Для вдохновения

*ﻩ ≈ ❀ ≈ ﻩ*

      Подушечка большого пальца неустанно скользит по гладкости экрана снизу вверх. Одна новость хуже другой. Он вчитывался в слова, осознавая их ужасающий смысл, чувствовал, как внутренности пережимало беспокойством за далекий уголок планеты. Пестрящие жаром фотографии мелькали в темноте глаз яркими пятнами уже больше получаса, но когда перед ними начинают появляться фотографии умирающих животных, Минхо стремится нажать на кнопку блокировки и отложить телефон. Он оглядывает гостиную в поисках прекрасно знакомого лица, находит его на диване. Фигура сидела, сгорбившись над ноутбуком, судорожно жала средним пальцем по сенсорной панели.       Горело все: леса, дома, звери самых разных видов. Чан, нервно дергающий коленкой от очередной прочитанной статьи, тоже горел. Одиноко, молчаливо и стойко горел, как делал это всегда.       Брови напряжением сведены, губы озадаченно поджаты. Минхо был бы рад, если бы причиной этому оказалась работа, но знал наверняка: парень перед ним сейчас тоже просматривал новости, видел ужасающие заголовки и цифры; он знал наверняка, что, стоит заглянуть под опущенные прямые ресницы, океан боли предстанет перед ним.       Минхо почти отшвыривает телефон от себя, делает последние глотки травяного чая, что на упаковке обещал успокоить, но со своей задачей на деле справился отвратительно. Птицы за окном общались о чем-то своем мелодичным щебетанием, Ли шел к лидеру и не мог не думать о том, что где-то за океаном такие же пернатые сейчас дымом и гарью задыхались.       Когда он подходит к Чану, тот внимание с экрана на него совсем не переводит, бегает зрачками по строкам и поникает когда-то распахнутыми плечами еще больше.       — Я хочу гулять. Пойдем со мной, — Минхо решает привлечь голосом, когда собственное присутствие эту миссию успешно проваливает. — Оденься потеплее и спускайся, я буду ждать у выхода.       Он не спрашивает — ставит перед фактом. Не дождавшись ответа, Ли бредет ко входной двери, с радостью улавливая позади себя копошение.

*ﻩ ≈ ❀ ≈ ﻩ*

      Чан выходит довольно скоро, растеряно бегает взглядом по асфальту, пребывая сейчас мыслями явно не с Минхо. Младший не мог разглядеть всего его лица: темная маска линией своей была натянута почти до бровей, кепка укрывала все, что творилось в радужках, своим козырьком, но визуальное подтверждение боли Минхо и не нужно было. Аура вокруг Чана и так все говорила за себя. Вязкая, свинцовая, парами своими она отравляла и стремилась утащить на дно всех, кто был близок.       — Далеко нам нельзя, но по соседним кварталам можем пройтись, — Минхо тычет старшего в грудь, укрытую джинсовой курткой, младший с теплом осознавал, что лидер смиренно выполнил его указания и утеплился. — Хочу шоколадку со взрывной карамелью, зайдем в какой-нибудь магазин?       Чан достает из кармана вибрирующий входящим сообщением телефон, тяжело выдыхает, когда начинает просматривать содержимое одного такого за другим. Глаза сверкают в ночи яркими искрами, но в каждой из них непременно селится печаль.       — Эй, а ну выключи его, давай быстро, хен! — Минхо шлепает по круглым половинкам, одетым в ткань спортивных штанов, в чистом недовольстве губы дует. — Все внимание только мне!       — Но в любой момент могут позвонить…       — Если что-то срочное — позвонят мне. Ты тоже человек и вне работы можешь быть занят личными делами, пусть катятся к хренам.       Чан неопределенно жмет плечами, мечется взглядом от экрана телефона к лицу младшего и обратно, пытаясь сделать выбор. Когда Минхо вдруг делает выпад, в попытке принудительно забрать и выключить телефон, старший сдается и делает это сам.       — Молодец, хен, — Ли победно улыбается, неумело подмигивает, заранее зная, что его попытки обязательно развеселят лидера, и оказывается совершенно прав. Чан тут же меняется в лице, щурит глаза до тонких линий морщинок в самых уголках. — Та-ак… что с шоколадкой?       — Пойдем, куплю я тебе эту шоколадку, вымогатель.       Минхо жмется подбородком в высокий ворот своей пушистой кофточки и прячет в нем тронутую смущением улыбку. Он знал, что имеет на старшего особое влияние, подмечал это почти с самого дебюта, но приятное тепло все равно разливалось внутри всякий раз, как Чан одаривал его большим вниманием, нежели остальных.       Они бредут вдоль улицы беспечно, наступающая ночь давала насладиться тишиной и меньшим количеством пешеходов. Минхо ступал по бордюру белыми носками своих кед, держал руки расставленными, пытаясь удержать равновесие. Чан о текущей работе рассказывал, пытался шутить, лишь бы услышать мелодичный смех младшего, что бальзамом всегда залечивал душевные раны. Тот прикрывал рот ладошкой, когда заливался хохотом, отворачивался в сторону, а лидеру только и хотелось, что развернуть раскрасневшиеся от прохлады и веселья щечки на себя, да любоваться прекрасной десневой улыбкой до жмурок в больших глазах.       Уже в магазине, шагая между стеллажей, Минхо от Чана ни на шаг не отходит, жмется к чужому боку плечом и разглядывает содержимое полок, в поисках нужной сладости.       — Вот она! — старший хватает одну плитку из ровного ряда, кружит ею перед лицом Ли. — Купим сразу несколько, чтобы ты лишний раз из общаги свою задницу не вытаскивал.       — Да я же аккуратно всегда… не заражусь, не волнуйся.       — Мы не можем рисковать. Даже сейчас рискуем.       Минхо решает не затевать спор, молча берет в руки еще четыре шоколадки. Он должен отвлечь и поднять своему лидеру настроение, только это его целью является.       — Ты сказал, что купишь мне. Так что, чем больше я возьму, тем больше тебе придется потратиться, — младший ехидно усмехается и сгребает в охапку еще пару плиток. — Доставай свою прекрасную карту, папочка.       Чан прыскает со смеху, достает из нагрудного кармана куртки прямоугольный пластик.       — Все, что угодно для моего дьявольского кролика.       Минхо не знает почему, но краснеет, румянец печет скулы и кончики ушей услышанным обращением. Старший небольшую растерянность в чужих глазах хорошо видит, подталкивает за спину к кассе, не давая ступору окончательно поглотить Ли.       Минхо шуршит в воздухе упаковкой, пытаясь добраться до желаемой сладости, и радостно выдыхает, когда это ему удается. Он откусывает прямо от цельной плитки, оставляет идею отламывать шоколад кусочками где-то в обыденности жизни. Чана такое поведение очень забавляет, он младшего за плечо хватает, скрючиваясь от хихиканья пополам. Минхо довольно причмокивает от обволакивающего рот вкуса, чувствует восторг от того, что у него стабильно выходит веселить лидера своими выходками. И так всегда.       — Хочешь? — он тянет изрядно покусанную шоколадку к пухлым губам, недавно освобожденным от маски. Те сразу приоткрываются, прячут за зубами внушительного размера кусок, — Ва-а, если все оплатил, это не значит, что ты имеешь право вот так жадничать, хен!       Чан заходится сильнее прежнего, почти падает на землю от заливистого смеха. Минхо тянет его за шиворот вверх, лицо старшего от импульса останавливается совсем близко, маяча перед глазами крупным планом.       — Ты такая милашка, Лино-я. Спасибо.       Ли ощутимо ведет от влажного дыхания чужого рта, отдающего сладостью шоколада, он отскакивает назад, ужаленный будто, пока дюжая тяга не овладела им до конца.       — Я взял тебя с собой, чтобы ты купил мне вкусняшку, всего-то, — деланно небрежная отмазка, что была для них обоих очевидным вздором, выдыхается в вечерний воздух тихим бормотанием.       — Как скажешь, колючка.

*ﻩ ≈ ❀ ≈ ﻩ*

      Чуть позднее, в общежитии, Минхо продолжает настойчиво цепляться к Чану. Он увязывается за ним в его комнату, отправляет Чанбина погостить в какой-нибудь другой, угрожая за невыполнение приказа испепелить взглядом.       На экране тихо ведут беседу персонажи выбранного аниме, Минхо потягивается, разминая немного затекшую шею, и невзначай подсаживается к старшему ближе прежнего. Чан соприкасание их рук и бедер воспринимает спокойно, тычет в коленку младшего пальцем. Просто так — без причины, лишь бы коснуться. Минхо шлепает по ладони своего хена, кошкой шипит на отвлекающие от просмотра вещи.       — Оно какое-то скучное, тоска смертная, — Чан жалуется, продолжает дразнить Ли крошечными касаниями, поддевая мягкую мочку уха пальцем снова и снова.       — И чем тогда предлагаешь заняться?       Старший опускает взгляд на сбитое у ног одеяло, устало укладывает голову на плечо рядом.       — Я уже… несколько часов в сеть не заходил, — он говорит осторожно, почти шепчет слова в пространство.       Минхо в ответ раздражается, дергает торсом, сбрасывая с себя кудрявую макушку. В глазах напротив снова грусть разливалась, снова свет гас. Он тянет руки к старшему, утягивает его в объятия и шумно выдыхает в ворот хеновой толстовки, когда тот крепко жмет его к себе. Так тепло и спокойно, что прекращать никогда не хочется.       — Я знаю, как сильно ты волнуешься, хен. Знаю, что тебе больно от того, что ты бессилен в этой ситуации. Но не ныряй в это с головой, хен, я с тобой, — слова грели шею, Минхо чувствовал, как его талию стискивают только сильнее. — Тебе нужно отвлечься.       — К-как я могу, Минхо? — Чан не замечает подкравшийся к глотке ком, слезы жгут щеки так быстро, что от собственной слабости хочется завыть. — Там моя семья, семья Ликса. Он все утро проплакал, из комнаты не выходит даже поесть. Блять, там все горит, в-все…       — Хен, — Минхо отстраняется, чувствует, как крепкие ладони нехотя ослабевают хватку, но все еще держат его в кольце рук. — Все будет хорошо, власти эвакуируют всех, кого нужно. Ты ничего не можешь сделать, не кори себя. Тебе очень важно сейчас отвлечься на что-то.       — На что?       Минхо думает лишь мгновение, знает, что всегда работало для лидера лучше всего. Он стирает мокрые дорожки пальцами, пока те совсем не высыхают, обводит ими линии бровей и лепечет в крохотное пространство между ними тихое:       — Пиши, хен. Возьми ноутбук и пиши. Выплесни чувства в музыку.       Чана прошибает осознание того, что Минхо чертовски прав, он смотрит в почти родные глаза и улыбается тому, насколько хорошо те его понимают. Младший видит эту вспышку во взгляде, хочет коснуться ее так сильно, что желание преодолеть не удается. Он склоняется ближе, оставляет жалкие сантиметры позади и припадает к раскрасневшимся от плача хеновым губам своими. Контакт вышибает все мысли о насущных проблемах, бьет покалывающими разрядами все тело. Рот, прижимающийся к Чану, теплый, притягивающий в свой плен непреодолимой гравитацией. Старший сжимает мягкие половинки, пустея разумом, клонит голову вбок, пробираясь к особенно манящей верхней губе. Минхо, ощущая взаимность, выпускает на свободу короткий писк, углубляет живительный поцелуй, вжимая в себя Чана за кудрявый затылок.       Каждый миг, каждое влажное касание вытягивали весь воздух из легких, заставляли через время, в страхе умереть от недостатка кислорода, отстраниться. Младший отрывается с мокрым чмоком, прижимается к чужой щеке тяжелым дыханием. Чан в ответ шумел не меньше, в порыве момента объемные бедра сжимал.       — И что это было? — вопрос старшего повисает в воздухе, заставляет разум Минхо снова поселиться в его голове.       — Это… — младший подбирает слова, ищет себе оправдания, но понимает всю бессмысленность, когда осознает, как правильно ощущалось то, что он сделал. — Для вдохновения.       Чан прикусывает нижнюю губу, которую секундами ранее пленял в тепло своего рта младший, не удерживается и на миг касается красиво выпирающей верхней.       — А вообще, после такого, ты обязан предоставить мне эксклюзивные права на лапание твоей задницы, хен, — Минхо не сдерживается, решает посмешить старшего еще немного.       Чан и правда смеется, сталкиваясь лбами, выводит на выпирающих лопатках круги. Неряшливую сценку хотелось продолжить, он именно так и поступает:       — А мне какая выгода?       — Ну… — Минхо хмурится, напрягая мозг, поджимает губы, чтобы удержаться от хихикания, когда на ум приходит слегка грязная несуразица. — У тебя будут права на мою, возможно даже глубже, чем у меня на твою.       Младший вскакивает с кровати до того, как Чан окончательно осознает смысл последней брошенной фразы, окликает младшего, когда тот уже тянется к ручке двери:       — И как мне это воспринимать?       — М-м… Как приглашение?       Смеясь до глаз, превратившихся в два месяца, Минхо покидает комнату, которая сегодняшним днем запечатлела нечто особенное; нечто, что послужило началом чего-то большого и необъятного.