было решено оставить его живым. Но сейчас его не было вовсе: возможно, ушёл на перекур. Прекрасная возможность. Два мужчины отошли немного в сторону, чтобы оценить, куда будет лучше нацепить эту декорацию для максимального фурора среди тех, кто завтра первым обнаружит их творение, их работу и отраду. Учитывая состояние конечности, то есть почти развалившейся от повреждений, было бы неразумно просто насаживать на столб, иначе она просто распадется на двое, а горизонтальное расположение не подойдёт. Беда. Хоть Достоевский уже знал самое подходящее и простое решение... В конце концов, автор идеи и её осуществитель в первую очередь Гоголь, а ему такое могло не понравится. Да и расстраивать его не хотелось, видя его отношение ко всему этому. Посему, было принято решение проигнорировать эту мысль и прислушаться к мнению ближнего своего... —... Что делать будем? — Как что? Всё же очевидно, мой дорогой друг! Гоголь радостно, практически истерично рассмеялся, после чего восстановил на своих губах ту хитрую улыбку, которая была на нём раньше. Без предупреждения, без каких-либо признаков сия действия, он схватил голову руками и выхватил её от Федора, который от удивления даже немного раскрыл глаза и застыл. А Николай в то время, совершенно не церемонясь, бросил конечность на землю с силой. Наконец, она раскололась на 2 части. На почву начала стекать красная река, мозги почти полностью выпали из правой чести, что была меньше, все зубы либо раскололись, либо выпали, а левая глазницу опустела. Любому другому человеку было бы мерзко от этой картины, но не этим двум. Николай наклонился вперед, к двум частям, и поднял их. Правую он прижал к себе, как бы говоря "это я оставлю себе", а вторую с яркой улыбкой протянул Достоевскому. — Тебе, мой дорогой Дос-кун! —... Так просто? — с выражением почти неверения, но не удивления, ведь к такому он, можно сказать, уже привык, он перевел взгляд со своей половины на шута. — Ага!! — Гоголь подошёл ещё ближе к Фёдору, молча настаивая на том, чтобы тот взял, — В конце концов, ты же сам об этом думал, ведь так? Разделим, а потом повесим на 2 разных столба! Я же знаю, какой ты гений, Дос-кун! —... Впечатлил. Не думал, что ты пойдёшь на это... Предполагал, что для тебя сохранность будет важна, ведь в таком состоянии будет легче всего опознать человека... — на лице Федора появилась небольшая, довольная, пускай и слегка холодная улыбка, а затем он всё таки взял свою половину, когда парень уже находился слишком близко к нему, чтобы кто-то мог посчитать это чем то приемлемым. — Ой, да кому это надо! Трупу всё равно не будет дела, узнают его или нет. А так! — Он немного наклонился к Достоевскому, нависая над ним, даже немного угрожающе, но всё же по-дружески, без очевидного злого умысла помимо тех, которые у него обычно, — Наш шедевр можно будет испытать полностью и он точно оставит след в памяти всех, кто его застанет! Это ли не то, в чем смысл подобных произведений искусства, как наше?! На пару секунд, Фёдор замолчал. Он лишь пристально смотрел в глаза Гоголю, как будто обдумывая что-то, а затем лишь тихо, кратко усмехнулся и немного кивнул, закрыл глаза, соглашаясь. — Есть в том доля правды... — Он осмотрел ворота повторно, снова ища лучшее положение для их настоящей ситуации, —... Как насчёт крайних столбов? Не считаю, что это подойдёт к центру, но и слишком далеко делать не стоит. — Ах, какой ты умный, дорогой Дос-кун! Как скажешь! — Гоголь всё же отошёл от него на метр, но всё ещё смотрел на него, лыбясь, —... Начнём же? — Не имею ничего против. ** 2 часа ночи. Наконец, они закончили свою работу. Всё, как и планировалось: на всех могилках красивой линией словно мишуры висели кишки, границы каждого ряда обозначались сердцами, либо же черепами с не слишком умело вырезанными на них изображениями якобы светильника Джека, по 4 углам валались мозги с свечами в них, а у входа, помимо уже известной нам разделённой поровну головы чьими-то руками и ногами было выложено "WELCAM", ибо ни первый, ни второй не были мастерами английского языка, но он был международным и использовать нужно было именно его. Мужчины смотрели на свою работу издалека, наслаждаясь плодами своей тяжёлой, многочасовой работы. Особенно радостен, конечно же, был Гоголь. Он никак не переставал бегать туда-сюда, с разных углов рассматривая всё и восхищаясь, в то время как Фёдор просто молча оценивал всё это, удовлетворённо. Наконец, можно было уверенно сказать, что праздник не потрачен зря. — Довольно неплохо постарались, Коля... Будет весьма любопытно посмотреть на то, как люди будут реагировать на это... — Да стопудова все в обморок будут падать от такого, отвечаю тебе! Мвахахаха! Гоголь ощущался, как мать, очень гордая своим ребёнком после важного достижения. Когда он немного успокоился, он снова подошёл к Достоевскому на очень близкое расстояние и зал его за руки. — Ах, спасибо, спасибо, друг моего сердца, за то, что помог мне с этим! Сомневаюсь, что без тебя это бы получилось так величественно!... — внезапно, ни с того ни с чего, его улыбка стала более безумной, пугающей и зловещей, как будто он гневался на что-то, но старался не показывать этого, —... Обещаю тебе, в следующий раз я сделаю из тебя достойный экспонат, чтобы ты присоединился к этим бедолагам... Буквально пару секунд Фёдор выглядел довольно удивлённым его внезапной сменой настроения, но затем лишь ухмыльнулся и освободил собственные ладони от его хватки, чтобы положить их ему на щеки. — Даже не сомневаюсь в тебе... Уверен, ты проделаешь замечательную работу, Николай. А затем он подался немного вперёд, чтобы заключить Гоголя в поцелуй. Словно теплым одеялом тело в холодную ночь, его губы накрыли губы шута, заставляя на пару секунд даже забыть о том, что они всё ещё почти полностью покрыты кровавой пеленой. Как будто больше ничего не было важно, кроме этого момента. Гоголь был в истинном, чистом шоке... Ровным счётом 5 первых секунд, пока на сменил своё состояние на принятие и даже радость от такого, а затем он обхватил парня за талию, прижимая ближе к себе и отвечая на это поцелуй. Теплота друг друга приятно согревала их после многих часов нахождения на холодной улице, а расслабленные, не слишком активные движения Федора контрастировали с немного даже перевозбужденными приёмами Гоголя. Как будто они были старыми возлюбленными после долгой разлуки, они не хотели отступать друг от друга и прерывать это. Немного не этого ожидаешь от тех, кто только недавно говорили о том, как один из них убьёт другого, а? И так, распространяя пятна крови и грязь после работы на одежду друг друга, они так и стояли около 30 секунд, пока, наконец, Фёдор не подался назад, отпуская парня на дополнительные вдохи, ведь ощущалось это так, что Гоголь сейчас задохнётся. Он понял, что оказался прав, когда почти сразу же после этого шут вскинул голову вверх и сделал один большой вдох, а потом снова опустил её и стал просто тяжело дышать. Невольно, Достоевский снова усмехнулся от такого вида. Чем то это было даже мило. Довольно странно, немного глупо, но мило. Он чувствовал, будто не мог от него оторваться. Будто если он упустит его из взгляда, то тот исчезнет и больше никогда не вернулся. А Гоголь... Он всё ещё был в шоке, но был доволен. Это ощущалось необычно, но ему понравилось! Как если бы вся вселенная схлопнулась, но ему за это дали конфету. И было бы ложью сказать, что он бы не хотел повторить это ещё раз... И ещё. И третий. И четвёртый. Возможно даже больше... Но перед тем, как он успел это сделать, со стороны послышался крик чьего-то низкого, прокуренного мужского голоса — Что за херня?! Что тут произошло?! Это слово... Это типа "Welcome" или что?! Боже... Надо звонить в полицию! Что прервало их. Похоже, наконец-то первый человек заметил их... Но было ещё слишком рано. Им нужно было по хорошему уходить, а этот хотел их сдать. Они смотрели в сторону голоса, пару секунд ничего не делая и не говоря ни слова, пока Фёдор не заговорил. — "Welcome", значит... — он усмехнулся, как бы над своей ошибкой... Либо над ошибкой того человека, который оказался в неподходящее время и в неподходящем месте, —... Думаю, коль возьмём его руки сможем исправить меньше, чем за час. Что скажешь? — Абсолютно!! Я за! — Вот и решили... Значит, надеюсь, ты не убрал орудия далеко.