Поджигатель.

All you have is your fireAnd the place you need to reach Don’t you ever tame your demons But always keep them on the leash.

–Hozier, Arsonist’s lullabye.

      – Арс, не сиди так близко к огню.       Мальчик, не изменившись в лице, чуть отодвинулся от камина. Он молча смотрел на языки пламени и крайне волновал этим занятием окружавших его людей. Точнее сказать, тех людей, которые его заметили. За последний час в комнату около девяти раз зашла только обеспокоенная няня, и на десятый раз не выдержала – окликнула.       – Ты сидишь так уже почти шесть часов.       – И что?       – Просто… – няня приподняла плечи и на шаг отступила к двери, – Ты постоянно подбираешься ближе к огню. Чуть ли не носом туда суешься!..       Она замолчала и замерла, ожидая реакции. Мальчик не отвечал. Его неизменно спокойное выражение лица не позволяло узнать даже, услышал ли он ее. Он поднялся с пола и, не отрывая взгляда от огня, подошел к двери.       – Я держал все под контролем, – и только в этот момент перевел взгляд на няню.       Он попытался обойти ее, но она отошла первая. Все также спокойно он вышел в коридор и скрылся на кухне.       Няня выдохнула. *       Одна спичка – это так мало. Когда прямо перед носом лежит столько ненужного – старые тетради, листы для заметок и прочий потенциальный пепел – становится понятно, что одна спичка – просто ничто, капля в море. Коробок спичек – то есть и спички, и сам коробок – уже лучше. На счету Арса сожженных коробков десять, и это только за последние три дня. «Но все равно, этого – мало».       – Мало, мало, мало, мало, – эхом медленно вторил он своим мыслям, смотря, как горит очередная спичка. Успокаивающее зрелище, лучше любых таблеток. Но слишком незначительное, на его вкус.       Когда спичка погасла, Арс покосился на стопку тетрадей, но в последний момент вспомнил о том, что стол его – деревянный. «Ну и что? – подумал он равнодушно. Мог бы и апатично, да только сожженные спички успели его немного оживить. – Давно от бумажек столы загорались?»       Он вырвал из тетради лист и порвал его на несколько небольших частей. Затем зажег спичку, поднес к ней листок, и он тут же вспыхнул. Арс с неожиданным, но быстро поблекшим восхищением наблюдал, как огонь уничтожает тонкую бумажку. Пепел посыпался на стол, и Арс разжал пальцы, роняя лист – догорать. Чисто символический фокус, чтобы наглядно показать самому себе, что все под контролем.       Стол ожидаемо не загорелся, только пожелтел там, где догорела бумажка.       Что и требовалось доказать.       От кусочка бумаги Арс перешел на целые страницы, стал сжигать по очереди корешки тетрадей, сложенные в толстый квадрат альбомные листы, карандаш.       Внутри него поднималось какое-то чувство – не то забытое, не то и вовсе ни разу еще не испытанное. Это чувство медленно, с каждой новой сожженной вещью, заполняло его. И вот уже Арс – другой. Не флегматичный мальчик, равнодушный ко всему живому и неживому. Теперь он некто восторженный. Арс определил для себя это чувство именно так. Восторг, разливавшийся в нем, подогревал азарт, и вскоре Арсу пришлось пожертвовать кружку в пользу маленького костра.       Эмоции, равнодушно оставленные без внимания – за ненадобностью, проявлять-то их было не к кому – вновь поднимались в нем, но не будоражили. Спокойный азарт, спокойный восторг – вот, что испытывал Арс от сожжения бумажек, исписанных страниц и карандашей в своей кружке. Эти оттенки спокойствия не глушили, они оживляли. Такие чувства испытывает глубоко уравновешенный человек, не страдающий эмоциональными перегибами ни в сторону равнодушия, ни в сторону бешеного буйства. «Оказывается, бывает и так», – подумал Арс и впервые за долгое время улыбнулся.       Кажется, только на такую гамму эмоций он и был способен.       Или нет? *       – У меня есть телевизор.       Арс задумчиво намотал на палец провод от телефонной трубки.       – Удивительно, – искренне сообщил он в ответ.       – Нет, ты не понял, – нетерпеливо протараторил голос в трубке. «Еще бы я понял. Не договорил и молчит, а я догадывайся», – подумал Арс и попытался этим вызвать у себя раздражение, как, бывало, делал, когда был помладше, но получилось скорее равнодушие.       – Старый такой. Не нужен никому. Ну, ты же сам говорил, что хочешь сжечь что-то большое! Вот тебе и большое – больше некуда.       – Есть куда, – упрямо заявил Арс. – Шкаф больше.       – Ну уж нет, шкаф я тебе пожертвовать не могу, а вот телек – легко. Ну?       Арс был не из тех, кто отказался бы что-либо сжечь.       …Телевизор тащили вдвоем.       Арс рулил и указывал, куда поворачивать. Доуказывал он до бетонной платформы, поросшей сорняками, с мусорными баками, скрывшимися от мира за кустами и забором.       Телевизор поставили на бетон, куском железной трубы пробили экран и верхнюю стенку корпуса. Старый, ламповый телевизор – интересно, как он будет гореть?       Арс вытащил из рюкзака бутылку с какой-то жидкостью. Открыл ее, поймал на себе вопросительный взгляд Ривера, приложил палец к губам – «Т-с-с-с» – и плеснул в телевизор немного содержимого бутылки. Ну, как, немного. Достаточно для сжигания среднестатистического авто, но маловато – для Арса. На его вкус.       Горело замечательно. Так замечательно, что от первого огненного всполоха Ривер отскочил, как от чумы. Арс не сдвинулся с места, только покосился на него чуть удивленно, мол, сам же сжигать рвался, чего теперь пугаешься?       Он привык, что все вокруг него огня боятся, но все еще не разделял их страх. Такие зрелища, как горящие вещи, приносили Арсу успокоение, в языках пламени он видел воплощение силы и жизни – не пугающих, а дополняющих, нужных, возрождающих.       Кто-то скажет: вода сильнее. Арс возразит: дело вкуса. Огонь тушит вода, воду сушит ветер, ветер разбивается о камень, и так – по кругу. На все есть управа, так что Арс был уверен: глупо решать, в какой именно стихии силы больше, если нужно-то всего лишь уметь эту силу видеть, ею питаться и использовать ее. Тому, кто на это способен, нет нужды спорить, где именно силу черпать: он может черпать ее где угодно и от чего угодно.       Арс выбрал огонь. Ривер – как показалось Арсу, временно – не выбрал ничего. Временно ли?       «Проверим», – почти равнодушно подумал он. В сущности, кто что выбрал или к какому варианту склоняется – не его дело, а доказывать, и уж тем более навязывать что-то, Арс привычки не имел. Но надо же знать, идти именно с Ривером на сжигание шкафа, или все-таки нет? Огонь он или нечто другое?       Так он думал, когда вдруг приблизился к полыхающему телевизору и сунул руки в огонь. Проверял.       Кажется, Ривер что-то кричал. Арсу было не до того: его захлестнула яркая волна боли, к которой примешивалось что-то новое, непонятное, но шедшее прямо изнутри. Оно вмиг заполнило его, охватило всего – непривычно резко, стремительно, так, как охватывает пламень сухие ветки. Сила. И даже это слово показалось Арсу слишком бледным по сравнению с тем, что он ощущал. «Жизнь» – уже ближе.       От боли с примесью этого чувства у него перехватило дыхание. Почувствовав совсем уж неудержимый восторг, он вдруг понял: все его недавние мысли и рассуждения – всего лишь оправдания. Не хотел он узнавать, с кем сжигать вещи, а с кем нет, не хотел ничего проверять. Он просто хотел попробовать. Сунуть руки, коснуться силы, лишиться контроля и посмотреть, что будет.       Был бетон. Кажется, Арса на него толкнули. Еще были прохладные одуванчиковые листья под ладонями. Ривер снова что-то кричал.       – С ума сошел – руки в огонь?! – вопрошал он. «Здорово перепугался, – отрешенно подумал Арс, выныривая из океана новых эмоций и заставляя себя думать хоть о чем-то кроме осознания того, что вот так и ощущается жизнь. – Вон как руки дрожат».       – У тебя все руки… – не договорил Ривер и с ужасом кивнул куда-то вниз. – Да посмотри же ты!       Арс послушно опустил взгляд на руки. Ну, красные, ну, пузырятся, чего бубнить-то?       На руки полилась вода. Вода тушит огонь, все верно, подумал Арс. Облегчает боль. А еще – позволяет в себе захлебнуться. Сила силе рознь, все верно.       – Спасибо, – спокойно проговорил Арс не своим голосом, как будто все это время не стоял, оцепенев, а орал во все горло. И сам не понял, к кому обратился – к Риверу или все же к воде. Ривер, однако, воспринял это на свой счет. Он ошалело – не отошел еще, бедняга – махнул рукой и рефлекторно метнул куда подальше зажатую в пальцах бутылку из-под воды.       – Что делать будем? – спросил он, тяжело оседая на бетон рядом с Арсом, и в очередной раз одарил его руки красноречивым взглядом. «С ним вещи лучше не сжигать, – подумал вдруг Арс. – Ну ладно. Все мы разные».       – Как, что? – он равнодушно глянул на волдыри, потом поднял голову и вновь уставился на огонь. – Смотреть, как догорает телевизор. *       Придя домой, Арс и не думал заматывать или прятать руки. Больно, он не спорил, но какой смысл перевязывать, затягивать, чтобы боль ушла, мочить ледяной водой, если он и не хотел, чтобы боль уходила?       Так и прошел он до своей комнаты с обгоревшей кожей – мимо родителей, мимо няни. Родители что-то бурно обсуждали. Кажется, лесные пожары и другие глобальные катастрофы. Няня, взвалившая на себя по доброй воле лишние заботы, безуспешно пыталась разжечь камин в гостиной – в последний момент отдергивала руки, и пламя не разгоралось. Арс прошел незамеченным.       Попав в комнату, он нарочно коснулся саднящей ладонью двери – резкая боль снова вспыхнула, ненадолго возвращая Арса к воспоминаниям о жизни.       Он молча сел на кровать, кончиками пальцев достал коробок спичек из кармана и стал отрешенно разглядывать его.       Спички – глоток спокойствия, но Арс понял: от них никогда не добиться того всепоглощающего ощущения силы, которое испытал он этим утром. С огнем, как раз и навсегда запомнил он, необходимо контактировать. А огонь спички, как и огонь свечи, гаснет от прикосновения. В него рук не сунешь.       – Арс, что с твоими руками?       А он и не заметил, как она вошла.       Няня, которая мученица – и прибирать, и время от времени нянчить (без чего уже можно было бы и обойтись), и раздувать огонь в камине, видеть все сразу и ничего в итоге – стояла, вытянув руки по швам, и с ужасом смотрела то на Арса, то на обгоревшие ладони. «Еще одна, – устало подумал Арс. – Было удобнее, когда меня не замечали».       Частичная доброта и частичное внимание перестали иметь для него значение еще в раннем детстве, потому что приходящее равнодушие, кажется, было у них семейным недугом – впрочем, или достоянием, тут смотря с какой стороны смотреть. Сначала ему нравилось, что время от времени о нем вспоминают, а потом он понял, что может обходиться и сам. И с тех пор ни разу об этом не пожалел.       – А что, не видно? – пережитое столкновение с силой всколыхнуло в Арсе непривычные эмоции, а ощущение саднящих рук позволило, наконец, вызвать в себе раздражение. Еще утром у него не выходило, а теперь – пожалуйста. Он поднял руки и продемонстрировал их няне. Она испуганно охнула и неуверенно подошла ближе.       – Опять огонь! – как будто все беды от него. И выжженные леса, и пузырящаяся кожа. – Это когда-нибудь кончится?..       – Нет, – флегматично заверил няню Арс. И замолчал. Зачем им что-то доказывать?       На носу и щеках у него стали медленно проступать веснушки. *       Кружка закоптилась так, что уже не отмыть – только соскоблить копоть ножом. Некоторое время Арс не выходил на улицу. Растягивал удовольствие, тихо сжигая в кружке костры всякой мелочи, и старался не привлекать к себе внимание. Что-что, а держать свои желания в узде он умел.       Да и руки его функционировали, честно говоря, неохотно. Иной раз даже чиркнуть спичкой было проблематично. Одно дело – оживлять себя прикосновением саднящих ладоней к чему-то, и совсем другое – пытаться использовать эти же самые ладони по назначению. Позже боль притупилась – или Арс просто привык, уже и не понять.       К тому времени, как Арс решил, что пора, в коробке под кроватью накопился разнообразный потенциальный пепел: давно прочитанные и забытые детские книги, тетради, целый букет карандашей и сухая трава с улицы.       Арс упаковал коробку в пакеты, подцепил на ходу рюкзак у двери и выскользнул из комнаты. А там – и из квартиры.       Спокойно идти до мусорных баков, где они с Ривером жгли телевизор, ему не давало тревожное ощущение. Нечто, схожее с дурным предчувствием, только почти осязаемое. Как будто кто-то упорно смотрел ему в спину.       Арс несколько раз обернулся, остановился и огляделся, но никого не заметил. Подумал было, что совесть мучит за грядущий костер, но и это было не то. Он отчетливо чувствовал на себе взгляд и никак не мог расслабиться, подумать о чем-то другом, отвлечься. Он уже забыл, когда в последний раз ощущал этот тревожный настырный холодок внутри.       Сжав губы, Арс продолжил идти. Решил, что дойдет все же до этой злосчастной свалки, и будь что будет – окажется это беспричинной тревогой или покажется-таки тот, чей взгляд Арс уже долго ощущал на себе.       На ходу он зажег спичку – верное средство успокоения. Было. Сейчас огонь не то, что не помог успокоиться – он добавил к прелестному коктейлю ощущений еще и темное, даже агрессивное раздражение.       Но вот, наконец, оно – бетонная платформа, одуванчики, мусорные баки. Арс снова нервно обернулся, и снова – никого. Но, впрочем, взгляд тоже, кажется, исчез. Арс раздраженно вздохнул, кидая рюкзак на бетон. Сейчас бы еще пнуть что-нибудь, да действие спички почти кончилось.       «Ну, ничего. Разожгу костер – и даже пинать ничего не придется».       Распаковывал коробку он с предвкушением. Не торопился и размышлял, убирая по очереди пакет за пакетом, поливая все жидкостью из бутылки: как оно будет гореть? раздвоятся ли карандаши, как это было, когда он пробовал жечь их дома? как быстро сгорит вместе с вещами сама коробка?       Но все это было, конечно, лишь отвлечением от самого главного. Он предвкушал, как увидит чистый огонь, почувствует в том, как быстро он укрывает собой и поглощает вещи, огромную силу, как протянет руки...       «Да что ж такое!»       Арс резко развернулся – аж в глазах потемнело с непривычки.       Около дальнего мусорного бака стояла няня. Няня-мученица – и прибирать, и время от времени нянчить, и раздувать огонь в камине, и заботливо пасти подопечных, как особо опасных дошкольников, тогда, когда уже не надо. Везде успевает, кудесница!       – Ты здéсь вещи сжигаешь, да? – негромко спросила она, сжимая подол юбки в пальцах. «Почему она постоянно боится?» – думал Арс, стараясь сложить на своем лице менее злую и разочарованную гримасу.       – А ты всегда преследуешь тех, про кого хочешь что-то узнать? – получилось немного более агрессивно, чем планировалось, но ничего, Арсу даже понравилось.       – Я понимаю, что это... излишняя мера, – няня на шаг отступила. – Но ты переходишь границы! Что, если от костра займется твоя одежда? Или ты снова... – она запнулась и замолчала, не без колебаний покосилась на его руки.       Арс молчал. Видел, что няне от этого не по себе, и продолжал молчать. Он знал, что единственное, что важно, находится позади него. Кинь спичку – и не будет ничего, кроме огня, живой, чистой стихии. Но будут снова вопли страха, попытки вразумить, и, самое главное – это будет бесконечно. Даже если он остановится сейчас, все равно всю ближайшую вечность его не оставят в покое. Придется ждать, прятаться, жечь по спичке в день и находить способы незаметно их утилизировать, шарахаться от каждого хлопка двери – а ну как вошли в квартиру и идут проверять! О погружении в жизнь можно и не мечтать. Такой ритм жизни сулит погружение только в паранойю.       Ужасно.       Мысли о том, во что превратится единственное занятие, пробуждавшее в Арсе сильные эмоции, приносили боль. Он понимал, что стихия не терпит компромиссов. Ею либо живут – хотя бы раз в несколько дней, но полноценно, – либо не живут вообще. Огонь либо горит, либо затухает. Среднего не дано.       «Ну и к черту тогда. Не в том я мире и не то я существо, чтобы быть вот так, по-настоящему, сильным. Раскатал губу».       Арс моргнул и поднял на няню осмысленный взгляд. Та напряженно молчала, всматривалась в его лицо и, видимо, размышляла, куда лучше побежать – держать его, или домой, от него подальше.       Когда он развернулся, зажег спичку и кинул ее в коробку, няня осталась стоять. Арс тоже стоял, и огонь, казалось, сам стал тянуться к нему. Он чувствовал, как веснушки жгли переносицу, а локти и кисти слегка чесались. Огонь полыхал, стремительно расползался по коробке. Затрещали карандаши и трава, и огонь снова рванулся вверх. Не в силах сдерживать себя, Арс улыбнулся. Обернулся к няне – и улыбнулся шире. Огонь плясал и в его глазах.       Няня в оцепенении смотрела на него.       – Ты такой... другой.       – Я просто живой. *       Стихия, желания, да даже какие-либо эмоции – все это не может жить, если постоянно это подавлять. То же самое касается и силы с жизнью. Фактически она продолжается – но только человеческая, только люди могут существовать в виде одной только физической оболочки, стихия себя этим не обременяет. Но это все – фактически. Можно даже внушить себе, что этого достаточно. А можно не внушать. Арс решил, хоть и не сразу, что последний вариант ему больше по душе.       Чтобы прийти к этому, пришлось невольно сравнить друг с другом оба состояния – полноценную жизнь и состояние заскучавшего в могиле и решившего прогуляться трупа – и выбрать какое-то одно.       Состояние, в которое неосознанно ввел себя Арс, нельзя было назвать нормальным – даже несмотря на то, насколько это понятие относительно. Он смутно ощущал появившуюся разницу между собой и другими людьми. Сначала он даже не понял, в чем именно отличие. Вот он проснулся. Остальные же тоже просыпаются? В основном. Вот посидел на кровати, пустым ото сна взглядом сверля дырку в стене. Вот встал и пошел умываться. Все как у всех. Вот зажег….       Нет, не зажег. Нельзя.       До выхода в школу – все как у всех. А потом всегда начинаются едва различимые нюансы.       Были у Арса знакомые – друзьями не назовешь, слишком далеки, а для приятелей они слишком мало говорили ни о чем. Среди этих знакомых был и Ривер, который после эпизода с телевизором с ним сближаться не стремился. Арс, впрочем, и сам не поспособствовал этому ни разу.       – Твои руки! – воскликнул Ривер как-то раз, проходя мимо. Потом, поймав на себе вопросительный взгляд, пояснил: – Зажили.       «И правда, удивительно. Руки способны заживать», – подумал Арс, но вслух ничего не сказал, только кивнул. Он уже решил, что желания легче подавлять, если молчать о том, чего хочешь. Но Ривер оказался проницательным, или, по крайней мере, приобрел новую привычку вдобавок к постоянному недоговариванию фраз – привычку выдавать информацию по кусочкам, с длительными паузами. Чтобы собеседник, видимо, подготовился к тому, что он дальше выдаст.       – В смысле, полностью. Ты посмотри, даже шрамов не осталось! А ведь ты знатно поджарился тогда!       Арс опустил взгляд на руки и слегка приподнял брови. Ему как-то не приходило в голову, что у ожогов принято уступать место шрамам. А руки действительно были чистые, бледные, почти бесцветные, как и всегда, только шелушились немного в районе локтей и кистей. Арсу впору было бурно удивиться, но приподнятые брови – максимум того, что он смог из себя выдавить.       Арс посмотрел на Ривера. Он ожидал ответа, а Арс не мог – не хотел, не стал бы – предоставлять ему что-то, что сделало бы диалог не односторонним.       – Не знаю, почему так, – наконец сказал он и пожал плечами, а потом отрешенно посмотрел в сторону, намекая, что дальше разговаривать он не будет.       – Ты всегда такой апатичный, – Ривер в это время решил по-своему. Арс видел боковым зрением, как он подпер щеку ладонью. – У тебя, часом, не депрессия?       – Да нет, с чего бы, – машинально ответил Арс, все также смотря в сторону. Застучал пальцами по парте, за которой сидел.       «Не обращай внимание».       – Просто я прочитал как-то, – Ривер продолжал игнорировать то, что его тоже игнорируют, и Арсу стало не по себе. Такими темпами он никогда не отстанет. А предпринимать Арс ничего не спешил – предпринять значило отпустить себя. Сделать это было уже не так просто, как раньше, но одинаково нежелательно. – Что апатия всегда с депрессией в комплекте идет.       Арс пожал плечами и почесал нос – там с недавних пор стали бледнеть веснушки. А потом он вдруг понял – вот она, разница.       Апатия, вынужденная моральная слабость, угасание внутренней жизни – вот его нынешние спутники, а вместе с тем и отличия, неизменно сопровождающие его на пути к тому, чтобы быть задавленным самой человеческой сутью. Та же участь в свое время постигла и его эмоции.       «Ну, сам виноват».       Открытие не вызвало у Арса никаких особенных чувств. Все, что он сделал – внутренне пожал плечами и сцарапнул с носа отшелушившуюся кожу. А Ривер все же отошел, и, кажется, даже попрощался. Арс не заметил. У него почти получилось абстрагироваться.       «А ведь сильные себя так не ведут». *       «Нос облез».       Арс стоял около зеркала и, чуть приподняв брови, колупал нос. За несколько месяцев он от легкого шелушения дошел до состояния полноценно обгоревшего на солнце носа заядлого пляжника. То же самое было с плечами, руками от локтя до кисти и, как ни странно, с волосами. Складывалось впечатление, что Арс провел безвылазно несколько дней под палящим солнцем. Волосы выгорели и были жесткими, сухими. А веснушки – это нечто отдельное.       Ранее побледневшие и редкие, они вдруг рассыпались мелкими и крупными точками по всему носу, щекам и плечам. Сколько Арс себя помнил, всегда ходил почти без веснушек – период, когда веснушки были, он окрестил «табу» – почти без родинок и совсем без родимых пятен. А тут вот. Получите, распишитесь. И когда только успели?       Нос и плечи саднили от касаний рук и одежды, и Арс невольно и, конечно, подспудно, внутренне, этому радовался – так могла болеть кожа только от прикосновения огня. А не чувствовать его, быть слабым – все это ему ужасно надоело.       «Не думай об этом», – одернул себя Арс.       Только вот откуда бы этому прикосновению взяться? Опасная мысль снова возникла в голове: снаружи оно взялось, или, может, изнутри?       …Этим вечером – спустя полгода после совершеннолетия – Арс впервые за долгое время взял в руки спички. Почувствовал боль обгоревшей кожи, перебрал выгоревшие волосы по прядям, и после этого понял, отпустив все опасные мысли на волю, что огню, как самой жадной стихии, нужно питаться.       Теперь, когда Арс это знал, уже ничто ему не препятствовало – потому что не имело смысла, раз уж стихия сама забирала свое.       Он долго смотрел на спички, а в голове раздавались произнесенные им когда-то давно слова: «Мало, мало, мало, мало». Но для Арса и его внутренней стихии и этого было достаточно – они научились держаться.       Первая спичка – и кожу на облезшем носу, щеках и плечах с новой силой обожгли веснушки. *       Арс ушел из дома ночью. Тихо, без скандалов, обширного багажа и сожалений. Равнодушно оставил позади тех, от кого и перенял в свое время это равнодушие по наследству.       «Я человек, – думал Арс. – Не очень-то много я могу. Только творить скучную или безрассудную хрень и в конечном итоге рассыпаться пеплом от соприкосновения с временем. Или с любой другой силой. Весь я осыплюсь, или что-то останется?»       Смотря как жить и с какими мыслями умирать. В мыслях – подспудная цель.       Да, он всего лишь человек. Он не может взметнуться порывом ветра, раствориться в пламени и слиться с ним в одну неудержимую, бесконтрольную стихию. Он вообще не очень-то много может. Злоупотребление силой ранит его и ломает, рвет хрупкую оболочку. Что разрушается при соприкосновении с силой и жизнью, то мешает слиться с ней, прочувствовать ее, стать ею – ярким сгустком чистой жизни. Что разрушается при соприкосновении с силой и жизнью, то должно быть уничтожено.       Арс как будто всегда – или, по крайней мере, уже давно – знал, что так будет. Говорил себе, что копит на учебу. Теперь же он стоял посреди снятой на скопленные деньги квартиры. Рядом – немного вещей, обязательных, потому что они принадлежали только ему, Арсу. Потенциальный пепел.       Арс достал бутылку из рюкзака и сразу бросил его к остальным вещам. Облил содержимым бутылки все, на что только хватило: вещи, мебель, стены, немного полил вокруг.       И чиркнул спичкой.       Теперь он смотрел, как разгорался костер. Теперь вся его прошлая жизнь – пепел. И скоро он сам станет пеплом, вернее, не он, а его тело, не вмещающее в себя силу и настоящую, концентрированную жизнь, разрушающееся от одного их касания. А также обратится в пепел его сознание, прижимавшее Арса к земле грузом воспоминаний, ненужных, в сущности, обязательств, опыта и даже собственного имени.       Весь его путь сгорит.       «Ну и славно», – подумал Арс и упал спиной в костер, широко раскинув руки.       Огонь принял его.       Да, его кожа накаляется, лопается, слезает, конечности сводит судорогой. Да, ему больно, но эта боль – стоящая. Предвещающая истинную жизнь и силу, которая недоступна человеку.       Боль притупляется, исчезает, как исчезает и сознание. И это – уже не Арс.       Это – разбуженная и освобожденная стихия, только что вырвавшаяся из окна языками пламени.