mist

      

***

             Утро Джихё встречает с первыми пасмурными лучами, что просачивались в окунутую темнотой комнату через панорамные окна. Поёжившись под одеялом от непривычно низкой температуры комнаты, девушка понимает, что проснулась она совершенно одна — вторая часть кровати была пуста, из-за чего лёгкий холодок добирал до костей, соблазном заставляя остаться под греющим одеялом на чуть подольше. Панорамное окно было слегка приоткрыто. Рассеянные глаза, сфокусировавшись на настенных часах, мигом обретают ясность, в ужасе распахиваясь шире. Часовая стрелка приближалась к семи утра. Паника медленно подступает к горлу. Рывком поднимаясь с кровати, Пак в спешке начинает собираться, проклиная себя и внезапную усталость, нашедшую на неё. Её учили вовсе не такому, а она поступает совершенно наоборот, просыпаясь позже своего супруга и не встречая его за завтраком. В какой-то момент заложенная ещё с детства система даёт сбой, и девушка перестаёт давать отчёта своим действиям, судорожно умываясь и дрожа всем телом. Горячие слёзы текут по щекам вместе с водой, пока она не собирает всю влагу с лица махровым полотенцем, пытаясь хоть каким-нибудь образом прийти в себя и успокоиться.       В спешке спускаясь на первый этаж особняка, Джихё встречает одну из служанок, что неторопливо поднималась наверх. Заметив её, горничная остановилась, с улыбкой приветствуя хозяйку дома. — Доброе утро, госпожа. — Доброе утро, — слегка осипшим голосом ответила Пак. — Я хотела вам помочь с утра, прошу прощения, — огорчённо сказала она. — Это наша обязанность, госпожа, — ласково ответила женщина зрелого возраста. — К тому же, вы вчера сильно устали, господин Ли просил вас не тревожить.       Джихё тут же подняла удивлённый взгляд на горничную. Лёгкий румянец появился на её бледных щеках. В её голове никак не укладывалось, как и по какой причине её супруг позволил ей хорошенько отдохнуть и выспаться, потому что в старом особняке ни что не могло стать причиной подобных поблажек. Заметно расслабившись после слов прислуги, девушка продолжила свой путь. Но это облегчение было мимолётным. Стоило ей увидеть высокую белую дверь в столовую, где, скорее всего, уже находился и сам Ли, как сердце вновь заколотилось в груди. Мимо русоволосой пробегает молоденькая девушка в униформе с подносом в руках, перед этим поклонившись новой хозяйке дома, а после скрылась за высокой белой дверью, что была открыта нараспашку. Выглянув из-за двери, взору Джихё открылся просторный зал, посередине которого стоял вытянутый овальной формы белоснежный стол с такими же стульями с резными узорами. Панорамные окна открывали прекрасный вид на сад, в котором уже вовсю щебетали птички и работали садовники. Вспомнив, где она находится, Пак скрывается за дверью и причёсывает распущенные волосы, и оглядывает свой внешний вид, раздумывая о том, будет ли её образ уместен в новом особняке. После короткого стука девушка проходит в светлое помещение и подходит к обеденному столу, во главе которого сидел Минхо. Тот лишь взглянул на неё исподлобья, позже вернувшись в своим делам. — Доброе утро, — прочистив горло, хрипло произнесла Джихё, нервно теребя кольцо на пальце. Собственный голос отчего-то прозвучал гораздо тише, чем следовало, что немного расстроило Пак. Нервозность вновь наступало на горло. Спустя несколько минут, Ли поднял свой непонимающий взгляд на девушку, лишь вскинув бровью. — Доброе, — босом ответил он, расправив плечи. — Почему ты всё ещё стоишь?       И одного этого вопроса хватило, чтобы Пак немедленно стушевалась, не зная куда себя деть. Она молча присаживается по левую руку брюнета, где уже были расставлены приборы для второй персоны. В её доме не разрешалось садиться за стол, пока глава семейства находился за столом, поэтому русоволосая по старой привычке не торопилась приниматься за трапезу, думая, хотя, больше предполагая, что и здесь сохраняются те же порядки. Сесть за общий стол ни Джихё, ни её матери Наби не приходилось, и сейчас всё казалось ей чем-то диким.       Джихё медленно присаживается за стол, чувствуя сковонность и страх во всем теле. Каждая струнка души натянулась до предела в данный момент и готовы были разорваться сейчас же, рассыпавшись руинами под ногами своего супруга, что немедленно подметут прислуги и выкинут в мусор, не позволив её праху развеяться по ветру свободы.       Неужели ему не понравилось её поведение?       Как ей лучше поступить? Извиниться или сделать вид, будто ничего и не было? А если он первым решит затронуть тему произошедшего? — Ты — Госпожа в этом доме, — бросив короткий пристальный взгляд, сказал Ли, продолжая свою трапезу. — и не должна стоять наравне с прислугой. Всё ясно? — Да, — просипела она, быстро кивнув головой и приподая губами к наполненному водой хрусталю.       «Ты наивная дурочка, Пак Джихё. Это другой дом, уже свой, супружеский, не родительский; здесь свои правила, свои традиции и ты должна вести себя соответственно, чтобы лишний раз не огорчать и не докучать», — корит себя девушка, принимаясь за завтрак, хотя аппетита вовсе и не было. — Принесите Госпоже Пак мой планшет. Пусть ознакомится с подобранными комплектами, — Минхо переводит внимательный взгляд кошачьих глаз на супругу и обращается к ней: мне не понравился твой комплект белья и я подобрал все на свой вкус. Это будет подарком перед свадьбой. — и ни один лишний намек на эмоции не промелькнул на его непроницаемом лице, полностью втаптывая Джихё в мраморный кафель под ногами. Это же все абсурд, правда? — Хорошо, — вновь соглашается она, не в силах увести глаз от его острого взгляда. Черти пляшут на дне его омут, разжигают огонь и бросают в это пламя её саму, сжигая до тла.       Он же хороший, мам?       Не будет же больно, мам?       Пак молча отворачивается, наматывая цепи на собственные страхи и заключая их в самый дальний уголок разума. Страх должен отступить, он её супруг. Он не может причинить вреда.       Но отец смог. — В полдень должны приехать из салона, — вновь взмахивает косой над её головой. — для примерки платьев. Позови кого-нибудь, — словно делая одолжение.       «Когда же он перестанет давить?»       И словно прочитав её мысли, Ли молча поднимается с места, мягко ототдвигая свой стул без скрежета. Вытирает уголки губ хлопковым полотенцем и глухо кидает предмет в своих руках на стол. Медленно подходит к ней, становясь за её спиной, и сухо целует в макушку, — Будь готова к завтрашнему вечеру. На благотворительном бале семьи Ли объявят о нашей помолвке.       

***

             Приезд консультантов из салона на улице Апгуджон, самого закрытого и дорогого в Сеуле, был обставлен с той же бесшумной, отточенной эффективностью, что и всё в этом ледяном особняке. Команда из трёх человек в безукоризненно белых, стерильных перчатках развернула свой импровизированный салон в её будущей гардеробной — комнате, размером с её старую спальню в родительском доме, с гигантскими трюмо в позолоченных рамах и матовыми хрустальными бра, свет от которых был приглушённым, сиротским, не режущим глаза, но и не дарующим утешения.       Джихё стояла посередине на мягком ковре, ворс которого тонул под её босыми ногами, словно зыбучий песок. Она ощущала себя голым, хрупким деревцем посреди урагана, каждую секунду готовая сломаться под напором чужой воли. Вокруг сновали горничные, беззвучные тени в строгих чёрно-белых униформах, перемещающие вешалки с платьями. Каждое из них было упаковано в индивидуальный матово-шёлковый чехол, и они висели на хромированной перекладине, ожидающие своего часа. Воздух в комнате густел, становился тяжёлым и сладким от смешения запахов дорогой ткани, кожи новых коробок и едва уловимого, холодного, терпкого аромата — его аромата, сандала и чего-то металлического, который, казалось, пропитал самые стены, даже воздух, которым она дышала, становясь частью её собственного дыхания.       Главная консультант, женщина с лицом-маской безупречной, отточенной учтивости и глазами цвета старого асфальта, видевшими слишком много таких же запуганных, бледных невест в позолоченных клетках, бесшумно скользнула к ней. — Господин Ли предоставил нам пожелания относительно вашего образа, госпожа Пак, — её голос был шелковистым, почти беззвучным, идеально отшлифованным инструментом. — Мы привезли несколько вариантов, которые, уверена, полностью соответствуют его видению.       Его видению.       Слова отскакивали от её сознания, как горох от мраморной стены, не оставляя следа. У неё не было видения. У неё было лишь смутное, наивное, детское представление о том, каким должно быть платье для бала, почерпнутое из потрёпанных романов, которые она тайком читала при свете ночника, прячась под одеялом. Но это был не её бал. Это была его презентация. Его новая, выгодно приобретённая вещь, которую следовало должным образом упаковать и представить свесткому обществу.       Первое платье было массивным, невероятно тяжёлым, из итальянской парчи цвета пожелтевшей слоновой кости, с высоким, давящим на горло воротником-стойкой и длинными, закрывающими кисти рукавами, расшитые мельчайшим, тусклым речным жемчугом. Оно немо кричало о древности рода, о деньгах, о статусе. Оно подавляло своим весом и молчаливой повелительностью. В нём она чувствовала себя экспонатом в музее, забальзамированной мумией под стеклом.       Второе — струящееся, воздушное, из нескольких слоёв французского газа и шифона нежно-дымчатого, почти прозрачного перламутрового оттенка, с открытыми, беззащитными плечами и глубоким, рискованным вырезом на спине, открывающим позвонки. В нём она чувствовала себя уязвимой, обнажённой, бабочкой, приколотой к бархату.       Она молча, как манекен, вертелась перед огромным, безжалостным зеркалом, позволяя женщинам закалывать ткань на её спине холодными булавками, подбирать пояс, меняя лодочки на высокие, неудобные каблуки. Каждое движение было механическим, лишённым воли. Взгляд скользил по своему отражению, но не видел себя. Видел лишь куклу, которую наряжают к выходу на сцену, за которой следят из темноты зрительного зала. — Возможно, это, госпожа? — консультант представила третье платье, сняв с него чехол.       И в комнате всё замерло. Даже воздух, казалось, перестал двигаться.       Это было платье из плотного итальянского бархата глубокого тёмно-синего цвета; цвета предгрозового полуночного неба, в которое вот-вот ударит первая молния. Никаких страз и вычурной вышивки, никаких намёков на легкомыслие. Только идеальный, безупречный крой, подчёркивающий линию талии и бёдер, и глубокий, дерзкий V-образный вырез сзади, доходящий почти до самой поясницы, обнажающий холст идеально бледной кожи. Оно было строгим, почти суровым в своей лаконичности, но в этой строгости таилась дикая, первозданная, хищная сила. Оно не кричало о богатстве и не шептало о соблазне. Оно молча, но неумолимо заявляло. Владело пространством.       Это было его платье. Безошибочно, она чувствовала это. Оно дышало его характером — холодным, неумолимым, бескомпромиссным, лишённым лишних эмоций. Оно было его манифестом. — Примерьте, — прозвучал с порога его голос, низкий и ровный, без приказа, но и без возможности отказа.       Пак не слышала, как он вошёл. Минхо просто материализовался в дверном проёме, прислонившись плечом к позолоченному косяку и скрестив на груди руки. Его взгляд, тяжёлый и изучающий, скальпелем скользнул по ней, заставив каждый сантиметр кожи покрыться ледяными мурашками.       Джихё, не в силах ослушаться, молча, как сомнамбула, последовала в глубь гардеробной за помощью служанок. Бархат на ощупь был холодным, почти ледяным, но, прикоснувшись к коже, будто оживал, медленно согреваясь от краденого тепла её тела. Платье село идеально, каждая складка, каждый шов лежали так, будто его шили на неё скульптор, знающий каждую линию её тела.       Русоволосая вышла к нему, не поднимая глаз, чувствуя, как мягкий бархат обволакивает её, сковывает, становясь второй кожей, панцирем. В зеркале отражалась незнакомая ей девушка — бледная, с слишком большими, тёмными от испуга глазами, в платье цвета грозовой тучи. Красивая. Пугающая. Чужая. И от этого зрелища перехватывало дух.       Минхо медленно, почти лениво, подошёл сзади, его шаги были неслышны на мягком ковре. Его длинные пальцы, холодные, несмотря на тепло в комнате, скользнули по оголённой коже её спины от самого затылка вниз, к основанию позвоночника, и она вздрогнула всем телом, закусив внутреннюю сторону щеки до боли. Ли остановился у самого края разреза: его прикосновение было одновременно обладающим и изучающим, словно он осматривал новую иномарку в своей коллекции. — Вот это, — произнёс он тихо, почти лаконично, и его голос прозвучал как приговор, печать, поставленная на документе. Его глаза в зеркале поймали её взгляд, не позволяя отвести. В их омутной, непроницаемой глубине мелькнуло что-то тёмное, первобытное, удовлетворённое. — Оставьте нас.       Консультанты и горничные бесшумно, как по команде, испарились, оставив их одних в зеркальной ловушке огромной, пустой гардеробной.       Минхо не спешил убирать руку. Его пальцы лежали на её спине, как клеймо, обжигающее холодом. — Завтра все увидят, кто ты, — его губы едва шевельнулись. Слова, обволакивающие и ядовитые, были обращены к её отражению, а не к ней самой. — Моя жена. Моё имя. Оно будет кричать об этом беззвучно.       Он наклонился чуть ближе, и его дыхание, прохладное, коснулось её уха, заставив сжаться всё внутри, превратиться в один сплошной, болезненный комок страха.       Его уход был так же бесшумен, как и появление. Дверь не скрипнула. Он просто растворился в пространстве особняка. Она осталась стоять одна посреди огромной комнаты. Медленно, словно сквозь толщу мутной, ледяной воды, она подняла руку и кончиками пальцев коснулась бархата на груди. Ткань была грубой и в то же время удивительно мягкой. Сердце под ней билось бешено, судорожно, пытаясь вырваться наперекор своей судьбе.       Отец смог. А он? Он был хуже. Он не ломал грубой силой. Он ломал тишиной. Взглядом. Прикосновением. Он заставлял её самой надеть эти цепи, самую красивую и самую прочную, и назвать их доспехами.       Горячие, предательские и ненавистные слёзы выступили на глазах, застилая роскошь гардеробной дрожащим маревом, но она сжала губы в белую узкую полоску, не позволяя им упасть. Они остались стоять в её глазах, сверкая в отражении вместе с девушкой в платье цвета ночной грозы, которая смотрела на неё с немым укором и жалостью. Джихё должна быть сильной. Ради себя. Ради матери.