Disrizzpect

      Узкая полоска земли над самым обрывом.       Там, где любил ходить Кенши ради успокоения, было слышно, как ветер взбивает воду. С грохотом разбивались о камни белопенные валы. Ветер с шорохом играл с его волосами, забирался под ткань нижнего кимоно, и он делал глубокий вдох. Ни лодок, ни кораблей — там, внизу. Кенши гулял в деревянных сандалиях на босу ногу, уверенно балансируя на камне. Делал выдох. В последнее время не происходило ничего особенного. Жизнь не удивляла. То ли разучилась удивлять, то ли это Кенши так закалился. Он любил, когда дни были стабильны, когда старый отец, расширяя собственные традиционные границы, курил американские самокрутки, и когда лук хорошо ложился в ладонь. Сначала не происходило ничего. Потом — ещё раз ни-че-го.       — Хвала Будде, — буркнул под нос Кенши, разворачиваясь.       Он любил, когда спокойно. Когда ничего-ничего.       — Отчитался перед морем, — он собрал волосы на затылке в короткий хвостик, подвязав красной атласной лентой, — теперь можно и перед отцом…       Двадцать лет жизни пролетело быстрее стрелы, выпущенной из высокого юми-лука с этим грандиозным вытягом. Пятьдесят пять метров в секунду и — тук! Со свистом, с глухим с звуков удара о натянутое яблочко. Кенши был одним из самых предсказуемых людей в мире, но в этом и было его преимущество, не так ли? Он, вышколенный японским домом человек Востока, только и занимался тем, что ходил, как по дрессировке, на важные встречи с дамами, которые ещё носили вычурные чёрные зачёсы на головах, тренировался тому-этому, налаживал дела, для коих лысеющей отец был слишком стар и, пожалуй, больше ничего примечательного он не делал.       «Друзья?.. — понадеешься ты. — Что по друзьям?». Ах, вы про тех учёных придурков в шёлковых юката? Дружба — это не когда ты контролируешь каждое слово, соскакивающее с зубов. Кенши всё ждал, ждал, когда же уже можно будет просто взять и выпустить. Чтобы слово, точно его длиннющая стрела, слетело без задней мысли и нанесло такому же уроду как он травму. Но, как видите, такого человека у него не было. Кенши Такахаши — сёгун, если мы говорим о фильтрации базара на иероглифах и выстраивании тактического общения. Он всю свою осознанную жизнь контролировал всё, что говорил, писал, думал. Не обдумываешь речь — идёшь молиться Всевышнему, что твой собеседник не настучит о твоих манерах своему деловому папаше. Их кимоно всегда расшито золотом. От дам в его кругу всегда пахнет натуральным шампунем или ритуальными благовониями, потому что родственники мрут за честь, как мухи. А родственников всегда много. Они же… красные муравьи.       — Муравьи, — выцедил Кенши вслух.       Море за гранью обрыва, тонущее в горизонте, было пока что его единственным другом. Оно не осуждало Такахаши за внутреннюю злость ко всему миру, ибо не умело говорить. А если бы умело, Восток бы сдох в шторме. Вот так вот. Ха-ха. Смейтесь.       Кенши Такахаши — существо, сотканное из традиций, любви к спокойствию и какой-то странной неприязни к человечеству. Или к обществу? Нет, всё-таки к человечеству. Иногда прямо-таки хотелось взять и сказать: «Все тупые. Один я умный».       Кенши вернулся к девяти вечера, кратко отчитался перед отцом о дне, лёг на футон, натянул какебутон до самого подбородка и замер, прислушавшись к тишине. Бамбуковые стены молчали. Мама, на удивление, не пила травяной чай и не заговаривала отцу зубы своими достижениями в каллиграфии. Никто не говорил сегодня о высоком. Как хорошо. Можно и заснуть пораньше.       — Ты бы хоть волосы распустил. От хвоста залом останется, — послышалось сверху.       Такахаши лениво приоткрыл один глаз. Племянник. Такеда.       Шустрый пацан с хитрым прищуром и доброй улыбкой на щеках. Закатав на «голом кимоно» длинные закруглённые рукава, он присел на корточки перед молодым дядей, пристукнув сандалиями.       — Ты пойдёшь завтра на ярмарку? — спросил он шёпотом, а канареечно-жёлтые бамбуковые стены подслушивали. — Западные купцы приедут завтра сбыть всякий хлам. Как по мне, звучит интригующе. Я бы купил себе чапсы, чтобы более не влипать в противные липучки, — с секунды две он помолчал. — О, а ещё я бы попробовал их перец; говорят, он острый… И фирменную кукурузу. И поглядел бы на их железные монетки…       Понятно.       Кенши принял сидячее положение, потирая заднюю часть шеи ладонью.       — Чапсы? Перец? Кукурузу? — он, усмехаясь, покачал головой. — Говоришь так, словно мы простой народ, своими руками сажающий рис, а не хозяева урожайных полей, которым, Такеда, зазорно мечтать о кукурузе, обваленной чёрт знает в чём.       — Между прочим, их ковбои знают толк в еде, — сважничал Такеда. — Не у одних людей Востока неплохие урожаи. Они нам — индустриализацию, мы им…       — Шёлк? — закатил глаза Кенши. — Тесто из риса? Бамбуковые палочки?       — Твой отец попросил разведать обстановку завтра.       — Так и знал, что те американские самокрутки были не к добру. Как закурил их табак, так сразу. Пфф, разведка…       — Кенши, ну что ты, как старый дед? — Такеда обхватил собственные тонкие щиколотки, заставив ткань кинагаси прилечь плотнее к коже. — Самому-то не надоело? Каждый день одно и то же. Если не идёшь на чаепитие с отбеленной до состояния фарфора женщиной, значит, идёшь к обрыву. И почему-то не прыгаешь с него!       — Ха. В следующий раз точно прыгну. Вот увидишь.       — Давай-давай, открывай границы. Ну что ты как этот…       — Как кто? — выгнул бровь Кенши.       — Ну… Пьёшь чаи, играешь с ними в сёги и глупые игры. Как…       — Как гейша?       — Как истинный самурай, указывающий юнцу путь своей опытной катаной.       — Как гей?       — Фу-фу-фу, ну и юморок, Такахаши-сан!       Такеда сделал вид, что вот-вот затрубит своим смешным голосом, позвав отца Кенши, чтоб наябедничать. Беспроигрышный вариант, в котором неизменно попадало Кенши. Но, знаете, в чём-то Такеда был прав. Очерёдность несомненно хороша тем, что ты ни о чём не переживаешь и просто ведёшь свою рутину, всегда зная, с какой стороны прилетит самурайское лезвие… Однако, когда слишком привыкаешь, теряешь хватку. Кенши заметил это. Кенши начал испытывать неудобства там, где их не было.       Посудите сами. Встречи сложнее чаепитий с расфуфыренной леди, прячущей круглое личико за веером, начали вгонять Кенши в стресс. Он всё ещё любил своё драгоценное «ничего», «ничего», кажется, губило его за больно примитивное мышление. Кенши хорошо орудовал катаной — война в нём не нуждалась. Неплохо владел японским охотничьим луком — никто не просил его приносить в отчий дом дичь. Кенши и жениться пока никто не просил. Он был силён, крепок, начитан и он застыл в своём комфорте, на этом изолированном клочке земли.       Все они жили в мире, который раздробился на чёткие грани света. Народ Востока баловался цветным порохом, фейерверками; одевался в объёмные шелка, носил катану у бедра и чтил предков, как их чтили в суеверные 1600-е. Народности Севера носили меха и хмурые лица, боролись с вечной зимой, крайне редко выходя на контакт с внешним миром. Южные люди были жаркими, загорелыми до черноты, босоногими, солёными от моря. А Запад… «Дикий» Запад внезапно открыл границы. Внезапно начал заводить друзей, продавая свою культуру за ворох золотых. И весь остальной мир, как ни странно, подчинялся. И Такеду они тоже почти купили.       С древних лет почти ничего не поменялось. Технологический прогресс ушёл вперёд, а люди всё тыкались копьями, замотавшись в пятнистые шкуры. Всё замерло, как будто некто остановил время или сфотографировал людей, заперев их в рамке какими были. Кенши был дикарём, жертвой изоляции, промывки мозгов традициями — он знал это. Кенши был странным для мира извне — он понимал это. Он обжигался об это. Кенши боялся быть не принятым.       Ведь хорошо, когда всё на ладони, верно?       Хорошо, когда можешь предугадать?       Верно?       Розовая линия горизонта. Ветер взбивал остывшую за ночь воду, волны — белопенные валы.       Кенши подпоясал ночное кимоно мягким оби, спрятав руки за спиной. Чёрные, как смоль, волосы, были им педантично расчёсаны и убраны назад, в несложную косу. Чёлка свободно падала на лоб. Сегодня он был на свободном. Свободный человек Востока нежного, чуткого, закрытого. Он смотрел в обрыв и видел, как меж родных камней, которые он выучил наизусть, гуляет летний ветер. Раннее лето… Прекрасное время. Вот бы ещё сегодняшняя ярмарка не испортила это прекрасное время.       — Господин Такахаши?       На современном языке их называли экономками. Девушка с открытым овальным лицом неожиданно сильно поклонилась ему, выпячивая уважение.       — Да? — Кенши оторвал взгляд от моря под ногами. — Что-то случилось?       Экономка, служанка, девица из великого чайного домика. Называйте как хотите. Она сегодня была неприлично напудрена, буквально замазана — белилами? Матовое белое лицо, точно у фарфоровой куклы. Но кимоно на ней было до ужаса простым. Кенши в таком даже не спал.       Она, без отблика природного румянца на щеках, осмелилась посмотреть хозяину в глаза исподлобья. В упрямом поклоне она ему сказала:       — Спасибо. Спасибо, что приняли меня служить Вам, господин Такахаши. Я… ценю это время, проведённое в Вашем обществе.       Кенши был, мягко говоря, изумлён.       — Ты прощаешься со мной? Что случилось, Ханаэ?       Она опустила белые из-за пудры ресницы вниз в попытках скрыть грусть в глазах.       — Тебя уволили? — предположил Кенши, аккуратно вышагивая вперёд. — Мой отец?       — Нет, я… Нет, господин. Дело вовсе не в этом, — он замахала длинными рукавами.       — Мне ты можешь рассказать. Что случилось?       — Ах, Вы, должно быть, совсем-совсем не в курсе.       Кенши сощурил тёмно-карие глаза, подозревая всё человечество кроме него самого. Ханаэ была его никогда не стареющей гувернанткой. Когда он вымахал, она всё равно верно прислуживала дому, даже если платили не так много, как раньше. И Кенши боялся только одного — если она покинет их землю под странным предлогом, прибеднившись. Ведь именно так работал их странный, закостеневший мир, прикрытый сакурой.       — Что случилось? — повторил он твёрже.       А Ханаэ сунула ему в одну ладонь йену. На удачу.       — У них линкольн-цент, у нас пять йен, господин Такахаши, — пролепетала она с загадкой на губах.       — Линкольн-цент… Ты про пенни, верно? — Такахаши нервно хохотнул. — Знаменитая «их» поговорка… «Найди пенни, подними его, и весь день тебе будет везти». И что с того, Ханаэ-сан?       — Полагаю… — посмаковала секунды между ними работница, — скоро Вы сами всё узнаете. Простите, если испортила Вам интригу.       — Да ты шутишь…       Ханаэ осторожно взяла Кенши за рукав, не касаясь его кожи, и повела его обратно в дом, щебеча о сложности сегодняшнего дня. Среди словесного потока-тараторки Кенши ухом выловил и что-то про грядущую ярмарку. Большепузые бизнесмены с живым цветом лица будут продавать взрослым Востока текилу, а детям пропихнут хвалёные милкшейки. «Да наши люди отучились употреблять лактозу!» — уже устал ворчать Такахаши. Бедные азиатские детишки сегодня будут спать в обнимку с белым троном, зато счастливые.       Зато счастливые.       Лица людей вокруг были действительно яркими, счастливыми.       Кенши даже признать неловко — он не покидал стены родной усадьбы слишком давно. Ради проклятой ярмарки, устроенной ранчо-мэнами, Кенши пришлось оставить за спиной статусный кабуки-мон. Никакого вам сада и декоративного мха. Никакого ритмичного стука сиси-одоси, над которыми ржут, как кони, дикие люди Запада. «Да разве оно напугает рогатого оленя от вашего Райского садика?» — говорят. «Ах, да. Оно же теперь у вас стоит так, для красоты», — говорят.       «Для ваби-саби», — поправляют люди Востока, терпеливые снаружи, лицемерные внутри.       «Для чего-чего? Для васаби?» — молвит среднестатистический дикарь в дырявом стетсоне.       И Кенши багровеет от злости. Примерно так в реалиях их мира он и представляет себе людей Запада: пахнущих солнцем, зажаренных до состояния бекона, в ковбойской шляпе и с щелью в зубах. И обязательно у такого должна быть соломинка во рту. Для антуража.       Да Кенши готов поставить свои пять йен «на удачу»: «Их люди наверняка имеют не менее стереотипное представление о нас!».       Во всём был виноват мир, в своё время возжелавший делить людей по группам. Во всём были виноваты люди, дружившие только с ближним. Во всём были виноваты такие люди, как Кенши Такахаши.

***

      Денёк выдался куда дружелюбнее, чем себе его рисовал Кенши. Как минимум, жонглировавший горящими палками пацан в кепке не сжёг его элегантное тёмно-красное кимоно.       Такеда шёл впереди, жужжа о планах на ярмарку и не переставая двигать ногами, как скромных размеров моторчик. А Кенши шествовал следом, смущая некоторых приезжих видом. Он — вылитый наследный принц, лицо Востока, смотрящее с жёлтых фресок. И обычно он не посещал людные места, где на его душу могут позариться всякие щербатые.       Такахаши брезгливо стрельнул глазами в сторону одного из прилавков. Вывеска на латинице гласила: «Карамельные яблоки!». Восточные детки хрустели, брызгая сладкой слюной. Мамаши щедро отсыпали золотые йены. Папаши гордо светили фамильными самурайскими мечами у бедра, хвастаясь перед загорелыми купцами оружием. Да что этим до их оружия…       Кенши взглядом выцепил, как другой мужичок торговал пушками. Револьверы — коллекционные, с барабанами, блестящие. У Кенши аж на пару секунд прихватило дыхание. Огнестрел в их землях добыть было непросто. Режь горловины, бей в животы кулаком, но не стреляй. Нет-нет-нет.       Деревянный прилавок, самый простой, на него грубые продавцы кидают четвертаки и радуются жизни. Кенши просто поражал этот контраст: над головой натянута праздничная цветастая лента, кричащая о яркости жизни, а на складных столах, упирающихся ему в локти, торговали оружием. Латунные гильзы заманчиво блестели, поманивая коснуться пальцем. Кенши с трепетом огладил коллекционные пули, запечатанные в примитивные прямоугольные коробки.       Такеда стоял где-то поодаль. Его внимание привлекла иностранная пища быстрого приготовления в майларовых пакетиках. Он осторожно дегустировал, копаясь пластмассовой ложкой в шуршащих бумагах. И над его головой тоже висели узлы из лент, лент, лент, нужных, чтобы хотелось ликовать и свистеть.       Ярмарка пахла странно. Пахла не понятно, как обычно, а упёрто-остро, иногда пахла карамельно, пахла соломой, пахла порохом, пахла мужскими ботинками. И немного — лошадиным навозом. Кенши раздувал ноздри, фыркая. Концерт. Смесь запахов и звуков выступала перед глазами, взрываясь перьями. Все эти образы вокруг пестрили под веками, абсолютно дикие для чуткого мировосприятия Такахаши. Ему хотелось заземлиться. И потрогать вещи, от которых не пахнет заразной диковинкой.       Тонкие пальцы, приученные к игре в сёги и философской стрельбе, скользнули по до ужаса простецкому охотничьему ружью. Кенши понимал, как работает механизм. Как идёт подача пороха. Его восточный лук был ещё примитивнее, но давайте будем честны… Из него, как минимум, сложно стрелять. Кенши не любил иностранные технологии за их чрезмерную лёгкость в использовании. Да, красота в простоте. Да, нахождение красоты в простоте — целая наука. Да, бла-бла-бла. Но у них всегда всё уровня дважды два четыре.       Или это Кенши так кажется?       Он взглянул на продавца из-под насупленных чёрных бровей, а продавец посмотрел на него из-под полей соломенной шляпы. Это был молодой парниша, и его волос коснулась ранняя седина. Не такая благородная, как у отца Кенши, а грязная седина. Его пористые европейские волосы словно припылили мукой.       На заметку — пшненичной мукой. Не рисовой.       Кенши, пожалуй, слишком боялся нового. Именно так работал их отколотый от остального общества мир.       — Сэр, Вас, кажется, заинтересовал наш товар? — продавец звучал робко, с характерной ломотой в голосе. — Не бойтесь, это… не настоящее оружие. Это для коллекционеров. Если Вы хотите себе интересный предмет интерьера в поместье, я могу показать более элегантные варианты. Их можно круто повесить на стену или т-типа того.       Поместье? Более элегантные варианты?       Такахаши посмотрел на свои длинные журавлиные рукава, расшитые мелким жемчугом. Со стороны он, должно быть, выглядел, как надутый деньжищами индюк.       — Да… Да, показывайте, — он обыденно пожал плечами. — Почему бы и нет?       — Почему бы и нет, — кивнул продавец.       Парень исчез под прилавком. Его сереющая макушка скрылась под исцарапанным деревом, едва пережившим расстояние.       Парень, которого люди его земель кличили Томашем, показал сначала свой высокий плоский лоб, затем показал не то блекалые, не то и вовсе прозрачные, как у рыбы, глаза. В руках держал Luger P08, ряженый в добротный кожаный чехол.       — Вы предлагаете мне американца? — выгнул одну бровь Кенши, глядя, как пистолет в ладони Томаша раздевается. — Я знаю это оружие. Мой отец начал интересоваться вашей культурой. Как-то раз я услышал про эту модель от него, просмотрел пару картинок и пришёл к выводу, что оно… очень странное на вид.       — Так авангардный минимализм! — всплеснул свободной рукой молодой продавец. — «Дзэн» в мире дизайна оружия! Стиль — есть. Схожесть с настоящей стреляющей пушкой — есть. Пистолет тяжёлый? Да, тяжёлый. Зуб даю, если Вы решите ограбить с этой красоткой банк, Вы присядете только через пару недель!       — Мне втюхивают модный спортивный пистолет… — прошептал сам себе Кенши.       — Есть золотой, есть серебристый вариант. Покажу Вам золотой, господин?       — Показывайте.       — Так-так-так, одну секундочку!       «Докатился», — подумал Кенши, убивая себя.       Томаш сначала оголил литой алюминиевый корпус пистолета, показывая Такахаши стриптиз ненастоящего огнестрела для коллекционеров. Дизайн был футуристическим, обтекаемым. Оголил остальную часть оружия, словно стягивая с морды редкой американской кобылы мешок.       — Ну? Как Вам? — оскалился мистер продавец.       Нет, Кенши Такахаши, нет. Ты не будешь тратить деньги на всякую хрень. Пусть Такеда сорит бабками. Ему можно. Тебе нельзя.       Кенши задумчиво перевёл взгляд на другие прилавки, вокруг которых суетливо крутились толпы людей, закутанных в скромные хаори, намакияженных на их восточный лад, с собранными чёрными-чёрными волосами. Такой ажиотаж воспроизвела на всех… ярмарка, устроенная дикой частью света. Подумать только. Сказал бы кто Кенши лет пять назад, что дамы и господа их мира будут щедро отсыпать йены на всякий западный хлам, попал бы себе в оба глаза из лука, чтоб не видеть. Картина была почти оскорбительной. Странной, как и чёртов залитый липовым золотом пистолет в руке серого купи-продайки.       — Как идут продажи, парень? — над макушкой Кенши послышался самый-самый-самый карикатурный ковбойский акцент из всех существующих.       На землю спешился «он», звякнув шпорами, с этой накрененной набок коричневой шляпой. Какой-нибудь «Джонни», что сплюнет на землю после того, как похлопает мустанга по спине, назвав своей девочкой.       — Ну, ну, ну. Моя девочка, — обратился к черногривой лошади мужчина, действительно призвякнув шпорами.       — Джонни! — воскликнул Томаш, улыбаясь во всё лицо.       «Не смешно», — подумал Кенши.       Здесь что, будут снимать вестерн?       Или порно?       Кенши с видом ценителя оглядел корпус пистолета из-под полуопущенных чёрных ресниц. Это было время и место, в котором столкнулись два мира: цветущее вишнёвое дерево и зелёный колючий кактус в форме вилки.       Сквозь гул толпы, хрустальный смех здешней детворы, Джонни гладил свою мощную лошадь по спине, скорее напоминающую древнее мифическое существо. Крепкие ноги, способные залягать насмерть, нос пыхтит, выдыхая рыжую пыль в воздух. Лошадь, что преодолела километры, лишь бы её хозяин сбагрил на деревянном прилавке два или три поддельного оружия за неделю.       — Погодка что надо, не так ли, дружище? — Джонни, белозубо улыбнувшись, щёлкнул пальцами по широким полям шляпы.       Кенши сначала не понял, что это обращаются к нему. Стоял себе отстранённо, всунув один рукав в другой.       — Вы мне… сэр? — глуповато моргнул Такахаши.       — Ага, — Джонни ловко выхватил из ладони Томаша золотой пистолет, покрутил его на одном пальце, взяв крючок в захват. — Бэнг! — «выстрелил» он.       Дуло чихнуло смешной вспышкой света. Маленький огонёк возник-потух. Вот оно что. Пистолет-зажигалка.       — Пистолет-зажигалка, дружище, но на вид — не отличить от настоящего, — сказал Джонни, характерно, по-техасски растягивая гласные. — Не взглянешь на табак? Наш, западный. Мамка выращивала.       — Мамка? Табак? — фыркнул Кенши.       — Ну… Чья-то мамка. Не моя, так чужая, — отшутился Джонни, положив руки на пояс. Тяжёлый кожаный ремень и увесистая бляха. — Ну… так, что? Показать?       — М-м-м. Не курю, — свредничав, Кенши закатил глаза.       Такеда появился на горизонте как раз кстати. Расталкивая плечом бронзовых ребят, похожих на Джонни, похожих на грубый начищенный четвертак, он протиснулся к ним. Увешанный одеждой, с сумкой-пакетом на сгибе локтя, он широко улыбался.       — Кенши! — дурак жизнерадостно помахал ладонью. — Ты прикинь, что нашёл, чувак!.. Я…       Всё, спасибо, можно дальше не продолжать. Его купили!       — Такеда, — прошипел Кенши, хмуро выглядывая из-за спины Джонни.       А Джонни, прогнувшись в спине назад, взял и расхохотался. Даже его смех был диким для уха Кенши. Он смеялся раскатисто. Как будто огромный камень бросили вниз со скалы, и он кувырком покатился, сбиваясь в крошку.       — Братишка твой небось, парень? — Джонни присвистнул, всё держа сильные руки на поясе. — А вы похожи.       — Племянник, — поправил Кенши.       — Любопытно… Хэй, малой, чего ты там понабрал? О-о-о. Фланелевые рубашки, джинсы… А у тебя есть вкус!       Кенши даже встрять не успел. Открыл рот, развёл ладони; Джонни быстро сократил расстояние между ним и Такедой, врубив весь свой подхалимаж.       Боги, как же он расхваливал их товар.       — А ты крепкий… — Джонни прищурил один глаз с понтом шарит. — Такеда, значит? Слушай, Такеда, тебе случаем жеребец не нуж…       — Ни в коем случае! — резко взорвался Кенши.       Важного вида лысый господин, скупавший всю дениму с соседнего прилавка, одарил Такахаши строгим японским взглядом.       Такахаши пришлось вновь — позорно отвернувшись — закатить глаза.       Такеда похлопал дядю по плечу с хитрой улыбкой на щеках. Его кошелёк был пустым, настроение было на высоте, приобретённые им товары были неважными.       А облака на синеющем атласе неба плыли и плыли над головами, точно предвещая бурю после подозрительного затишья.       — Как вам ярмарка? — внезапно спросил Джонни уже серьёзным тоном. Он опустился на кряхтящую табуретку, неприлично широко раздвинув колени.       И… у Кенши имелась кое-какая жалоба. Глаза Джонни разглядеть было попросту невозможно. Сначала его аферистские глаза скрывала тень шляпы, а сейчас поля и вовсе огораживали его от недовольной физиономии восточного циника и брюзги. Кенши, стоявший над ним, смотрел-смотрел на него. Потом смотрел-смотрел-смотрел. В конце он гордо забил.       — Правда в том… — скрипучим голосом начал Джонни, хотя никто его не просил, — что это моя ярмарка, друг…       Загадка. Ну просто китайская головоломка без ключика.       «Хотя его никто и не просил», — повторяет вам Кенши сурово. Да и не поверит Джонни никто. В смысле его ярмарка? В смысле он просто признаётся незнакомцу в кимоно о своём состоянии, словно Кенши был искателем золота, а не врединой с бумажником у груди?       — Хорошо, — Кенши щипками пальцев снимал невидимые пылинки с плеч Такеды. — Допустим, ярмарка твоя. Мне-то что с этой информации?       — А у Вас больно острый язык для восточного джентльмена, господин Такахаши, — прицокнул языком Джонни и качнул шляпой.       — Ты знаешь моё имя, — прошептал Кенши с горящим взглядом.       Он машинально спрятал Такеду за своей спиной. Расправил могучие плечи, чтоб казаться ещё шире. Вобрал воздух в лёгкие.       Повторил:       — Знаешь моё имя.       Спросил:       — Откуда?       И вот, они пересеклись взглядами.       Бывает так, что весь мир ставят на паузу. Только не смейтесь, но даже тот старый лысый самурай с блестящей башкой застыл с открытым ртом, синхронно раскрывая пасть толстенному кошельку.       Только не смейтесь — Кенши не поведётся на очередную пропаганду.       Джонни смотрел на него с уверенным прищуром, какой бывает только у героев сомнительных вестернов перед роковым выстрелом из Кольта. Бах! Пороховой «Миротворец» сеет не гармонию, а чистый хаос. Бах! Кенши из личных побуждений никогда, ни за что не отведёт взгляд первым, ведь это означало бы проигрыш.       Помните любопытного дизайна пистолет-зажигалку, предложенную Томашем? Забудьте. Золотом тут отливали только глаза крупного парня, чуть откинувшего шляпу назад. Золотом — поддельным, липовым, фальшивым, фальшивым, фальшивым.       — Знаешь… Я не люблю рассказывать спойлеры, — и Джонни вальяжно откинулся назад, ложась спиной на деревянный бок их прилавка. — Не стану изменять собственным принципам и сейчас. Сорри, друг. Без спойлеров.       — Ах, вот оно что, — Такахаши дёрнул уголком тёмных губ. — Ты как-то связан с моим отцом. Я прав?       — А ты из догадливых, — Джонни снова скрыл черты лица под тенью широкополого Стетсона. Подбородок упал в шейный платок, пальцы задвигались на крепком ремне. — Впрочем, ты и сам всё скоро узнаешь, — сказал он уже без настроения. — Но что бы ты там себе ни подумал… Я, мистер Такахаши, такая же жертва, как Вы.       — Жертва, простите, чего? — выделил последнее слово тот.       — Кенши, пойдём. Мы задержались, — сказал Такеда тихо, дёргая дядю за широкий шёлковый рукав. — Спасибо большое, э-э… сэр! Мне… мне очень понравилась Ваша ярмарка! Почаще бы такие!..       — Такеда… — простонал Кенши.       — А что?       — Ты сам сказал, что мы тут слишком долго. Пошли.       Такеда начал оправдываться, что он был просто вежлив, Кенши неумолимо двигался вперёд, шелестя богатыми тканями, а загадочный ковбой позади мерк на фоне аляпистой ярмарки, возведённой его же ручищами.       И Кенши задумался: «Такая жертва, как я?».       В этот странный день, который Кенши нарёк не таким плохим, каким он его ждал, он не пошёл к морю. Пусть белопенные валы дальше разбиваются о камни, небо пусть синеет и чернеет. Кенши просто упал лицом в футон и заснул. А лучше бы сдох. Силы быстро покинули тело; Кенши всю ночь без перерыва снились яркие образы: быстрая ледяная река, не прирученный никем вольный мустанг, чёртов Кольт Сингл Экшн Арми целует в задницу литой золотой Флюгер, не умеющий стрелять, и взводит курок.

***

      — Отец, звали?       Кенши затянул длинный хвост на затылке потуже, поработав с атласной лентой. Он сидел в грамотной позе сэйдза, ведь всё у японцев имеет смысл. Складываешь ладони на бёдрах ближе к паху, ягодицы опускаешь прямо на пятки. И чтобы пальчик к пальчику, макушка тянется вверх, плечи расслаблены и опущены. «Почему всегда такая поза?» — спросишь неосведомлённый ты. «Чтобы с этой же позиции было легче сделать выпад. Чтобы первым напасть или защититься», — скажет вам Кенши.       Такахаши-главный, Такахаши-маститый, который во главе, отмерил шагами несколько метров туда-обратно и нашёл своё место у скромного котацу, греющего ноги даже в самую холодную зиму. Но в землях Джонни намного холоднее — была мысль. У них солнце летом жарит насмерть, а зимой и не греет ни черта.       — Сын мой, — начал Такахаши-старший неспешно, тяжело вздыхая. — Как прошёл твой день? Как прошла ярмарка?       — Всё хорошо, отец, — ответил Кенши спокойно. — Такеда скупил товары чуть ли не с каждого прилавка и, кажется, он предельно счастлив.       — А ты?       — Я? — Кенши нахмурил лоб, поджав губы. — Я просто сопровождал Такеду. Я… был его здравой стороной, а ещё ограничителем в бюджете.       — Это прекрасно, — тот покачал седеющей головой. — Ты всегда славился чистым разумом. Однако…       — Скажите честно, отец. Наш разговор будет связан с их частью света? С Западом и их ярмаркой?       Такахаши-старший замер, глядя из-под густых бровей на напрягшегося Кенши.       — А вот ты всегда… славился инакомыслием, — шепнул Кенши негромко, искренне не понимая. — Отец, Вы уже давно разведываете их рынок. Ради чего? Вы хотите сотрудничества с ними?       Сотрудничества с тем молодым карикатурным Джонни с ярмарки?       «С его фамилией?» — думал и убеждался Кенши.       — Ты видный парень, — отец начал издалека. — Готов поспорить, «он» сразу тебя приметил.       — Пф… Это не он меня приметил, а Такеда каким-то образом столкнулся с так называемым хозяином ярмарки.       — И как же прошло ваше знакомство с Джонатаном? — старик звучал ну слишком загадочно, заставляя кровь в жилах Кенши стыть. Он точно задумал что-то странное. — Надеюсь, ты не наговорил ему лишнего?       — Я-то? — закатился глаза тот.       — Ты, конечно, мыслишь здраво, сын, но голова на твоих плечах холодная не всегда.       — Я никогда не видел и не знал их людей, их культуру. У меня… — замешкался, — у меня культурный шок.       — А сам Джонатан тебе понравился?       — Боже… — Кенши напрягся ещё больше, быстро бегающими глазами ища за что бы зацепиться. — Отец, Вы надумали подружить нас? Серьёзно?       — Ты против дружбы?       — Можно и так сказать.       — Впрочем, дружить тебя с ним никто не заставляет… Кхм-м, — старик начал сконфуженно оттягивать ворот кимоно от своей липкой от пота шеи. — Но иметь дело друг с другом… вам и так, и так придётся. Контакт неизбежен.       Кенши чувствовал себя пятилетним мальчиком, которому втюхивали балбеса, с коим в саду никто не дружит.       Его взгляд застыл на окне. За стеклом горели оранжевые и красные огни, ведущие народ на не знающую ни сна, ни скуки ярмарку. День и ночь — счастливые возгласы, новые краски, мешанина из людей, что только учатся обнимать ближнего.       — Я так понимаю, мне с ним будет уготовлена встреча, — проронил Кенши почти безразлично.       «Чёрт с ним», — подумал. Встречу можно и перетерпеть. Он часто общается с людьми из-под палки (ага, ага, со всем человечеством). И с этим тоже найдёт контакт.       — Скажи, сынок, — Такахаши-старший, впрочем, не дал болту Кенши забиться далеко, — если бы тебе сказали подписать пару бумаг, пожить с этим человек месяц-другой и…       — Сто-о-о-оп.       Кенши вытаращил глаза на отца, готовый разорваться на кандзи и хирагану.       — Какой ещё… какой ещё месяц?! Что за… что за бумаги?! — прошипел он, едва не задыхаясь. — Я что… невеста на выданье?!       — Бинго, — похвалил премудрый отец.       …       Американизация второго из клана Такахаши прошла успешно.       — Нет, не бинго! Не бинго! — Кенши схватился за голову, схватился за стол, за которым отец строил слишком ушлые для его пожилого возраста драмы. — Это же… это содомия?! — не находил подходящего слова он, взрываясь.       — Такеда не отобрал у тебя словарь? Кенши. Остуди пыл.       — Отец! Я имею в виду, с чего бы мне, извини, путаться с мужчиной? — загнанно дыша, Кенши буравил отца ошалевшими глазами. — Это странно! Это… это унизительно!       — Погоди, сынок. Не руби с плеча.       — Ты что, в пачинко меня продул?! — заранее оскорбился молодой Кенши.       — Бинго.       — В бинго?!       — Я пошутил, это просто небольшой стратегический ход… Так нужно, пойми.       — Выдать единственного сына замуж за… за ковбоя?! — и вот, ярость отступила. В ход пошло полное разочарование в абсурде ситуации. — Я даже не понимаю, что меня злит больше, — нервно хохотнул он, дёргая губой, — перспектива однополого брака или отношения с человеком не моей культуры.       — Брось… Не всё так плохо, Кенши, — постарался успокоить отец, положив на плечо сына ладонь. — Как только обе стороны получат выгоду, вы можете развестись.       — Ах, понятно. А вы тогда почему сами, отец, не заключите брак, не трогая нас, сыновей?       — Прости, родной, я люблю твою маму.       — Моя мать утверждает, что это невзаимно.       — Цундере-натура — она такая, сын мой.       — Со стороны Запада что? Тоже большая любовь главы семейства к супруге?       — Нет, просто мы оба не гомосексуальны.       — Отец… Слияние культур дурно на Вас влияет.       — В любом случае, брак неизбежен, — пожал плечами тот, и его губы тронула ухмылка. — Вы оба неплохо поможете нам, если будете вести себя хотя бы как друзья. Остальные детали вашего фиктивного брака я озвучу позже.       И, знаете, всё это звучало слишком плохо, чтобы быть правдой. Кенши даже не знал, как реагировать. Смотрел на стык меж бамбуковых палок в стене, на отца, думающего о сделке, на остывающий фарфоровый чайник на вечном подогреве.       Отец, глухо кашлянув, продолжил:       — Есть множество причин, почему именно ваш брак развязал бы нам руки… — он слегка улыбнулся лицу Кенши. — Наш Восток долгие годы был изолирован, все эти годы оттачивая за высокими стенами ремесло предков. Мы богаты культурой, чаем, шёлком, искусством… о нашей медицине слагают легенды. Запад же… имеет свою силу: грубую, агрессивную; умеет прокладывать железные пути, строить паровые двигатели и многое, многое другое.       — Мне не пять лет… Я знаю это, — произнёс Кеншин неловко. — И я знаю, что они, как и мы, долгое время были изолированы в силу политики. Вот только мы были изолированы гордо, а они дикарями.       — Ты мыслишь точь-в-точь как твоя мать, — усмехнулся тот. — Твой патриотизм заслуживает уважения. Но времена меняются, а я уже давно смотрю в сторону Запада, оцениваю ситуацию. Осознаю, что пора открывать границы. Пора цвести.       — В чём конкретные причины заключать фиктивный брак? — Кенши сдул упрямую чёрную прядь со лба. — Ты сказал, есть уйма причин. Например?       Старик разлил зелёный листовой чай по чашкам, безмолвной ладонью приглашая сына за стол.       — Я хотел бы проложить железные пути для того, чтобы наладить продажи через труднопроходимые хребты наших земель — одна из причин, — сказал неспешно. — Нам необходимы инженеры и инвестиции Запада. Это всё… о взаимной выгоде, сынок. Род Карлтонов владеет транспортной компанией. Им нужен эксклюзивный доступ к портам Востока и право прокладывать рельсы по нашим священным землям.       — А-а… Кажется, понял, — Кенши взял в ладони чашку. — Нам всем нужны гарантии, да? Что Запад не превратит железную дорогу в путь для интервенции, а Восток не конфискует пути через год?       — Отлично, — кивнул отец, бесшучно отпивая зелёный чай. — Брак сделал бы Джонатана «своим» в клане. Мы уже давно наблюдаем за его успехами. Он интересный молодой человек, любящий приключения и не брезгующий прямой торговлей. К тому же, он симпатяга. И рукастый.       — О. Последнее было лишним, — Кенши вновь позволил себе закатить глаза. — Джонни выглядел, как простой торгаш-выпендрёжник. А не как…       — Потому что он и есть торгаш-вырендрёжник? — сухо хохотнул Такахаши. — Ещё насущные вопросы будут?       Кенши, вздыхая грудью, собрался с мыслями. Да. Были кое-какие вопросы.       — И обязательно было брать мужчину? Ну, брать для брака? — выдавил, всё ещё надеясь на розыгрыш.       А отца, кажется, веселило общее недоумение Кенши. Веселило и подстёгивало идти на безумную мысль дальше.       — У вас обоих отсутствуют сёстры. Ты мой единственный наследник. Это «раз». — объяснился он. — Второе: нет ничего благороднее, чем традиционный обряд «побратимства через узы». Он использовался для прекращения войн между кланами самураев. Тебе ли не знать? — усмешка. Усмешка! — У самураев однополые связи были в почёте. Самая традиционная традиция из всех традиций, Кенши.       Тавтология.       А как же.       — Что же касается Запада… — старик прикончил зелёный чай в маленькой чашечке быстрым глотком, — у них это в порядке вещей. Гомосексуальность не осуждается уже очень давно.       — Только на Севере, — добавил Кенши.       — Только на Севере, — согласился отец.       Познавательный разговор подошёл к концу. Кенши догадывался, что отец раскрыл далеко не все части договорного брака, что скорее всего он просто тешится, но, чёрт, доказательств у него в любом случае не было. Кенши был связан по ногам и рукам. Мысль о том, что его остроумный отец поддался азарту, проиграв сына в пачинко, казалась уже не такой абсурдной.       Он аккуратно вышел из комнатки, тихо стуча деревянными сандалиями, и, оказавшись в своей спальне, позволил себе сползти вниз по тонкой изящной стене. Здесь стены слышали всё, а фрески видали многое. Кенши не мог позволить себе позорно взвыть. Оставалось только терпеть, терпеть, терпеть.       — Дерьмо… — прошептал он в воздух, обняв одно колено. — И долго нам притворяться?..       Рядом с его футоном лежала подарочная коробка, одетая в атласную красную ленту, похожую на ту, что в его волосах.       Кенши с большим подозрением коснулся материала кончиками пальцев, и понимание обожгло его.       Внутри коробки теплела открытка от некого «Дж. Кейджа».       «Сдружимся ещё, черноглазка».       Под открыткой с изображением траурных акварельных лилий, разумеется, прятался золотой Флюгер.       — Черноглазка? — Кенши выстрелил огоньком в никуда. А лучше бы пробил себе висок свинцовой. — Он что… загадочный мафия из подростковых романов?       Ха.       Как бы там ни было, Кенши упал в лицом в подушку. И взвыл волком.       Преданная дому Ханаэ спросила, не болит ли у него чего часом, Такеда стукнул ногой в стену, намекая заткнуться, «премудрый» отец не навестил.       Жизнь — полный отстой, знали? Быть может, если бы у Кенши были ещё собеседники помимо молчаливого моря, он бы не страдал сейчас так одиноко. Быть может, Кенши стоит быть готовым изолироваться от засватанного человека, прямо как маленькая, но противная Япония. И, быть может, Джонатан Карлтон сам испугается его отчуждённости. Сам придумает, сам попятится прочь.       — Завтра мне точно повезёт… — и Кенши, глупый до ужаса, в надежде скрестил пальцы.

***

      Добро пожаловать на похороны Кеншивской чести. Добро пожаловать на экзотическое родео, где Джонни уносится вскачь задирать ойран их шёлковые юбки с запа́хом.       (Примерно так Кенши воображал себе характер Карлтона).       Зал пуст, если не считать циновок-татами и запаха дорогого ладана. Кенши разодет богато, под стать ситуации, как дорогой товар, который этот крупный торгаш купит за десять мешков золотых. Его рукава расшиты золотом, волосы сзади собраны в сложную косу. «Повыдёргивать бы из прядей жемчуг», — про себя негодовал Кенши. У них прямо сейчас будет свадьба. Вернее, они с Карлтоном-Кейджем подпишут пару бумажек, посмотрят друг на друга с культурным шоком в лицах и разойдутся по разным комнатам.       Джонатан вошёл в зал, словно его тут ждали, едва не зацепившись плечом за низкий дверной проем. На нём кожаный пыльник, на поясе — тяжелая кобура с револьвером, а на голове — фетровая шляпа, которую он не спешит снимать. Он молодой, поджарый, белозубый, яркий. Яркое пятно на картине семьи Такахаши. А то, как карикатурный подонок звенит шпорами? Кенши хотелось дать себе оплеуху за то, что так пялится.       Что ещё хуже — под сапогами у «партнёра» яркие полосатые носки.       — Матерь божья, у вас всё так официально, — простонал Джон, выпрямляя ноги в джинсах. — За время, проведённое здесь, я успел ознакомиться с кухней, местными магазами и спортом. И спорт, я, конечно… — он сухо хохотнул, — выбрал сомнительный.       — Только не говори, что пошёл на бой сумо, — прошипел Кенши, сосредоточенно глядя в одну точку. — Смешно было?       — А то. Толстяки в трусах пиздятся. Это очень круто. Хотя… паузы между их раундами были перебором.       — М-м-м, — Кенши позволил себе стрельнуть в его сторону глазами. — Имеешь в виду, как люди бежали кругом, рекламируя свои бренды? Такова культура. Мы чтим традиции, но вместе с этим ищем свою современную выгоду.       — Мужик пробежал сраный марафон с флагом. На нём был нарисован логотип какой-то японской фирмы, — Джон, вспоминая, смешно прищурил один глаз. — Так или иначе, эти крепкие большие парни здорово выталкивали друг друга из круга.       — Ты культурно перенасытился, — отметил тот.       — Ага. У меня культурное похмелье, партнёр.       «Партнёр…» — Такахаши хотелось расшибиться лбом о бумажную бамбуковую стену.       — Но, знаешь, лгать не стану — это было эпично, — сказал Карлтон, тоже поглядывая время от времени на жениха.       — И что, даже не скажешь, дескать, много шума ради ничего? — Кенши поджал губы в тонкую полоску. — Мало боя, много мишуры. Сумоисты готовятся перед священным боем сто часов, а толкаются две минуты. Примерно такое, должно быть, в твоей голове?       — Ну-у… Быть че-стны-ы-ым…       — Тихо. Наши отцы идут.       Когда две главы кланов вошли в зал, ситуация уже не была такой обречённо-весёлой. Воздух загустел. Кенши шепнул, что почуял флёр свечей, которыми поминают. Джонни же шепнул: «Запахло жареным».       Запахло их подпалёнными задницами. Вот чем.       Отец Джонни был престарелым ковбоем с седеющими висками и густыми усами над верхней губой. Он держал ручища строго на ремне, с молчаливой улыбкой осматривая полупустой зал. И, видел Бог, в общую эстетику ни Джонатан, ни Роберт не вписывались.       — Будем кратки, — прогремел он довольно, выпячивая округлый живот. — Да благословит Всевышний этот брак. Да хранит он Восточные и Западные земли.       Послышались хлопки босых ног о татами. Такахаши старший. Джонни почувствовал его присутствие и выпрямил спину, заставив Кенши вкруговую закатить глаза.       — Да… Надеемся, этот союз принесёт немало выгоды всем сторонам, — добавил он скромно, и его кимоно шелестело. — Вы получите свои порты, Карлтон, а мы получим рельсы. Получим великий культурный обмен, а ещё — подадим пример другим людям, что мыслят стереотипами.       — Угу… Мистер Кенши, например,— буркнул Джонни; Кенши пришлось его пихнуть локтем.       — Если вас это беспокоит… — тем делом продолжил Роберт, обращаясь к парням, — между вами не будет ничего кроме чернил на бумаге.       — Мы вовсе не обязываем вас давиться данным браком, — грациозно завершил мысль Такахаши старший.       Дело оставалось за малым. Кенши уже мысленно пребывал в своей спальне: очищал лезвие катаны от сегодняшнего дня и подумывал о том, чтобы символично отстричь свои длинные волосы.       — Бумаги перед вами. Можете расписаться, — главы двух сторон дали добро. — Кенши, Джонатан. Просим вас.       Джонни расписался на удивление тяжёлой рукой. Оставил инициалы размашистыми буквами, после чего передал ручку Кенши.       — Спасибо, — Кенши поставил подпись рядом.       Фиктивный брак был заключён.       Джонни, который слишком любил свободу, теперь нёс какую-никакую ответственность за Кенши. Кенши, который искренне наслаждался одиночеством, ныне должен привыкнуть к присутствию Джонни у плеча.       Так или иначе, они не разбрелись по разным комнатам — Кенши пришлось из вежливости пригласить своего мужа к себе, придвинув его футон к своему, ибо отец настоял.       Сам сказал «делайте что хотите», сам придвинул одну шахматную фигурку к другой.       — Не всё так плохо… Кажется, — и не понятно, сказал это Карлтон Кенши или скорее себе.       Он снял с головы шляпу, избавился от одежды. Крепкий загорелый торс, ровная линия плеч, бельё без изыска. Кенши старался не засматриваться, но всё равно сверлил взглядом, оценивая и красоту тела, и здоровый пофигизм в Джонни.       — «Дж. Кейдж». Это псевдоним? — спросил Такахаши, вальяжно заходя за ширму, чтобы переодеться в ночное.       Через веерообразную ширму перекинулись кимоно, широкий расписной пояс, длинные тканные украшения для волос.       Джонни тоже старался не заглядываться. Не подумайте, он тоже просто оценивал степень их общего пофигизма.       — Э-э. Да… Псевдоним, — произнёс Карлтон, ложась на свой футон. — Я под этим именем продаю товары, не принадлежащие отцу.       — Торговое имя? Расскажи, — донеслось из-за ширмы.       Сквозь шорох ткани — его на удивление спокойный голос. Не без ноток природной вредности.       — А чё рассказывать-то… Ха-хах, — Джонни натянул одеяло на грудь и вздохнул. — Я люблю… гончарное дело. Продаю кувшинчики всякие и…       — Глиномес, короче?       — Хэй, не слишком ли ты грубый для восточного человека?       — Возможно, — Кенши высунул голову. — И потом?       — Иногда ещё неплохие липовые пушки создаю… Тот Флюгер… помнишь? Частично из-под моего производства.       — «Частично» не считается.       — Вредина. Даже похвастаться не даёшь, — хрипло рассмеялся Джонни.       Вскоре Кенши присоединился. В скромном, по-монашески запахнутом кимоно, он нырнул под своё одеяло, тут же отвернувшись к спине.       Джонни автоматически повернул голову в его сторону. Волосы Кенши, как сбрызнутые чернила, рассыпались по простыням и наволочкам. Они бесконечной шёлковой паутиной тянулись до самого футона Кейджа. Хотелось задать уйму вопросов. Хотелось нарушить тишину, назвав мужа восточной принцессой.       — Роскошная грива, — фыркнул Джонни и отвернулся в свою сторону.       Тик-так, тик-так.       Часы всегда так неуместно громко тикали?       — Отец сказал, что через две недели мы должны сыграть настоящую свадьбу, — пробормотал Кенши вдруг. — Для чужих глаз, — уточнил.       — Чёрт возьми… — Джонни провёл ладонью по лицу, смахивая вечерний пот. — Свадьба… Сплошной гемор.       — Примерка кимоно и костюма назначена на следующую среду.       — Так наши портные снимали с меня мерки не по приколу?       — А ты думал, тебя оденут в капитана Америку на Хэллоуинскую вечеринку? Ты ошибся. Всего лишь свадьба.       — И, типа, всякие ребята будут кидать в нас грёбаный рис и прочая шняга?       — Я… ничего не понял, Джон.       — Рис.       — Зачем ты сказал моё любимое слово?       Джонни не сдержался и тихо рассмеялся, по-прежнему отвёрнутый от Кенши. Кенши в то же время позволил себе маленькую, но улыбку.       — Что завтра будем делать? — спросил Такахаши.       А Джонни задумался.       Выдал:       — Мне нужно будет уехать. Прости, партнёр. До примерки успею. Даю слово Карлтона.       — А куда уедешь, если не секрет? — Кенши посмотрел на мужа через плечо.       — Да по торговле. Продам кое-чего, чтобы моя бизнес-история была чиста перед лицом брака.       — Отсутствие улик не делает тебя не-преступником.       — До, но, как минимум, эта херня не отразится на твоей репутации.       «Репутации»? О-оу. Так ему было дело до его репутации?       Кенши обнял свои плечи под одеялом, сгорбив спину.       — Странный ты, — сказал.       — Ага… Многие так говорят, Кенши. Многие.       «Тик, а ещё так», — прогрохотали старинные настенные часы, выбивая из уставшего за день мозга последнюю извилину.       — Я пойду свежим воздухом подышу, — вздохнул Кенши и поднялся с футона.       Не успел он и пройти трёх шагов — Джонни. Берёт его за запястье и немного удивлённо спрашивает:       — Куда?..       Кенши ухмыльнулся.       — Люблю смотреть на море перед сном. Приводит мысли в порядок.       — Ты что, серьёзно?.. — Карлтон умылся воздухом. — Да там же обрыв. Если упадёшь оттуда вниз головой, подумают, что я тебя кокнул.       — А я не буду падать вниз головой.       — О.       — Что за «о», — Кенши несколько нелюдимо вытащил собственное запястье из хватки Джонни. Запястье обожгло резкой прохладой.       — Я почему-то думал… Думал, ты будешь выпендриваться.       — То есть? — встал в позу Кенши.       — Пха. Вот как сейчас.       — То есть? Эй.       — Ну-у. Я думал, ты скажешь нечто типа «тебя только твоя репутация волнует, а не что я упал со скалы» и бла-бла-бла.       — Спасибо, Джонатан, однако я ещё в своём уме, чтобы понимать — все тут исключительно ради поддержания репутации. Выгода рулит, а статус кормит.       — Воистину, дружище. Чёткие цитатки зачитываешь.       Такахаши лишь махнул на так называемого супруга рукой. Этот всегда оставался одинаковым. Что с него брать?       И вот, Кенши вышел к обрыву.       Море приятно шелестело, перебирая белеющие от пены волны. Они красиво разбивались о камень, действительно очищая разум.       Он завернулся в куртёжку с откидным воротником, мысленно проклиная пошив западных технологов. Слишком практичный. Слишком неэстетичный. Это была, вроде бы, куртка Джонни, в которой он приехал пожимать его отцу руку.       — Обычно я прихожу сюда пожаловаться, злой и недовольный, — сказал он себе под нос, свесив ноги с клочка земли. — А сейчас… даже не знаю, что я чувствую.       Основание скалы исчезало в тёмной воде. Море сегодня было неспокойно. Оно вторило словам Кенши, подливало больше смуты, больше пресного смысла. Кенши чувствовал себя маленьким, но большим человечком, сидящим на летающем острове, пока остальной мир живёт и имеет цель. Всё было бы вроде бы неплохо. Ведь могло быть и хуже. А Такахаши как всегда был недоволен. Думал, думал, думал. Ведь если твой мозг всегда в движении, если ты довольно умён, тебе становится сложнее жить, сложнее дышать. «Глупым всегда живётся легче», — всю жизнь считал Такахаши. Считал и мечтал отупеть.       Ведь, должно быть, так приятно — не осознавать ничего вокруг себя, мир.       Кенши сегодня ступил немного ближе к обрыву, чтобы поздороваться с морем. Чёрное море помахало волной.       Кенши закрыл глаза.       Шелест воды. Жужжание мыслей в голове.       Джонатан Карлтон.       — Эй. Читал историю от Леди Бомж из «Призраков»? — спросил он, растолкав руки по карманам.       — Что? — плечи Такахаши вздрогнули. Он кинул взгляд на мужа через плечо. — Ты про американский сборник рассказов?       — Ага… Книженция про писательские умы, заточенные в замкнутый круг мистером Уиттиером, чтобы те создали шедевр. Типа… еда, вода, интеллект — это всё у них было.       — И? К чему это ты сейчас, Джонни?       — Там, короче, был рассказ, — хохотнул он, — как супербогатая супружеская пара убежала от всего, играя в бомжей. Конец там был плохой, однако именно тогда они были счастливы.       — Ибо они не были никому нужны, — отчеканил Кенши.       — Ибо они не были никому нужны, — согласился Карлтон.       Они посмотрели друг на друга по-другому в эту секунду. Не как псевдомуж на псевдомужа. Не как мужчина Востока на мужчину Запада.       Как человек на человека.       — Ты предлагаешь мне сбежать, став никем? — голос Такахаши стал глухим, а потому что ненужным — даже ему.       — Ты сообразителен для того, кто прожил в изоляции столько лет, дружище, — Джонни же не сводил с него глаз. — Будем считать это медовым месяцем авансом. Будем считать… мы опередили систему и уехали, хотя свадьбы ещё не было.       — Мой отец точно решит, что мы влюблённые голубки.       — Оно и к лучшему?       — Да-да, конечно, Кейдж, — Кенши позволил шуму прибоя проникнуть в свой голос. — Я больше всех, скажем, выкобенивался. Мне… нельзя сейчас играть в мальчишку, потерявшего голову от ковбоя.       — Пусть старик думает что хочет. Давай исчезнем? На сутки. Без ничего. Вернёмся. Исчезнем снова. На сутки. Пока не найдут.       Абсурд, абсурд, абсурд.       Но скучавший от однообразия Кенши умный мозг, отравленный тупостью Джонни, уже скандировал: «Давай! Давай! Давай!».       И Кенши сделал опасный шаг назад, к пропасти, к морю, заставив сердце Джонни совершить сраное сальто-мортале. Деревянные сандалии Такахаши цокнули о камень, а Карлтон комично выбросил сильные руки вперёд.       — Алло! Я не имел в виду самоубийство! — крикнул Джон обрыву, а ветер свистел. — Это… Это ни хрена не выход!       Конечно же, Кенши прыснул со смеху, обняв себя за плечи.       Сказал:       — Боже… Придурок. Пойдём. Что-то покажу, — он взмахнул рукавом.       Вы когда-нибудь слышали, как рослый восточный мужчина с крепким телом разбрасывается словами по типу «бака»?       А вот Джонни видел.       Кенши показал ему ход вниз. Спускаешься аккуратно по скале, прижимаясь спиной к камням; поступью горного рогатого изящно спешишь к самому подножию, балансируя и стараясь не дышать, как тупой великан.       Джонатан, чёрт возьми, чуть не потерял себя трижды, пока следовал по пятам Такахаши. Он крякал через каждые два-три спуска.       Вы когда-нибудь видели воочию, как большой западный мужик с загорелыми до бронзы ручищами пищит: «Мазафака»?       А вот Кенши — да.       О-о-о да.       — Здесь, — объявил Такахаши, пристукнув сандалиями.       Что-то в этом было. Джонни сдавленно рассмеялся, увидев берлогу своего мужа. Да он же натуральный неандерталец!       — Бог ты мой… Ты что, прячешься здесь от строгого папочки? — Карлтон поставил руки на пояс и белозубо улыбнулся всему вокруг. — Напоминает русалочье логово девочек из «H2O: Просто добавь воды».       — Ты всегда разбрасываешься отсылками на массовое? — Кенши опустился на белый песок, подобрав ноги под себя. — Песок холодный. Тебе может застудить задницу с непривычки.       — Офигеть ты тут всё обустроил! — продолжал восхищаться, расхаживая по периметру. — И часто приходишь сюда, а, самурай?       — Не так часто, как хотелось бы.       — А сколько хотелось бы?       — Всегда, — с лёгкой грустью ответил Такахаши. — Я бы жил тут всегда.       Широкие ладони Джонни провели по холодным скалистым стенам, собирая с них влагу.       Кенши обустроил пространство интереснее, чем того можно было ожидать от человека, видевшего только татами и лысые головы смурных самураев. Закруглённые ближе к воде стены он обыграл как личное пространство для недолгих купаний. Верёвочная лестница помогала держаться ближе к выступу, оранжевые и красные фонарики над водной гладью отбрасывали яркие блики-пузыри. Такахаши обставил самодельный бассейн свечами, и в простых серебристых канделябрах прямо сейчас зажёгся плавный огонёк. Щёлк, щёлк, щёлк. Кенши использовал зажигалку-пистолет. И Джонни подумал — этот брак не был бы таким плохим, если бы их с Кенши свёл общий интерес, а не обстоятельства.       Что-что, народ Запада? Вы говорите, что Кенши очень скучен? Говорите, что он жеманный, дежурно вежливый когда надо, а ещё имеет одноцветные взгляды на жизнь?       Только не смейтесь — да Джонатан Карлтон ни разу не лучше. Парняга, проживший жизнь среди пожилых ковбоев, ранчо — эстетики Дикого Запада — ну просто не мог оказаться джентльменом с интригующим взглядом.       Просто не мог помочь зажечь каждую свечу у присвоенного Кенши кусочка моря, а потом игриво задуть всё то, что было зажжено не его руками.       — Эй, прекрати. Портишь кайф, — шикнул Кенши, пихая Джонни локтем.       — «Кайф»? — тот усмехнулся. — Смотри. Я задую все эти свечи одним махом, как будто у меня день рождения.       — Ради чего я их тогда зажигал.       — Не знаю, — Карлтон вобрал воздух в щёки, точно пылесос.       — Джонни!       — Ты зажигал их ради вайба. Я задуваю их, потому что мне начхать на вайб. Мы разные.       — Вы, люди Запада, любители исключительно практичных вещей, — сумничал Кенши, защищая один из огоньков ладонями.       — А вы, люди Востока, придаёте значение слишком многим вещам, хотя могли бы забить и жить счастливо. Число «четыре» — не смерть. Стрижка ногтей ночью — не обязательно к преждевременной смерти родителей.       Кенши чересчур драматично ахнул.       — И тебе не идёт вести себя, как фифа в шелках, партнёр, — дополнил Джонни насмешливым бурлящим голосом. — Ты слишком мужик на вид. Серьёзно, ты видел свой размах плеч? А спину?       — А тебе не идёт говорить «партнёр», идиот, — Кенши продолжал трогательно защищать огонёк. — Ты не герой вестерна. И хватит носить шляпу. Это дурной тон. Ты же не Вуди.       — Бла-бла-бла. Господь Всемогущий, какой же ты..! — Джонни всплеснул руками.       — А ты? — не мог отступить даже в глупости Такахаши.       Их маленькая словесная перепалка закончилась ничем. Вернее, Джонни устал спорить и просто присел на корточки, рисуя широкими пальцами на поверхности воды мутные разводы. Превращая морскую гладь в беспокойные волны.       — И как же мы исчезнем? — спросил Кенши у его сгорбленной спины.       Джонни медленно поднялся на ноги, вытирая мокрую руку о денимовую штанину.       — Как-как… — пробурчал он, как бульдог, — выедем ненадолго, пока мир спит… Поиграем в неизвестных и вернёмся обратно.       — И долго мы будем играть?       — Сутки? — Джонни пожал плечами. — Сутки откисаем, сутки ведём обычную жизнь, как я и говорил ранее. Можно и чередовать. Я… честно признать, не имел мотива реально сбегать. Гнев отцов страшен, как ни крути!       — А-а-а… А я уже думал, мы растворимся в закате…       — Да Дьявол с теми, кто, не думая, исчезает и больше никогда не возвращается, — Карлтон почесал зад шляпы. — Где они заканчивают, а? В канаве. А где хочу закончить я, Джонни Кейдж? У прилавка. Продавая пушки и медленно умирая от альцгеймера, — сказал гордо.       — Да ну тебя, дурак, — хохотнул Кенши.       — Итого… где-то на рассвете выдвигаемся. У меня есть одно место на примете. Там-то и пригодится мой псевдоним.       — И моя зажигалка, — выстрелил огоньком Такахаши.       — О…       Они снова, по-деловому, пожали друг другу руки. Кенши, прячущий бледную шею в откидном вороте американской куртёжки, выглядел интересно. Даже умилительно. А Джонни просто обожал полных очарования людей. И как хорошо, что Кенши вовсе не был простой золотой йеной, которую натёрли маслом, поцеловали и передарили. У него была своя странная история. У него был свой не однобокий характер. Кенши Такахаши — он не очень дружелюбный, но вовсе не хам. Узколобый, но не непроходимо тупой. Не понимающий юмора — но, чёрт, этот тип каким-то образом пробивал Джонни на искреннюю ухмылку.       Их второе рукопожатие имело больше смысла, чем скупой поцелуй после свадьбы. Прямой взгляд глаза в глаза — важнее, чем первая брачная ночь с наигранными взываниями к Богу и скрипучим, просто ужасным для секса футоном.

***

      Кенши взял с собой совсем немного. Положил в карман йену от Ханаэ на удачу. Положил в сумку кошелёк с наличкой, золотую зажигалку, ручной словарик и запасную одежду. Мало ли.       Они встретились в назначенном месте на рассвете, выступив ковбоями Горбатой Горы этого времени. Видите ли, Джонни посчитал свидание на холме ироничным. И да, Кенши ради их синхронного, пресного «привет, как дела?» оделся попроще.       — Съездим на рынок, — сказал Джонни опираясь одним сапогом о ствол единственного дерева на холме. Он закурил сигару. — Прикупим тебе шмоток.       — Дай угадаю. Фланелевую рубашку? Джинсы? Кепку? Дробовик через плечо?       — Кепка была лишней, партнёр.       — Ты серьёзно?       — М-м-м, — Джонни сделал затяжку, оглядев супруга с ног до головы, — я думаю о покупке классной шляпы для тебя. Ковбойской.       — Чёрт… Дожил. Кенши Такахаши — пастух.       — Пастух звучит круче, чем земледелец.       — Выращивать рис звучит благороднее, чем убирать лошадиные лепёшки.       — О… Туалетный юмор. Вот видишь? Ты уже становишься нашим. Западным.       — Это огонь по своим! — возмутился Кенши.       — М-м-м… Да ну хорош возмущаться, — Джонни прищурился, выпуская изо рта аккуратное колечко дыма, которое тут же разорвал утренний ветер. — Согласись, Кенши, в твоём шёлке ты здесь хуже экзотической птички в курятнике. А нам красные павлины среди петухов ни к чему. Ага?        — То есть, вы петухи, — выгнул левую бровь Кенши, став смешным.        — …Ты слишком заметный, партнёр, — вот Джонни и примял сигару сапогом со шпорой, завершая трёп. — А нам нужно, чтобы ты слился с пейзажем. Чтобы пыль дорог ложилась на тебя, как родная.       Кенши промолчал, лишь поправил красную ленту из атласа в волосах. Ему казалось кощунством менять веками выверенный крой кимоно на грубую саржу, но любопытство, дурацкое любопытство, — то самое, которое Такеда называл «открытием границ», — дрянно подкупало восточного ханжу внутри него. Восточный ханжа уже не видел смысла в золотых монетках, если те не на удачу. Придирался, ворчал, но сувал нос.       До рынка Запада они добирались верхом. Джонни ехал размашисто, то и дело пришпоривая свою «девочку», чьи копыта выбивали из подсохшей земли ритм, совершенно чуждый медитативному покою восточных садов. Кенши же держался в седле прямо. «Сохранял достоинство», — скажете вы. «Да уже просто из принципа!» — отмахнётся Кенши.       Рынок встретил их какофонией звуков, хотя, честно, Такахаши ожидал взрыва. Это был не базар из краснолицых нелегалов-индейцев, нет-нет-нет. Это и не была чинная ярмарка с бумажными фонариками, не подумайте. Здесь пахло, как от Джонни. Мужеством? Солнцем? Традициями? Сыромятной кожей. Канифолью и горячим железом.       — Сюда, партнёр, — Джонни уверенно зашагал к лавке, над которой красовался выцветший флаг с полосами и звёздами. — Мистер Миллер! Вытаскивайте свои лучшие закрома. У меня тут гость, которого нужно по-быстрому превратить в красавца!       — В ковбоя, — поправил Кенши скромно, багровея.       — А. Ты и так красавчик. Пардон. Ну да, ну да.       — Н-нет, Кейдж, я… я не…       Толстощёкий торговец. Его лицо напоминало пережаренный бекон. Кенши стыдно — примерно так он и представлял себе западных людей.       Итого, этот толстощёкий торговец с унитазно-белым набором зубов выложил на прилавок свои богатства, заставив Кенши вздрогнуть.       — Деним, — Джонни показал большие пальцы вверх, как будто данную джинсу производил он лично. — Это тебе не шёлк, Кенши. Эта штука переживёт тебя, твоего коня и, возможно, даже твои принципы. Ха.       — Ха, — передразнил Кенши и пожалел.       Примерка превратилась в изощрённую пытку. Кенши с недоверием натягивал штаны, чувствуя себя обтянутым в синий картон. «Я сосиска. Злая японская сосиска, которую тупой американец съест с кетчупом…» — Такахаши даже в мыслях оставался нелюдимым, зато собой. Медлительно натягивал джинсы на ноги, затягивал ремень потуже. И вот… он закряхтел от дискомфорта, и Джонни прилетел к нему на подмогу.       — Кинагаси… удобнее будет, — выдавил из себя Кенши, желая всем смерти.       — Держи фланель!.. — воскликнул Джонни. Он набросил на плечи Такахаши клетчатую рубашку. — Ну как? Удобно? Мягко? Ого, сто-оп, вот это у тебя пресс, бро. Пробить?       — Стоять!.. — завопил тот.       Кейдж искренне рассмеялся, откинув голову назад.       Кейдж достал из-под вороха одежды кожаный жилет и чапсы. Те самые, о которых у Такеды, помнится, одно время не закрывался рот. И Кенши замер, глядя на своё отражение в мутном от пальцев зеркале. Исчез «наследный принц Востока» в жемчужных рукавах. Из зазеркалья на него смотрел чужеземец: плечи стали шире под клетчатой тканью, джинсы обыграли длинные стройные ноги, которые грех было скрывать под самурайской юбкой. Кенши соединяло со старым миром одно — красная лента в глянцевитых чёрных волосах. И та теперь горела дерзко, и Такахаши коснулся её пальцами, как впервые.       — Ну вот, — Джонни подошёл сзади, поправляя воротник Кенши. Его пальцы обожгли, а ещё согрели. — Теперь ты прямо как я. Предатель в одежде Запада.       Брошенное Карлтоном заставило Такахаши слегка поднапрячься. Джонни, почувствовав это, убрал ладонь с его шеи.       — Я чувствую себя так, словно меня замуровали в саманную стену, — честно признался Кенши, пытаясь привыкнуть к тому, как грубые швы натирают кожу. — Это и есть ваша «индустриализация»? Одежда, в которой невозможно эволюционировать в человека?       — Не знаю, не знаю, не припомню, чтобы приматы носили джинсы.       — Ты мог бы и промолчать.       — А сам-то?       — Просто игнорируй меня. Я ворчу, ибо я ворчу. Не потому что я хочу быть услышанным.       — Ты шизофреник-морефил с собственным русалочьим логовом.       — Самый мощный орган в твоём теле — это твой язык, Джонатан.       — Оу, йо…       Когда они вышли обратно на залитую солнцем улицу, Кенши вдруг поймал себя на мысли, что его «ничего-ничего» тоже село на лошадь и поскакало куда-то. Стало не на шутку страшно. Сегодня он носит тряпки, а завтра что? Харкнет себе под сапоги, провожая перекати-поле взглядом?       — Голоден? — спросил вдруг Джонни.       — Ещё как, — предал самого себя Кенши.       И вот, они за столиком. Джонни выбрал обед снаружи, на жарящем солнцепёке, вместо духоты в деревянных стенах. А Кенши загорать не любил, до ужаса не любил. Белая фарфоровая кожа у него на земле испокон веков равнялась красоте. Как назло, сегодня было издевательски тепло.       Заметив, как Кенши прячется от обыкновенного дневного солнца под полями свеже купленной шляпы, Джонни вскрюкнул от смеха.       Сказал:       — Чего ты боишься? Солнце не кусается.       — Ага, не кусается… Я, может, загорать ненавижу. У меня, может, кожа нежная.       — Ври больше, жертва стандартов красоты. Тебе хот-дог с горчицей?       — Мне не хот-дог.       — Кенши! — Джон громыхнул кулаком по столу. — Почему мой прогресс дружбы с тобой, с моим мужем, каждый день сбрасывается?!       — Успокойся, — попросил Кенши, мотая головой по сторонам, оглядываясь. — Ну какой я тебе Кенши, а?.. Я так… К… Ке-е… Кевин. Да. Кевин.       — Кевин, — Джонни жестом заказал себе и супругу по хот-догу со сладкой горчицей. — И, кстати, да. Те люди из книги, которую я читал… притворяясь бомжами, они тоже брали себе псевдонимы. Не помню какие, правда. Но и не суть!       — Мне кажется, я плохо изображаю безызвестного.       — Вот он — создатель хайпа, — сам сказал, сам засмеялся Кейдж.       — Что, прости?       — Короче…       Пока Джонни объяснял старые приколы, а глаза Кенши медленно разъезжались в разные стороны, прямо как их лошади на привязи, официантка принесла два блестящих от масла хот-дога. Вид был внушительным — и у хот-догов, и у официантки.       Кенши нахлобучил шляпу на лоб, пытаясь закрыть уж слишком привлекательный обзор на бюст официантки в оранжевом платье. Женщина посмотрела на них обоих наплевательским взглядом. Надула пузырь из жвачки, поправила карту-меню у пышного бока и зацокала обратно на кухню, оставив после себя запах бабл-гама.       — Классная она, да? — Карлтон со скрипом пропихнул трубочку в стакан колы, протыкая дырку. — Но я не люблю блондинок. Я больше по шатенкам и брюнеткам.       — Я тоже, — согласился Кенши, аккуратно берясь за хот-дог.       — А я кто? — Джонни поймал трубочку языком. — Блондинка, шатенка или брюнетка?       — Ты дальтоник.       — Тебе палочки принести?       — Ты гений?       — Во-первых, я пошутил. Во-вторых, приятного аппетита, дорогой.       От этого «дорогой» у Кенши чуть не случился рвотный позыв. Он позеленел, ударяя себя кулаком в грудь.       — После обеда предлагаю поехать в один посёлок городского типа, — ох уж этот Джонни и его чёртовы идеи! — Знаю одно интересное место, Кенши… Там живут только пожилые ковбои. По ощущениям. Всё выцвело, даже небо. Земля осталась такой же, какой была в пятидесятых. Короче… это будет бесценный опыт.       — Бесценный опыт? Для меня, дорогой, бесценный опыт — это есть сосиску меж булок в джинсах.       — Сосиску меж булок в джинсах?       — Сосис… Дай поесть.       — Прости.       И ох уж этот нелепое, детское «прости»!       Так или иначе, ближе ко времени отъезда вместе с Джонни им одновременно позвонили.       Джонни, придав голосу важности, поднял телефон. Естественно, ему позвонил отец.       Однако Кенши со своим «моси-моси?»-ответом на трубу убил всю важность голоса Кейджа, заставив того поперхнуться пылью. И да. Кенши тоже позвонил его отец.       — Да? — Джонни держался почти ровно. — Да, отец, я… Да, улаживаю дела. Ага. Продам кое-чего по мелочи. У меня? У меня всё в порядке. А Кенши, ну… он…       В то же время Кенши абсолютно спокойно свалил все проблемы на голову Такеды и был счастлив.       — Ах ты говнюк! — завершив звонок, Джонни без злобы хлопнул Кенши по плечу. — Рассмешил меня, значит, и спрятался за спину племянника? Ну просто песня!       — Я отсрочил наше общее время, — ответил Такахаши спокойно. — Так что доедай хот-дог и поехали в это твоё Господом забытое нечто.       — Ага… Должны же мы «нагуляться» перед свадьбой.       — Надеюсь, я не явлюсь на нашу показушную свадьбу убитым в хлам, как тот парень из «Мальчишника».       — Какой из? — Кейдж изогнул брови.       — Который во Вьетнаме вроде бы лишился пальца. Был бухим и счастливым.       — Ого. Даже я не помню таких деталей.       Джонни ровно двигался на своей густогривой лошади, карикатурно жуя соломинку. Взгляд его быстро бегающих блестящих глаз то и дело касался плеча Кенши, ехавшего чуть позади.       — Ты словно наследный принц, Такахаши… — Джонни позволил себе добрую ухмылку. — Красивый.       Что-то — не то ухмылка, не то сам взгляд — заставило Кенши сжать поводья крепче, едва не соскочив с седла.       — Дурак, — выплюнул Кенши и отвернулся.       Погода резко изменилась: солнце плавило воздух, ветер гонял нагретый воздух перед их лицами, заставляя щурить глаза. Волны жара медленно поднимались с оранжевой земли, поднимались и кусали подошвы.       Такахаши даже впервые в жизни допустил мысль: «Их практичная деревенская одежда действительно имеет смысл».       — Приехали, — Карлтон гордо указал ладонью в перчатке на вывеску, пережившую время и непогоду. — Добро пожаловать в посёлок, в котором ты не нужен абсолютно никому.       В любой другой ситуации Кенши бы поморщился от таких слов. Как это «не нужен никому?». Но сейчас он, улыбаясь кончиками губ, сползал с седла, гладя чернобокую лошадь по длинной и крепкой шее.       — Ух ты… Здорово, — выдохнул он устало.       — Пойдём. С дороги мы просто обязаны выпить кока-колы, дружище.       Джонни схватил его запястье. Кенши ахнул, потому что хватка Карлтона была горячей, обжигающей, цепкой. Он позволял фиктивному мужу тащить его сквозь медлительно бредущих ковбоев в выцветших рубахах, держащих ручища на поясе. Он позволял себе врезаться в редких пацанят с веснушчатым щеками, позволял им растерянно снимать с голов шляпы, как бы извиняясь перед видным мистером.       Чёрная доска, приваленная к внешней стене кафетерия. На которой мелом выведено чьей-то неровной рукой: «Парам скидка на прохладительные напитки после 15:00!».       — До трёх дня ещё дурацких десять минут, — сказали Кенши и Джонни друг другу одновременно.       И рассмеялись.       15:00. Джонни походкой истинного Западного человека, слегка откинув корпус назад, пошлёпал вперёд, громыхая шпорами на сапогах. Кенши старался держаться рядом, как его скромный верный спутник.       Они выбрали столик подальше от людских глаз. Простая сельская одежда сделала из них просто измождённых скотоводов. Кенши, тяжело дыша грудью от жаркого воздуха, обмахивался карточкой меню.       — Нам две кока-колы без сахара и два мороженых, — резво сделал заказ Карлтон официанту, которому совершенно не было до них дела.       Кенши подтвердил заказ кивком. Безликий официант удалился.       — Уже и выбор за меня делаешь…       — Кола и мороженое. Пососёшь дважды, — сказал Джонни и, качнувшись на стуле, положил руки за голову. — Эх, хорошо-о-о.       — Я тебе дам «пососи дважды», невоспитанный.       — Ну пососёшь, полижешь…       — Потом что будем делать?       — Арендуем трейлер в трейлер-парке.       — Господи… Я зажарюсь в этой консервной банке.       — Ты сам согласился со мной двинуться в западный лагерь, разбитый за тучу миль от твоего мира, — Карлтон расслабленно прикрыл веки, — так что не жалуйся.       — Меня пугает, насколько же… много разбитых западных точек по всему миру. Пересекаю линию — я уже не у цветущей сакуры, а у бронзовой статуи, посвящённой лошади. Как вы это делаете?       — Браво, маэстро. В этом и фишка нашего народа. Мы простые кочевники, рукастые, языкастые, сильные и тупые. О, а ещё мы о-о-очень страстные до всего.       — Хотел бы я отупеть до вашего уровня, Джон.       — И ты обязательно отупеешь!..       Мороженое и кола разбавили горячий дух собеседника. Кенши медленно глотал холодные сливки, облизывая губы, пока Джонни топил шарики мороженого в чёрной газировке.       — Ну и что же ты делаешь? Фу, — Такахаши сморщил нос.       — А ты попробуй. Смерть как вкусно.       Кенши неуклюже вывалил белый шарик в кока-колу, и газировка на него зашипела. Кенши начал осторожно помешивать массу ложкой, изредка кидая взгляды на Кейджа, мол, вот так?       — Чёрт. Какой же ты всё-таки очаровашка! — поразился Джонни, умостив подбородок в своих ладонях. — Ну как? Скажи, прикольная тема?       Кенши, пожав плечами, дёрнул уголком губ.       — Знаешь, партнёр… — от Джонни пахло жирными сливками и сладостью, — я очень рад быть твоей личной шоу-программой. Очень.       «Шоу-программой».       Кенши срочно было необходимо сказать что-нибудь, иначе пузырьки выйдут через ноздри от глубокого смущения.       — Эм-м… А… Кхм, — он кашлянул в салфетку, утирая губы. — Что ещё… было в твоей книге такого, что ты хотел бы повторить?       — В книге? — Карлтон глуповато моргнул. — Ах, в той книге… — ковбой почесал заднюю часть шею ладонью. — Ну, герои могли заниматься сексом прямо на улице, на картонках, потому что именно в моменты «нам нечего скрывать» они не были никому нужны. Во-об-ще никому, — подчеркнул.       — И мы что? — Такахаши облизал ложку языком. — Будем трахаться у входа в трейлер? Если я отдамся тебе прямо там, прямо так… боюсь, я не буду нужен даже своему отцу.       Карлтон от неожиданности рассмеялся — громко, со взрывом.       — Бог ты мой… А мысль становится всё заманчивее и заманчивее, — он похлопал Кенши по голове ладонью, словно ручного пса.       — Эй… Хватит.       — И всё же круто, что западные посёлки и лагеря так распылились по карте… Мне очень легко знакомить тебя со своей культурой.       — Да, я… Тоже рад. Ну, что я могу несколько расширить свои, э, взгляды на мир.       Уже через пять минут они с Джонни вылетели через заднюю дверь кафетерия, и они снова держались за руки. И, пожалуй, Кенши не беспокоило почти ничего в этом странном мире. Разве что факт того, что с Джонни его связал фиктивный брак. И банальная вредность. «Я ни в коем случае не должен идти прямо на поводу у отца», — прокручивал в голове мысль Кенши и следовал хвостом за Карлтоном.

***

      Трейлер-парк был именно таким, каким себе его представлял Кенши, собирая общую картину из обрывков старых фильмов и фотографий. Маленькие автобусы, выстроенные в дугу, гриль, пожжённая жёлтая трава, ребята в выгоревших одеждах и кучи столов, за которыми кочевники родом с Запада курили или трапезничали.       Такахаши стоял чуть поодаль. Не из-за брезгливости — не подумайте. Примитивный культурный шок застлал его веки, пока Карлтон воевал с ключами от трейлера.       Железная дверца скрипнула. Внутри было ещё жарче, чем снаружи. Кенши сразу же уселся на диван-кровать, а Джонни машинально открыл минибар и вытащил оттуда две бутылки тёмного пива.       — Мы целый день пьём, — Кенши тем не менее вытянул руку вперёд для пива.       — Кампай, браток.       — Чирс.       Стук стекла о стекло. Кенши отпил из горлышка, чувствуя себя просто прекрасно. Синие джинсы уже не так жали в области бёдер, серая рубаха не так уж и натирала в области подмышек. Он успокоил дыхание, сделал ещё пару небрежных глотков и откинулся спиной назад, гипнотизируя мыльным взглядом низкий потолок трейлера.       Джонни присоединился после первой половины бутылки.       Он научил Кенши отдыхать, как ковбой. Снял с головы шляпу и положил её себе на лицо, закрыв глаза.       — Главное — нос не закрывать. Задохнёшься, — Джонни одобрительно кивнул, когда тот подчинился. — Вот так. Теперь спим. Потом погуляем ещё немного.       — Ага… А где погуляем?       — Предложил бы сходить к моему каньону. Это… аналог твоего моря, Кенши. Я периодически приходил туда, если мне надо было привести в порядок мысли. Но, увы… это место слишком далеко. Потом как-нибудь.       — Эй, Кейдж. А у тебя было своё секретное логово? — усмехнулся Такахаши в шляпу, располагая раскрытые ладони на животе.       — Логово, говоришь. Пф, — Кейдж прилёг набок, и диван скрипнул. — Нет. Не додумался как-то.       Они проспали вместе примерно час. Внутри трейлера жужжал старый кондиционер, едва охлаждавший старый воздух. Джонни тихо похрапывал, а Кенши время от времени вздрагивал с непривычки.       И вот… подозрительный скрип.       — Э-э-э… Джонни?..       Кенши побелел. Инстинкт древнего самурая пробудился в этом современном человеке Востока, иначе и не объяснить, как Такахаши успел среагировать.       Дело было в том, что кровать решила захлопнуться, как ракушка. Старой кровати со смертельно жёсткими пружинами было наплевать, что её придавил вес двух мужских тел. Матрас начал приподниматься, поскрипывать; Кенши столкнул Джонни с кровати, едва не оказавшись в ловушке.       — Чёрт! — Джонни потянул Кенши на себя, быстро среагировав.       Они оба упали на пол. Кровать-диван, кровать-шкаф, кровать-гильотина. Монстр с грохотом поднялся, поцеловавшись со стеной трейлера. Джонни обнимал Кенши, упавшего на него сверху, громко дышал ему в макушку и негодовал:       — Вот сучка… А если бы на нашем месте была бы какая-нибудь лёгкая девчонка? Убило бы, нахрен!       Кенши, всё ещё лежавший на Джонни, медленно поднялся сначала на колени, потом на ноги. Он вернул себе серьёзный вид.       — Надо будет сказать арендодателю, что кровать неисправна. Если будет брать на понт, мы начнём угрожать баксами и йенами. Всё. Я всё решил. Это оружие пыток, а не кровать, Джонатан…       — Хах?.. Да мы же никто прямо сейчас, — Карлтон смахнул со своего лба пот. — У тебя сейчас есть наличка? Много налички? Сомневаюсь, что здешние мужики принимают оплату по восточной карте.       — Только не говори, что ты спустил все свои бумажные деньги на еду и напитки.       — Не говорю.       — Ты безнадёжен, Джонатан! Абсолютно безнадёжен!       Хоть Кенши и звучал возмущённо, он вовсе не злился. Опять ворчал чисто ради того, чтобы поворчать.       — Ладно, ладно… — Джон похлопал по карманам, выудил ключи из джинс. — Допивай всю их минералку. Верну ключи и пожалуюсь.       И снова.       И снова они держались за руки.       И снова они исчезали, убегая никуда, в то время как солнце припекало шляпы. И снова они — никто. И наконец… ни они сами, ни их фиктивный брак не были нужны никому.

***

      Нет ничего грустнее периодов возвращения в стабильность. Всё встало на круги своя. Приключение, недолгое и близкое, завершилось на печально-обнадёживающей ноте. Джонни прикурил сигару из золотой зажигалки Кенши. Кенши одолжил у него кручёную сигару, закурил, запомнил синее небо, усыпанное белыми звёздами, навсегда.       Кенши вёл себя скованно в своём же доме. Бамбуковые стены подслушивали, а отец за завтраком говорил о выгоде. «Железные рельсы, бескрайние просторы, Восток и Запад просто были обязаны пожать друг другу ладони» — вот и весь их разговор, пока омурайсу исчезал с тарелки.       В этот день Джонни смылся по делам. Кенши не хотел признавать, но он чувствовал себя странно без «партнёра». Странно-одиноко, странно-скучно.       Смотри, мир. Смотри и широко улыбнись его распорядку дня. Кенши успел отточить мастерство стрельбы из юми-лука, привёл свои длинные волосы в порядок, медитативно расчёсывая гребнем каждую шёлковую прядь, выпил зелёный чай с дамами из его круга, сходил к морю ближе к вечеру. И море сегодня было слишком, слишком, слишком дружелюбным.       Кенши стоял у рваного обрыва безмолвно. Голова была пустой настолько, что готова была впитывать любой вздор. Шум прибоя? Дальний говор старика из усадьбы? Такеда скрипит пером по бумаге, покоряя японскую каллиграфию? Что ж, Такахаши бесполезно запоминал каждую секунду этого дня. Наверное, от безделья. Наверное, потому что «ничего-ничего» могло быть спокойно нарушено приходом маленького хаоса в его жизнь. Кенши начинал скучать по тому, что приобрёл на целый один день. Правильно говорят: «Только кусочек истинного счастья позволяет понять, насколько же ты был беден».       Но настоящий удар для Кенши был, когда он спустился в своё «русалочье логово», в свою «лагуну девочек из фильма» и почувствовал самое настоящее, самое пустое «ничего-ничего».       И Кенши задумался.       А что, если среди них двоих он единственный, кто пожертвовал принципами?       Кенши сжал в ладони йену на удачу, некогда подаренную ему Ханаэ.       Кенши прижал простую золотую монетку к груди, надеясь, что он не один начинает воспринимать их брак как нечто большее, чем просто фиктивный.       — Вот я дурак… — Кенши одним взмахом длинного рукава кимоно потушил все одиноко горевшие свечи. — С днём рождения меня, что ли.       И да. Только не смейтесь, но сегодня у Кенши Такахаши «хэппи бёздэй». Этот день был не выдающимся из-за двух вещей: отсутствия Джонни, который ничем не был ему обязан, и фактом обыкновенной даты.       Кенши не отмечал дни рождения. Подарки его не радовали, поздравления — тем более. Он давно повзрослел, так что одного «с праздником» после пробуждения было более чем достаточно. Такеда поздравил и слава Богу. И фиг с ним.       Как там люди Запада отмечают день рождения? Задувают свечи на торте? Что же, Кенши начинает видеть знаки там, где их нет. «А что, если Джонни на самом деле знал, что у меня день рождения, потому и шутил про свечки? А что, если он потому и уехал по делам?» — подумал.       Ему же не пять лет, чтобы ждать сюрприза. Такахаши, дурак, соберись наконец!       Дураку пришлось похлопать себя по щекам. Очнись, партнёр. Сейчас не самое лучшее время для откисняка.       И нет ничего хуже вот этого. Момента, когда мыслишь его словами и читаешь его голосом.       Пожалуй, Кенши просто уйдёт из скалистого логова ни с чем. Лучше уходить вовремя. Как самые хорошие шоу заканчиваются в нужный час — Такахаши развернётся и застучит деревянными сандалиями по выступам, поднимаясь вверх по серому камню.       И вот, Кенши подкинул счастливую монетку вверх, возвысившись над морем. Та блеснула под лунным светом и оказалась перехвачена. Он нахмурил лоб, напряг плечи.       Джонатан Карлтон, он же Джонни Кейдж.       Слегка неожиданно.       Ковбой поймал золотую йену на лету, что заставило Такахаши замереть на месте.       Тайные мечты Кенши что, уже сбываться умеют? Надо почаще манифестировать.       — Завтра будем играть по твоим правилам, — вдруг произнёс Кейдж, запирая монетку в капкане из крепких ладоней. — Станем никем, но в твоём восточном смысле.       — Ты предлагаешь..? — не спешил радоваться Кенши.       — В ковбоев поиграли. Теперь и в самураев можно.       — Ты шутишь, Джонатан…       — Нет, — и он позволил себе этот жест. Он положил руку на талию Такахаши, сохранив бронзовое лицо серьёзным. — Научишь меня этой своей херне. Заваривать чай, правильно носить кимоно, стрелять из странного непропорционального лука…       — Ну и зачем тебе это? — лишь хохотнул тот.       — Знаешь, я люблю… — Джонни призрачно ухмыльнулся, — твою культуру и всё что с ней связано.       — И давно ты влюблён?       — Со времён первой моей ярмарки. С того дня, когда мою золотую зажигалку Томаш выставил на продажу, чёрт возьми…       Последние слова Джонни выдавил из себя, и это выглядело смешно. Кенши догадывался. Не зря же Карлтон скользил взглядом по пистолету-зажигалке, как по бывшей женщине?       — Ты буквально купил штуку, с которой я прикуриваю года как три, — грустно вздохнул Джон. Спасибо, не расплакался. — Я скучал по ней. Ну, типа, имею в виду… я часто скучаю по вещам, к которым привык, партнёр. Люди, кафетерии, зажигалки, безделушки — я люблю это всё преданно. Я бы даже сказал, ревностно. Понимаешь?       Карлтон посмотрел на Такахаши исподлобья, сделав взгляд поразительно похожим на собачий. Пока глупый Кенши мечтал отупеть ещё больше, чтобы быть счастливым, Джонни мечтал лишь об одном — чтобы простые вещи, которые он любил, всегда были при нём. Всегда-всегда.       Вот и встретились эти двое. Всегда-всегда и Ничего-ничего.       — Ты… реально дурак, — Кенши мягко оттолкнул от себя Джонни и важно поправил свой тканный пояс на талии. — Наверное, завтрашний день станет для тебя судным, а, Карлтон? Придётся выйти из зоны комфорта. Вещи, к которым ты привык, на двенадцать часов скажут тебе «сайонара», если ты и вправду захочешь поиграть в никому не нужных людей Востока.       — Хорошо, — кивнул Джонни пеленгаторно. — А это значит, что я стану ближе к тебе?       — Нет. Ближе нас сделает кое-что другое.       — И что же?       — Если поздравишь меня с днём рождения.       Джонни туповато хлопнул ресницами, из-за чего Кенши пришлось повторить.       — Сегодня, Джон, — сказал, — мой день рождения.       Добавил:       — И я жду поздравления. Очень жду.       Наверное, впервые Кенши вёл себя так по-детски требовательно. А вот Кейджа слова Такахаши очень даже раззадорили.       — Оу, уа-а-ау, — Джонни весело потёр ладони друг о друга. — Жёнушка. Эгоистичная, желающая, стервозная жёнушка. Меня заводят такие сценарии!       — Оставь порнографию, — скромнее запахнул кимоно Такахаши, опустив чёрные ресницы на бледные щёки.       — А первая брачная ночь у нас будет нормальная или мы снова забомжуем?       — Подарок. И побыстрее.       — Ах, да, прости. Отвлёкся, — Джонни пошарил по карманам, но не нашёл ничего полезного. — Секундочку…       Хотя нет. Нашёл.       Он отвернулся от Кенши, и его толстые пальцы начали активно над чем-то работать. Джонни то ли вязал узлы, то ли разматывал кусок ткани. Судя по всему, и то и то.       Прибалдевшему Кенши всучили некий свёрток. Красная ткань в клетку легла в лодочку из его ладоней, пахнущая старой хвоей и лошадиной гривой. И всё же, к запаху Джонни Кенши нет-нет да привыкал.       Свёрток был лёгким, маленьким. Первой мыслью Кенши стало: «Кольцо. точно кольцо». Вторая мысль: «Узелок пустой. Там воздух. Возможно, он дарит мне просто тряпку».       Но подарок оставался подарком. А отец Кенши всегда учил сына принимать подарки, особенно от улыбчивых идиотов. Особенно от Джонатанов Карлтонов.       — Спасибо, Джонни.       Кенши плавно сократил расстояние между ними. На загорелую щеку Джонни лёг этот тёплый родственный поцелуй, который не хотелось затереть до дыр рукавом. Кейдж, невероятно глупо улыбнувшись, приложил ладонь к лицу. И объяснился:       — Откроешь после нашей свадьбы… Ладно?       На такой просящий собачий взгляд Кенши оставалось лишь гавкнуть в ответ.       — Ага… Открою, — Такахаши спрятал свёрток под кимоно, как самое родное, что у него было. — И приходи ко мне в комнату, если что. Я придвину твой футон к моему.       — Здорово, — вздохнул грудью Карлтон. — А можно ещё поболтаем перед сном? Я привёз кое-какие тупые сплетни с деревушки неподалёку.       Кенши посмотрел на мужа через плечо, по-прежнему охраняя бесценный свёрток под двумя слоями синего шёлкового кимоно.       — Расскажи, конечно. Может быть, я ради этого момента и жил весь этот странный скучный день.       Расскажи, Джонни.       Разбавь моё ничего-ничего своим слишком понятным «всегда-всегда-всегда».

***

      В день «икс» стоял страшный гомон, походящий на жужжание пчелиного роя. Бамбуковые стены подслушивали каждый трёп, девицы с белыми и красными лицами болтали, суровые ковбои и самураи с бородками и лысыми макушками сверлили пустой периметр взглядами.       В назначенный двумя семьями день сердце Кенши готово было выпрыгнуть наружу через рот. Он задыхался, когда фарфоровые куколки выводили его на всеобщее обозрение под облаками из сочных красных зонтов. Вложив один широкий рукав в другой, шествовал впереди, стараясь не чувствовать. Волнуешься — потечёт солёный пот. Смоются белила. Поплачешь — вместо глаз будут две чёрные реки. Следовательно, Такахаши просто шёл, точно запрограммированный. Сердце у такого механизма, как правило, работало отдельно. Оно сходило с ума, пока шибко умный хозяин бесконечно брёл ради милости двух громких кланов.       В день, который давным-давно Такахаши нарёк своей публичной казнью, в красоту Востока вписали диковинку Запада. Искусственные пышные белые хризантемы по углам татами создавали траурный вид. Кенши отчего-то смотрел и смотрел на них, а ладони на его коленях отчаянно потели.       Он сидел без дела в позе сэйдза, ведь всё у японцев имеет смысл. Складываешь ладони на бёдрах ближе к паху, ягодицы опускаешь прямо на пятки. И чтобы пальчик к пальчику, макушка тянется вверх, плечи расслаблены и опущены. «Почему всегда такая поза?» — спросишь уже осведомлённый ты на всякий случай. «Чтобы с этой же позиции было легче встать. Чтобы первым убежать. Далеко убежать», — скажет вам Кенши.       Больше всего на свете Кенши ненавидел показушность, помните? Знаете? Из-за публичности пропадала искренность. Эстетика — она может быть в простоте, мир. В понимании обыкновенного. А Кенши волновался, словно мальчишка, из-за сотен глаз, молчаливо благословляющих его спину.       Вся его беда не сколько в том, что он не хочет прилюдно выходить замуж, сколько в том, что эти странные люди увидят искренность. И что Джонни тоже увидит в закрепляющем чмоке в губы искренность. И Такахаши тогда точно сгорит со стыда. Не было в последних двух неделях, проведённых вместе, никакой политики. Была зарождающаяся дружба. Был новый союз и, кажется, односторонняя влюблённость.       Кенши был по-восточному закрытым. Джонни был по-западному громким, и было не понять, действительно он дорожит нитью связи между ними или это у него со всеми так.       Кенши сидел в позе сэйдза, ведь всё у японцев имело дурацкий смысл.       Вспомнился день, когда они с Джонни стали не нужными совершенно никому. Переспи они прямо во дворе — западный народ бы просто брезгливо отпрянул от извращённой пары, но не стал бы интересоваться, кто конкретно скрывается под тенью шляпы.       Вспомнился замечательный день. Джонни надел своё первое в жизни кимоно, выглядя донельзя радостным. Его счастливил дорогой холодящий шёлк с отливом фиолетового. Правда, из-за того, что они играли в бедных неизвестных, надеть в ту среду японское кимоно не вышло. Зато Кенши тогда пообещал с серьёзным видом: «Станет свадебным подарком». И Джонатан показал два больших пальца вверх.       И Кенши догадывался — рано или поздно это фиолетовое кимоно с чёрной росписью на рукавах станет той самой вещью, которой Карлтон будет дорожить наравне с зажигалкой-пистолетом, напитком, кафетерием или человеком. Возможно, станет его личным «всегда-всегда».       Когда двери раздвинулись, все замерли. Джонни вошёл в одежде Запада, но в приличной. Он был одет понятно, просто, с острым стилем. Костюм-тройка из шёлка с примесью шерсти, лакированные оксфорды, солнцезащитные очки-авиаторы, массивные серебряные часы на запястье. Что-то в виде Джонни так и кричало, что он пришёл сюда покрасоваться. Или похвастаться. Это один Кенши Такахаши придурок. Он пришёл на свадьбу жениться.       Церемония шла без сюрпризов. Такеда и Томаш внимательно наблюдали за женихами на местах посередине, как будто смотрели фильм со средним рейтингом.       — Всё пучком, — шепнул Джонни, уже привычно беря Кенши за руку. — Не волнуйся так.       Кенши испытал сложный внутренний трепет. Наверное, ему не стоило влюбляться так быстро.       Церемония шла слишком плавно, подозрительно без сюрпризов.       Их первый поцелуй состоялся на глазах у больших людей, которым перспектива брака делала огромные, нет, гигантские деньги.       Но что-то пошло не так.       Нажим поцелуя. Томаш взвизгнул от шока, а Такеда закрыл ему рот веером.       Джонни давил губами и въедался в него, а Кенши зарывался пальцами в короткие каштановые волосы на затылке. Отец жестикулировал, мол, достаточно. Томаш хватался за голову. Кенши вдыхал носом и ни в коем случае не разрывал поцелуй первым.       Джонни обнял его за талию. Вот это — настоящая, качественная порнография.       Со дня «икс», который будут помнить многие, если не все, останется много на самом деле искренних фотографий. Всё зависит от призмы, через которую смотрит зритель. Видишь наигранность — оно и всегда пожалуйста. Но знай — в день, когда Запад и Восток впервые пожали друг другу руки, мистер Ничего и мистер Навсегда поженились.       Это будет долгая история, полная культурного шока и неопределённости. Но знай. В день пышных белых хризантем и красных зонтов они посмотрели друг на друга не как две разные части света, изолированные друг от друга. Как человек на человека.       — И что же было в том свёртке? Погоди, — в конце всего спросил Кенши, аккуратно распутывая заколку из длинных чёрных волос.       В красном клетчатом свёртке был всего-навсего линкольн-цент, обыкновенный. У одних пять йен, у других пенни.       На удачу.