проблемная душа

      В проеме общежитской кухни показался Дазай. Он скользнул взглядом по Достоевскому и остановился на Накахаре. Чуя в ответ недобро покосился на парня, оставив картошку жариться под крышкой, а не под нетерпеливым взглядом.       — Привет, рыжая блоха, — сказал Дазай, поднимая руку в приветствии.       Чуя, скрестив руки на груди, презрительно смотрел на Осаму. Дазай, шутливо не решаясь подойти, косил взгляд на вилку, которую Накахара зажал в кулаке. Непрерывно они с Чуей пребывают в ссоре, так что Дазай никогда наверняка не мог сказать, сейчас ссора масштабная, достойная развязки вилкой в печень, или ерундовая — вилкой в руку.       — Федор, достань зажигалку, тут мумию нужно поджечь.       Прозвучало это довольно серьезно. Федор бросил взгляд на Чую, но тот не переставая смотрел на Дазая, а после пары секунд, так вообще показательно махнул ему рукой, давай зеленый свет. Достоевский оперся затылком о холодное окно.       — Воплотишь свои непристойные желания позже, — сказал Дазай, подходя к одногруппнику и Федору. — Мне нужен второй том по N. Красненький такой, — Осаму быстро пошевелил пальцами недалеко от волос Чуи, намекая на точный оттенок обложки, и тут же потянулся к сковородке.       Дазай поднял крышку и отпрянул от столба пара. Пахло вкусно, картошка была готова, и предназначалась точно уж не Осаму, поэтому Накахара, больно ударив Дазая по руке, отобрал крышку.       — Решил взяться за учебу? — спросил Достоевский. Он никогда не видел Осаму за повторением домашнего задания или за чтением учебника. Он видел только Дазая, прыгающего по этажам общежития.       — Мне не к чему, — весело ответил Осаму, потирая красный след на руке, — а томом, говорят, хорошо стол для пинг-понга подпирать. Тот, что на первом этаже. Шатается как пьяный.       Федор не понял, всерьез Дазай сказал это или нет. Озорные блики в карих глазах ни о чем ему не говорили. Осаму был беспечен двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю. И все же он не мог обмануть Федора, который наблюдал не за Дазаем, но за Чуей. Накахара, при всей его агрессии, направленной на Дазая, явно беспокоился об Осаму, никогда не озвучивая свои переживания вслух. Достоевский это замечал, и его это раздражало, хотя он тоже ничего вслух не говорил.       — В моей комнате возьми, — сказал Чуя, делая вид, что очень сильно занят готовкой. В попытках спрятать нервозность, Накахара превращал жареную картошку в кашу, перемешивая ее из раза в раз. — Там как раз Акутагава. Он тебя выискивает уже который день!       — Эх! Не хотел я заходить в ваш клоповник, — скривился Дазай. — Но, видимо, придется… Чего только не сделаешь ради игры с девушками из параллели.       Осаму выразительно посмотрел на Достоевского, но тот его проигнорировал. Параллель, о которой Осаму говорил, была группой Федора, но, честно говоря, мало его интересовала. Дазаю она тоже была побоку: сегодня с этими, завтра с теми, и ни с кем нет прочных отношений. Ни с кем, кроме Чуи, который прямо сейчас брезгливо оглядывал Осаму с головы до ног. В такие моменты Достоевский действительно верил в чистоту его гнева.       Осаму, почувствовав неприязнь, которая била его в спину, обернулся к Накахаре.       — Убейся, — с отвращением сказал ему Чуя.       — Пытаюсь, букашечка моя, — с печалью в голосе сказал Дазай, похлопывая Накахару по плечу, — пытаюсь.       Когда Осаму ушел, Чуя выключил огонь. Накахара оперся об подоконник рядом с Федором. Достоевский потянулся к его ладони, но Чуя спрятал руки в карманы, зябко передернув плечами. И это, несмотря на то, что его руки были в тонких перчатках. Накахара каждый раз после встреч с Дазаем становился отчужденным, что, в прочем, не отталкивало Федора.       — Сегодня ты мне тоже откажешь? — скорее утверждая, чем спрашивая, проговорил Достоевский.       — Лучше, — понуро ответил Чуя. — Сегодня я тебя прогоню.       Федор непонимающе нахмурился, и потянулся, чтобы обнять Накахару. Веселым или радостным, злым или грустным, Чуя всегда был красив, всегда был нужен Федору. Накахара, совершенно случайно, один раз придя к Федору, уже больше не мог от него уйти. Чуе не очень-то и хотелось — больше идти было некуда, а Достоевский был хорош по многим параметрам.       — Федь… — отходя на шаг, сказал Накахара, — ты же знаешь, я не хочу тебя обижать…       Достоевский участливо кивнул и все-таки обнял его. Чуя неловко прижал голову к его плечу.       — Если не хочешь обидеть, просто согласись быть со мной, — сказал Федор, кладя щеку на мягкие волосы Чуи.       — Так только хуже, — заерзал Накахара. Он с трудом выбрался из объятий Достоевского. — В этом нет смысла. Я не смогу полюбить тебя.       Моментально почувствовав после этих слов нарастающее, жгучее, как лед, раздражение, Федор, все же, никак не выказал недовольства. Только глаза потемнели и стали смотреть жестко.       — Тогда нам нужно поговорить с человеком, который якобы является любовью всей твоей жизни, и попросить, чтобы он просто отверг тебя.       Достоевский высказал мысль, которая уже давным-давно зрела в его голове. Он все отлаживал ее на потом, но теперь ему надоело. Природа, решившая, что родственные души — это очень хорошая идея, которая упростит людям жизнь, сильно облажалась. Федор не знал, — ему было все равно, — как там дела у других, но лично для него наличие родственных душ было помехой. По крайней мере, формально.       — Тебе легко говорить, — покачав головой, сказал Чуя. — Сам-то порвал со своей половинкой?       — Да, — не моргнув, сказал Федор.       — Да? — переспросил обескураженный Чуя. Он не мог поверить в то, что это возможно. Точнее, не хотел.       — Он был не против, — сказал Достоевский, подбираясь ближе к Накахаре. — У него там какая-то своя сумасшедшая теория, в которую я особо не углублялся…       Федор взмахнул рукой, давая понять, что не хочет говорить о человеке, с которым его больше ничего не связывает. Будто бы раньше было что-то, кроме взаимных надписей на теле и клуба по русской литературе XIX века. Чуя понимающе хмыкнул.       Кухня медленно наполнялась тишиной, пока ее не прервал шепот:       — Чу-я…       Достоевский пристально смотрел на Накахару. Он наклонял голову все ниже, к ушам, щекам Чуи, он говорил все тише. Накахара знал, к чему это идет.       — Нет, не нужно, не говори, — он попытался остановить Федора, но тот перебил его.       — Я люблю тебя.       Чуе оставалось лишь натянуто улыбнуться. Аметистовые глаза жадно бродили по его лицу, цепляясь то за вишневые губы, то за голубые глаза с плескающейся в них меланхолией. Федор напоминал голодного волка. Это слегка пугало Накахару. Может поэтому он и снял перчатку с правой руки — чтобы как-то отвлечь Достоевского. Накахара протянул ладонь Федору. Тот бросил на нее беглый взгляд, но рассматривать не стал.       — Смотри, — сказал Чуя, кивнув на ладонь. — Ты же хотел. Может хоть так, ты меня поймешь.       Федор поднес руку парня к своим глазам. На его ладони, по стороне большого пальца шла надпись: «рыжая блоха». Главный предлог и причина того, почему Федор не прижимает к себе и не зацеловывает Накахару. Достоевский изобразил удивление. Он знал, кто соулмейт Чуи, потому что уже давно выловил момент и посмотрел под перчатку, потому что у Дазая на предплечье витым почерком виднелась «мумия», потому что Чуя так неумело разыгрывал ненависть, что Федору становилось почти плохо, потому что Дазай общался с Чуей, как с передругом-недопарнем. Накахара выглядел расстроенным и отстраненным, как будто он долго скрывал тяжелое заболевание и сейчас рассказал о нем. Федор сменил замешательство на покорное принятие. Он нежно поцеловал ладонь Чуи и прижал ее к своей груди.       — Я что-нибудь придумаю, — умиротворяющее заверил он. — Мы просто заставим его.       Чуя коротко усмехнулся. Проще согнуть дуб, чем заставить Дазая. Накахара как никто знал, насколько он упертый.       — Заставим его отвергнуть тебя, чтобы твое сердце стало свободным для меня, — добавил Достоевский, заметив реакцию Чуи.       Сказав это, Федор встретил изумленный взгляд Накахары. Проблема ведь не в том, что соулмейтом Чуи являлся самый упрямый и противный человек на весь курс. А потому что Чуя был дураком. Дураком, который очень по-дурацки влюбился в этого упрямого и противного человека. Произошла небольшая заминка в ходе, которой каждый что-то понял для себя.       — Да, — неуверенно сказал Чуя, сжимая руки в кулаки. — Да. Если у тебя вообще получиться, ведь Дазай, он…       — А ты не сомневайся во мне.       Чуя резко замолчал. Несколько секунд он рассеянно смотрел в пространство кухни, но потом переключился на Федора. Достоевский уверенно улыбался, а в его глазах блестел лед. Федор все понимал моментально, будь то учеба или человеческие чувства, и Чуя подумал, что в какой-то степени Достоевский уж слишком умен.       — Ладно, — сказал Чуя. — Пойдем обедать? — он взял сковородку с плиты.