Безумие играет с тобой

Для Теодора наступило крайне противоречивое время. Оно пахло имбирным какао, светилось огоньками, мелкими, крупными и очень навязчивыми. Бренчало бубенцами на шеях школьных лошадей, звучало эхом хора в сводах замка. Приближалось такое жуткое, обещающее отъезд малышки, Рождество. А ещё именно в это время Шотландию, а значит и сам Хогвартс накрыли аномально сильные метели. Ветра бушевали ежечасно, стихая лишь на короткие промежутки. Чтобы унять зудящее чувство тревоги Тео, несмотря на непогоду, по ночам забирался в высокую башню у зимнего сада, расположенного на пятом этаже. Там, на каменной скамье скуривалась сигарета, думались мысли. Чёрные кудри ворошил ветер, спускавшийся мелкими потоками с гор. А душа кричала о чём-то так громко, так тоскливо! Воющая псина, оставленная на съедение морозу… Снег кружил вокруг этого немого звериного вопля, царапал и кусал острые скулы. Иногда подпадал в глаза. Опять… Опять что-то в картине будней безумно влюблённого маньяка отдавало привкусом горечи. Жизнь не ощущалась полноценной! Между фрагментами, из которых она состояла была брешь. Перфекционист Тео сходил сума, чувствуя каждой клеточкой ускользание чего-то очень ценного через эту дырочку. Она воровала сок из его совместного с Софией счастья. Не давала ему, познавшему простоту добычи блаженства, спокойно откинуться и выдохнуть. Тео матерился, бил заклинаниями и потом восстанавливал лепнину на внутренней стороне надземного прохода, соединяющего башню и зимний сад. Горгульи шипели на него, недовольно разевая рты. А он по-хозяйски хлестал их искристыми вспышками и требовал заткнуться. Если бы и поганое Рождество можно было заставить замолчать. Если бы Дамблдор отменил эти две недели, вычеркнул из учебного графика! Ему есть о чём беспокоиться. Судя по сгущающейся над магическим миром тьме, этому двуличному хитрозадому старику недолго осталось. Его выросшая на убой свинка-Поттер выглядит бледной и покинутой, что не может не радовать. Он больше не бросает на Оленёнка непозволительно пылкие взгляды. Даже не осознаёт, что спасает свою очкастую физиономию, ведь иначе… Пришлось бы пойти против Волан де Морта, вырвав у Избранного хребтину? Мысль с двумя минусами. Во-первых, безносое чудище нельзя недооценивать, как и его желание собственноручно изничтожить сынка Лили. Встанешь на пути, получишь Круциатус в висок. А во-вторых, кто же тогда будет лечить отца? Вряд ли Том Реддл простит такую неотёсанную дерзость. Накажет и Нотта старшего, и его глупого ревнивого сыночка. Так что Поттер, самоустранившись, сделал Тео большое одолжение. «Надеюсь твои тренировки имеют успех, Теодор. Я желаю твоего присутствия на каникулах. Возьми с собой свои лучшие качества и умения, тебя ожидает проверка» Тео хоть и напрягся, прочитав сухое отцовское письмо, состоявшее из такого маленького количества строк, быстро переключился, едва мимо пронеслась увядшая вишнёвая тень. Её рыжая неясыть порхнула над головой и приземлилась мохнатыми лапами на плечо, укутанное в мягкость пыльно-розового свитера. Ухнула, зарылась клювом в волосы. — Привет, Корица, — донеслось до Тео, когда София погладила птицу по макушке. Детская тоска задела его за душу. Неужели, такого добровольного отношения ему уже не познать рядом с ней?

***

Зима… Время холода, созданное для того, чтобы согреваться. Питаться жирным и сладким, зарываться носом в русый беспорядочный пучок, заниматься любовью у камина на медвежьей шкуре! А вместо этого постоянный тревожный зуд, несмотря на короткие и откровенно пошлые свидания с Оленёнком. С ней произошли заметные изменения. Совершенно недопустимые. Она посмела совершить страшный грех, который подушечки пальцев и твёрдые мускулы под Ноттовской кожей не были готовы простить. София Хоган, вот вам здравствуйте, похудела! Осевшие тощие бёдра совсем не устраивали и раздражали так сильно, что, крик рвался из горла. Любуясь Софией в Большом зале Теодор хотел только одного — открыть её пухленький рот и затолкать в её глотку… «Член?» Да, этому ещё найдётся время… Но одним семенем Оленёнок сыт не будет. Потому Тео хотел напихать рот Софии сдобой всех видов, что могла предложить замковая кухня. Он бурил её взглядом, крепко удерживая вилку с куском ростбифа на весу и кричал внутренним голосом своей маньяческой души: «Съешь это чёртово пирожное, которое тебе принесла Боунс! Давай же! Ты потеряла за эти два месяца почти семь килограмм! Не смей терять больше! Мне нужно ощущать округлость твоих форм! Твою женственность, молоко и мёд, смешанные в очаровательный жирок!» Но София не слышала. Она вообще не слышала ничего, кроме навязчивой рождественской песни, играющей из парящего над камином граммофона. В прошлом году они с Ханной и Сьюзен в это время носились по лавкам в Хогсмиде, закупались подарками для друзей. Эндрю был где-то рядом. То настигал в коридорах, то угощал сладостями. Их радостный смех грел душу, предвещал новые радости во время каникул и после. Теперь лишь беззвучная пустота и всё тепло что осталось — это камин и жаркое ненасытное тело Охотника. Тело, которое собственная плоть возжелала во время пыток. Она откликалась на его развратные жесты, трепетало словно кукла, сотворённая из сплошных нервных окончаний. И оргазмы… София зажмурилась, всхлипнула, удерживая слёзы, оттолкнула с громким звоном тарелку с пирожным. Как можно испытывать это удовольствие в руках монстра? Делает ли это её такой же ненормальной, каким является её мерзкий рабовладелец? Неужто и она всего лишь тупое похотливое животное? Он заразил её своим безумием? Услышав лязг тарелки два карих глаза под кудрявой чёлкой взметнулись к столу Пуффендуя, опустевшем к приближению окончания ужина. Сердце Теодора упало куда-то вниз, пробило толстую мембрану, отделяющую его суть от беспокойства о других. Выражение страданий на лице Софии пронзило ядовитой иглой. Он едва не позволил себе непростительное — подорваться, перемахнуть через столы и крепко сжать тощие фарфоровые плечи руками. Будто ему не всё равно. А ему было до омерзения не всё равно! София приложила тыльную сторону ладони к губам. Забилась в попытке держать невозмутимое лицо. Безуспешно. Из неё вырвался надломленный стон и разнёсся по всему Большому залу. На мгновение разговоры стихли. В её сторону повернулись несколько лиц, на которых застыло выражение недоумения, смешанного с жалостью. И от этого изнеможденной Софии стало ещё хуже. Она отвернулась от всех к камину, надеясь, что его жар испарит её слёзы и никто не заметит, что она в очередной раз давится рыданием. Она не видела, как у Теодора медленно приоткрылся пересохший рот. Как неведомые до этого искорки пронеслись по всему его телу. Как от желания подлететь к ней свело твёрдый пресс под белой рубашкой. Как он на мгновение поверил в существование бога, ведь мог поклясться, что кто-то могущественный взирает на него осуждающим взглядом. Кто-то больше и умнее чем он сам. — Чудила, — ругнулась Пэнси и присела рядом, бросив на стол косметичку. Тео не сразу понял, что в его пространство кто-то вторгся. По привычке выдал безразличную усмешку, хотя в глубине души хотел завернуть любимого котёнка в своё сердце и унести прочь от толпы безразличных ублюдков. Конечно, им всем важнее всякая тёмная сторона, сплетни, уроки, а не то почему светлый ангелочек вдруг угас и издаёт без видимых причин болезненные звуки. Сделав огромное усилие над собой Тео принялся увлечённо жевать, дабы не пришлось начинать разговор. Он не хотел упускать Софию из вида. Не хотел менять её образ на растрёпанную Паркинсон, которая так отчаянно из кожи вон годами играла роль мистической тёмной стервы. Нутрянка её была проще чем внешний облик — пустая попытка подражать Мартише Аддамс. Мартиша прослыла изысканной и мудрой. А Паркинсон нахальной, с единственным талантом, позволяющим ей умело находить способы постелиться под Малфоевское тело. Течка этой мадам чувствовалась на расстоянии. Тео даже удивлялся, как это Драко до сих пор не затянуло в эту развратно ищущую партнёра вагину. По идее они уже пару дней должны беспрерывно совокупляться. — Хоган всегда была со странностями, а сейчас так и вовсе. Хах! Глянь. Жалкое зрелище. Не могу поверить, что у неё хватило наглости бросить Ватсона. Неудивительно, что её все ненавидят. — Пэнси достала помаду и глумливо рассмеялась. — Но теперь она хотя бы не улыбается как идиотка. Когда мы были детьми она так смешно падала с лестницы, если её напугать. А потом делала вот такие глаза. Паркинсон изобразила большие глаза, но даже очертаниями своего шоу пародии не попала в Оленёнка. В глазах Софии царило бескрайнее нежное голубое море. А в этих, чёрных совершенно не особенных, помойка из глупости, невежества, и душевной пустоты. Теодор хмыкнул и запил рвущееся наружу оскорбление крепким чаем. Пэнси так и не узнала, что она безгранично тупая и невероятно гнилая потаскушка. — Драко какой-то странный, — продолжила слизеринка, пялясь в зеркальце в виде яблока и намазывая на губы тёмную помаду. — Неужели? — усмехнулся Тео и отправил в рот ещё один кусочек мяса. Его глаза продолжали то и дело метаться к Софии. Слежка за ней именно сейчас стала жизненной необходимостью. И плевать, если кто-то заметит это пристальное бдение. Тео слишком сильно тянуло прижаться к её груди и заправить за ушко русые неряшливые прядки. А ещё… Малышка плачет… Много, в последнее время. Словно она была рождена уже в слезах и её организм не может по-другому. Это невероятно тревожит! — Да… После того что случилось с Кэти Бейтс он почти не появляется в общей гостиной. Вечно шарится по каким-то пыльным углам и бесится если задать ему хоть один вопрос. А мне скучно. Курить в одиночестве осточертело. Дафна и Астория бесят своими нотациями про учёбу. На мгновение Тео замер. Его брови сошлись, лицо стало напряжённым, в голове быстро начали крутится шестерёнки. Он проигнорировал часть про Дафну и Асторию, а вот Малфой… Последние события в Хогвартсе давно проходили мимо него. К чему весь остальной мир, когда лапы могли прикасаться к трепещущей куколке? Но вот это… К делам Драко стоило относится внимательнее. Тот разговор на балконе, когда Малфоевский отрок предложил дружбу должен был заставить быть более пытливым в отношении его нечистоплотных действий и помыслов. Но… Софиюшка настолько сладка, что опьянила и заставила забыть обо всём кроме себя. — Я бы больше удивился, если бы он перестал выпендриваться, — сказал Тео. Он медленно скользнул по Пэнси осторожным взглядом, считывая каждое изменение в мимике как слово в предложении. Она скривилась в усмешке, покачала головой и наклонилась ближе с кровожадным выражением лица. Всё ясно. Грядёт грязная сплетня. — А ты разве этого не заметил? Если мы собираемся все вместе, то он пялится в одну точку, пока Крэбб и Гойл шутят свои идиотские шутки. Вчера мне пришлось слушать как они обсуждали ноги Грейнджер! — Пэнси изобразила тошноту. — Я было подумала, что он начал интересоваться парнями но… Не заметила в его портфеле никаких гейских колдографий. Не понимаю… Может у него не стоит? Вот как… Если уже вездесущая Пэнси заподозрила Малфоя в мужеложестве, значит у того реально беды и слишком тесное одиночество. Любопытно чем вызвана такая перемена? И связана ли она с тем, что троица обнаружила проклятое ожерелье вместе с одержимой Бейтс? — Неужели Драко даже не высказался о ногах Грейнджер? У него ведь… Особое к ней отношение. — Молчал весь вечер. Снейп, между прочим, постоянно уводит его для каких-то разговоров. Кажется, наш секси блондин вляпался в какое-то дерьмо. — покачала головой Паркинсон. — Кстати… Когда ты трахался в последний раз? Тео мгновенно пожалел, что сделал в этот момент глоток. Содержимое рта со звуком мокрого кашля забрызгало стол. Рваные вдохи не помогли привести себя в надлежащий устойчивый вид. Пэнси даже пришлось несколько раз стукнуть Нотта по спине. Надо сказать, это она сделала с нескрываемым наслаждением. Не била, скорее игриво поглаживала. Напрашивалась на открытые переломы пальцев. — Эй, ты чего? — спросила она, когда Тео наконец привёл себя в порядок. — Какое тебе дело до моей постельной жизни? Я кажется ясно дал понять что то, что ты предлагаешь мне неинтересно. — Надеялась на понимание, — пожала она плечами. Что она делает? Подсаживается ближе?! Такого наглого напора Тео определённо не ожидал. Он смерил Паркинсон предупреждающим взглядом, но та отнеслась к знаку «не влезай, убьёт» опрометчиво наплевательски. Глядя масляным взглядом, положила руку ему на колено и прикусила губу. Левая рука самого Тео переместилась от вилки к ножу. Ещё одно движение со стороны этой раздражающей гадины, и цвет её крови отпечатается на бумажных гирляндах! — Что ты делаешь? — холодно сказал Тео хлопнув со всей дури её по руке. Как она вообще посмела прикасаться к телу, которое было собственностью Оленёнка? «Софи! Она меня лапает!!!» София услышала этот хлопок и застала парочку в неудобном положении. Её голубые глаза расширились, видя, как Пэнси практически залезла на непреступного Теодора Нотта. Взяла эту туманную вершину, будто это было проще чем перебежать через улицу! В груди, так неудобно, так колко провернулось что-то склизкое, покрытое шипами. Оно больно впилось во внутренности, дышать стало в разы тяжелее. Глаза распахнулись, одна из рук безвольно соскользнула с края стола на скамейку. — Тео, ну чего тебе стоит? Всего один перепихон чтобы облегчить нам обоим существование. Похоже хлопок никак не убедил Паркинсон, а только раззадорил. Она наклонилась к Тео и в нос ему ударил грязный отвратительный запах сигарет и огневиски. Тео попытался отсесть, но рука, получившая удар, мгновенно нашла его пах и сдавила выпуклость под ширинкой крепкой хваткой. Дыхание Паркинсон стало шумным и куда более смердящим. Это просто дьявольски непристойно! Недопустимо! Создатель, ты ничего не перепутал, лениво разложившись на своём небесном троне?! Хочешь, чтобы эту смертную поглотила гиена огненная прямо за ужином? Паркинсон отвратительна! Она смеет думать, будто у неё всё под контролем! Но на самом деле играет жалкую роль ошибки в экосистеме. Она загрязнена! Она берёт, не спрашивая и просит добавки. Топчет во время перекуров нежные лепестки клевера, мешает белый снег с дорожной пылью! Обижает мою сахарную искорку… Биологическую опасность. Вот что несут в себе её слова, влюблённый взгляд, пальцы, даже тушь в пучках ресниц, и сверкающая тёмно-фиолетовая помада на распахнутых жадных губах. От неё исходит патогенная похоть, контакт с которой обречёт на интоксикацию. Ничего от такой любимой малышки. Даже крохотной частички её карамельной чистоты и непорочности. — Ты хочешь, чтобы я отрезал твою руку? — холодно возмутился Тео и пнул одноклассницу под столом пяткой по лодыжке. Та не отступила, весело рассмеялась, приняв поведение Тео за шутку. Видимо алкоголь и бог весть что ещё совсем лишили её рассудка. — Почему такой жёсткий? Это ведь просто секс, — произнесла, а вернее простонала Пэнси, продолжая прижиматься к нему, закинув на колено свою ногу и пробежав пальцами, этими инструментами заражения, по внутренней стороне Ноттовского напряжённого бедра. — Ты пьяная, — взревел он, оскалившись. — Сучки, с которыми ты развлекался летом тоже трезвостью не отличались. Сколько у тебя получалось тогда за ночь? Раз пять? Мне одного хватит. И вдруг эти страшные ночи возникли вспышкой в его больном сознании. Все эти разы, когда он сношал какие-то тела, слышал какие-то стоны и все они были не о его связи с Софией. Чужие промежности, жидкости, запахи, и жар, который невозможно было унять даже чёрт побери с пятого раза! Такая неимоверная и нестерпимая боль раздирала его, когда он откидывался на спину, весь потный. Стискивал зубы в осознании того, что даже пятого раза недостаточно, чтобы починить скрепы своей души. А партнёрша пыталась вскарабкаться на его грудь, как пытаются кривозубые крестьяне примерить трон себе не по статусу. Все они встречались с отвержением. Звучало холодное «Объятия не для меня». Ещё как для него. Просто если они не Хоганские, то оставьте Теодора мечтать о них в одиночестве. А теперь ещё и это пьяное уродство смеет прикладывать свою лапу к стальному жезлу. Но стальной жезл принадлежит только Софии Хоган. Она — король Артур в этой легенде о всемогущей силе любви. Да, когда-то жезл был обласкан обезличенными телами… Но всё же, нашёл свою обладательницу! Обрёл дом из её нежных неопытных стеночек. И теперь такая кража — это преступление. И никакая казнь не сравнится с нанесённым уроном. София почувствовала себя крайне неудобно, растерянно и. убого? Она никогда не позволяла себе смотреть на поцелуи и объятия пар. Но… То, что происходило Теодором выглядело иначе. Внутренний голос умолял отвернуться, чтобы не усиливать боль. Но София не могла не смотреть на Тео. Силуэты всего в мире поплыли в болезненной пелене. Только Пэнси Паркинсон слишком близко к Теодору Нотту. Неужели между этими двумя что-то есть или… Или уже было?! Тарелка с пирожным полетела со стола вниз. Упала. Фарфор разлетелся, тесто треснуло и пол оросили бело-розовые мазки крема. А София Хоган, пережившая удар в тот момент, когда губы Пэнси царапнули бронзовую аристократическую шею, умчалась к выходу. Ни произнося ни слова Тео со всей силы ударил ублюдину прямо в солнечное сплетение. И даже это умудрился сделать изящно, чтобы у окружающих не возникло никаких подозрений. Её ещё недавно плывшие от желания глаза едва не вылетели из орбит. Она закашлялась от боли, но Теодор ловко преподнёс это публике как крепкое и довольно однозначное объятие. Едва сдерживая подкатывающую тошноту, какая бывает от нежелательных контактов, он убрал от её уха прямые чёрные пряди и прошипел манерой Василиска: — Никто… Никогда… Не смеет меня трогать. Особенно такая подлая и жалкая шлюха как ты. Кивни, если уяснила. Пэнси, почувствовавшая хватку удава на себе, беспомощно кивнула. Затем у её горла сверкнул столовый нож. — София Хоган… — имя Оленёнка заплясало на языке неожиданно для самого Нотта, но он уже не мог себя остановить. — В миллион раз лучше тебя. Хотя бы потому что не стремится ложиться под тело того, кому на неё насрать. Пэнси прокряхтела что-то нечленораздельное, в ту же секунду холодный металл скользнул к правой стороне её шеи. Для окружающих это по-прежнему выглядело как внезапное напряжённое воркование между двумя людьми противоположного пола. На деле перепуганная слизеринка была под угрозой свежевания. — При мне ты больше никогда её не оскорбишь, поняла? — Но… Она же дочь Хога… — Закрой. Свой. Поганый. Рот. — припечатал Тео каждое слово металлическим шёпотом. — Ты услышала, что я сказал? Или предпочитаешь обширное кровотечение? Кивнула. Хорошо. — Этого разговора не было. Иначе я расскажу Драко о тебе такую грязь, что он сгорит от ужаса зная, в кого пришлось совать. Больше нет нужды подвергать себя такому унижению как взаимодействие с её вонючим дыханием и телом. Одна отдающая скверной деталь и можно бежать отсюда. Прежде чем Паркинсон смогла наконец задышать, Тео резко отстранился, чмокнул её в щёку для пущего эффекта, бросил нож под стол и, перемахнув через скамью направился к выходу из Большого зала. Десятки разочарованных этой сценой девичьих взглядов проследили за его фигурой. Кому-то даже стало плохо. Но это плохо было у какой-то бестолковой трафаретной девки, которая носила в своём недоразвитом сердце изъян в виде тайного желания потерять невинность в объятиях кудрявого высокородного парня с тёмными глазами. Теодора же беспокоило другое «плохо». Родное «плохо». Ускользнувшее и бесконечно прекрасное.

***

София застряла в нише между лестницами в башне ЗОТИ. Скрипки, парящие в воздухе, лениво чертили Аве Марию, замучившую учеников настолько сильно, что к половине девятого вечера никого там не осталось. Зато таким уютным оказался угол без единой капли света. София рыдала в эту темноту, будто только она могла укачать её неадекватную боль. Мало ей страданий, мало разборок с Анной, споров с отцом… Насилия с насильником, так ещё и ревность! И к кому?! К нему! Они целовались? Спали?.. Он делал с ней такие же вещи, говорил те же самые слова, какие говорил Охотник? Зарывался носом в волосы, желая запечатлеть момент на долгое время? Рисовал узоры на голых бёдрах, пока на глаза наброшена вуаль опьяняющей романтики? Мысли вились в голове ядовитыми осами и жалили, жалили… Жалили без конца в бешено бьющееся сердечко. Неужели существует ещё большая брешь чем та, что даётся в качестве последствия пережившим сексуальное рабство? Каждая мысль вызывала в груди новый острый спазм. Когда-то Тео был недостижимым, далёким, вражеским, — и оказывается это вполне себе хорошая расстановка сил в плетении судеб! Он летел над миром, широко расправив свои крылья, пока внизу смертные даже не слишком-то пытались схватится за его хвост. Да и кто посмеет? Даже среди друзей с космическим чувством собственной важности эту птицу уважали. София зажмурилась и вспомнила. Коридоры, кабинеты, лестницы. Вот слизеринская элита плывёт по пространству. Малфой всегда идёт впереди всех, вышагивая так будто Хогвартс — это очередное имение его отца. Позади у его плеч Крэбб и Гойл, между ними Пэнси. Блейз чуть в стороне, но видно, что он вовлечён в разговор. А вот проблеск, отделяющий от общей тусовки одного яркого человека. Тео выше всех, его кудрявую голову с кофейными завитками всегда легко узнать. Мантия за спиной раздувается особым образом. Почти как у профессора Снейпа, только в этом танце чёрной ткани ощущается неземное благородство, каждая складка знает своё место и даже налетевший внезапно сквозняк не приводит её в хаос. Осторожно отодвигает, показывая миру изгиб плеча. Когда София впервые заметила эту особенность перед Святочным балом, она тут же запретила себе смотреть на Тео дольше необходимого. Того и гляди, какая-нибудь острая чёрная грань его профиля разрежет пополам. А распадаться на куски так неловко… Особенно когда его, обладающие холодом стали, глаза, смотрят сверху вниз. Так же он смотрел, когда неуклюжая девочка со светло русыми локонами пыталась быть дружелюбной в вагоне поезда. Девочка тогда и не подозревала, что за мальчик возник на её пути. Он — здравый смысл, интеллект, сила, разум, контроль, порядок. Теодор Нотт мог бы сойти за близкого родственника самой королевы! Мать Софии будучи магглой обожала Виндзоровскую династию и хранила в доме десятки газет и журналов со статьями даже самого ругательного толка. Если так подумать, принцесса Диана вполне годилась бы ему в жёны. А не…. Господи… Пэнси Паркинсон. Софию сотрясло от влажного глубоко всхлипа, горло скрипнуло с каким-то ржавым звуком, и его начало неприятно жечь. Ведь… Не было шансов на то, что кто-то способен заставить его променять свою нордическую свободу на узы. Получается заставила Пэнси Паркинсон?! Та самая, которая на второй день учёбы в Хогвартсе подстроила падение Софии с лестницы? Которая пару раз пускала о ней нелепые слухи? Спасибо Сьюзен, Ханне и Гермионе, они отбивали эти атаки и приучили в конечном счёте не обращать внимание на мусорные реплики этой высокомерной дуры. Иногда людям просто необходимо выбирать себе жертву, чтобы, когда наскучит жизнь впускать в неё свои клыки. Тео… почему она? Нет… Почему вообще кто-то? Разве тебе действительно кто-то нужен? Разве ты и ветер не идеальная пара сама по себе? Впрочем… Какое тебе дело до моих размышлений? Я всего лишь корявая тень того, кого ненавидит твой отец. Хотелось бы… Быть хоть немного заметнее. Зачем? Чтобы он что? Заинтересовался? Сильно сдавив веки, София рассмеялась. Вот это подлость, настоящая грязная бомба, брошенная в эпицентр и без того страшной катастрофы. О Тео так хорошо думалось, когда нужно было отвлечься… Он был… Близок, из-за того, что был далёк. Теперь и это убежище представляет из себя логово с ловушкой. Там сидит Паркинсон и клацает волчьими зубами. Хвать, и едва подумав о нём, попадаешь в мутное воспоминание, где вселенная нарушила собственные правила. Хвать, и твоё сердце провалилось в ядовитую бездну. Сломаны эмоциональные защиты. Нет сил контролировать мысли, трезво оценивать, отгораживаться, топить себя в увлечениях. Магнетизм загадочности, равный ледяному полнолунью сделал своё дело, пусть и с опозданием на несколько лет. Боль в том, что Луна слишком высоко и далеко, чтобы прикоснуться к ней, стать частью её глубины. Новый приступ плача заставил Софию приложить к мокрому лицу ладони и опереться головой о стену. Рукава рубашки были влажными насквозь, холодный гранит давил на лоб, а за спиной всё ещё лилась «Ave Maria». Этого так много, что ты тонешь. Волны всхлипов прибивают к острому песку, тащат, исцарапывая кожу. Затем перекручивают в солёной воде и вновь обрушивают о землю. В поле зрения не остаётся ничего кроме цвета боли. Чернильный синий заливает сотни пережитых моментов ужаса и разочарования. Увековечивает их. И посреди всего этого такая глупая и неуместная ревность! Охотник наблюдает в стороне и посмеивается. «Вот так, малыш. Никому ты не нужна кроме меня. Давай, раздвинь ножки шире… Теодорчику не достанется вкусняшка что у тебя там спрятана.» — Хватит… Хватит… Хватит!!! — три слова, три удара рукой о стену. Три колокольных звона, три замаскированных «спасите». Крик о помощи был услышан, но воспринят с недоумением толпой студентов, поднимающихся на какое-то собрание по лестнице вверх. Их шаги зашаркали быстрее по гладким ступеням, оставив после себя призрачное «Ненормальная!», брошенное кем-то из младшекурсников Слизерина. Снова пустота. Никого, стена, тень и скрипки. Так невыносимо, что подкашиваются ноги. Агония высосала из Софии все силы и теперь тело сползало вниз, будто кукла, из которой вытащили каркас. Вдруг что-то крепкое подхватило под правый локоть, вырвавшись из пространства со скоростью молнии. — Не надо… Не падай, Хоган, — раздался твёрдый и идеально гладкий тембр, который, как София думала, так близко можно услышать только в минуту неосторожной мечты. — Что?.. Кто?.. Медленно, с грацией балетной танцовщицы и при этом с детской неуклюжестью она повернулась к Теодору. Убедившись, что София стоит крепко, он отстранился. Увиденное ударило его о скалы. Всё покрыто слезами и глубокими следами мучений. От образа яркой душевной звёздочки осталась разве что кротость, с которой Оленёнок сложил свои руки и отступил назад. Она убрала себя подальше как убирают нежеланное препятствие с пути. Не потрудилась даже сдвинуть с лица мокрые волосы дрожащей рукой. — Тео?.. — вырвалось у Софии, она выдохнула его имя как мантру и подняла голову. Почему-то ей показалось что сейчас он растворится в воздухе. Они смотрели друг на друга молча. София боялась дышать, чтобы не сдуть случайно этот невероятный момент. Тео боялся пошевелиться, чтобы не зацепить раненую малышку непродуманным жестом. Совершенно очевидно, что хватит парочки движений атомов не в том направлении, и она рассыпится. Оленёнок был в таком ужасном состоянии, что Тео вновь ощутил, как за спиной выросла фигура, олицетворяющая судью простых смертных. Она постукивала пальцами по его плечу намекая на что-то. Тео потряс головой и отогнал от себя этот неуместный образ. Иначе повинуясь инстинкту грешника, сунул бы голову в воображаемую петлю. — Что случилось? — произнёс он, глядя прямо в голубые глаза. Они сильнее выделялись на фоне розовых белков с сосудистой сеточкой. — Я… — София хотела сказать что-то придуманное, но заикнулась и растерялась. Тео сжал губы. Он что, сердится? Может стоит опустить глаза в пол? «Нет! Смотри на меня! Не смей убаюкивать эту боль! Она не заслуживает тёплого места в твоём нежном вишнёвом сердечке… Малышка… Боже… Как возродить тот огонёчек, который в тебе цвёл до этого Рождества? Это ведь оно во всём виновато? Или просто слишком холодно? Или другим плевать на твою боль? Или ты разбила коленку? Потеряла книжку… Почему я не вижу источник твоих мучений? Он заставляет мучаться и меня, а я этого не планировал!!!» — У меня дерьмовый период в жизни, — выдохнула София и беспомощно вытерла правый глаз изгибом кисти. Тео опешил. Что за слово в её полудетском лексиконе? Пока он задавал себе этот вопрос София с ещё большим старанием принялась вытирать глаза, чтобы не выглядеть перед Ноттом совсем уж жалкой и заляпанной. Но это не помогало. Слёзное месиво лишь сильнее блестело на розовых опавших щеках. Немного поразмыслив, Тео вдруг начал расстёгивать пуговицы на пиджаке. Затем сунул руку во внутренний карман и вынул оттуда платок ежевичного оттенка с зелёной шёлковой каймой. Дрожащей рукой протянул его своей принцессе в немой мольбе чтобы она брала не задумываясь. Но София задумалась. Вгляделась в платок, затем в Тео, потом снова посмотрела на платок. Последний раз она так же внимательно и недоверчиво оценивала предложенный Эндрю Ватсоном дешевый алкоголь. — Не знаешь, как этим пользоваться? — Тео сказал это, едва скрывая нетерпение и беспокойство. — Знаю, просто… Он… «… с гербом твоей семьи» — хотела сказать София. К таким вещам ей не положено прикасаться по праву рождения. Хотя… безумно сильно хочется смешать свои слёзы с этой тканью, пролежавшей рядом с его сердцем наверняка не один день. — Думаешь ругань наших стариков имеет сейчас значение?! — выпалил вдруг Тео в несвойственной себе высокой манере, несдержанно и почти грубо. — Немедленно возьми! София дрогнула и несмотря на то, что её рука уже потянулась к платку она себя остановила. Слёзы вновь застелили припухшие глаза, жгли кислотой. Кто-то измученный и умирающий кричал внутри, умолял принять помощь. Но София не стала поддаваться. Сплела пальцы рук в замок и приложила к своему сердцу, потупив взгляд. Что если Охотник узнает, что она посмела вытирать слёзы предметом, который ей вручил другой мужчина? Он узнал о Гарри! Что если узнает о Тео? Что если в момент, когда замок будет дремать, он украдёт его, утащит в свою нору? А там вспорет Тео живот, и заставит смотреть Софию на то, как органы выпадают из тела. Бросит труп напротив кровати и затем изнасилует. При одной мысли о его мучениях накатывала тошнота. Эта крепость не должна пасть! Её основание помогало Софии выживать, держаться… Пусть он будет в порядке! Даже в объятиях отвратительной Паркинсон. Тео считал её мысли. Тонкие губы разомкнулись, выпустив поток тёплого воздуха. Мягкий и приятный шок, дрожь в ногах, сердце ощутило укол чего-то медового, убаюкивающего. Что осталось в глубоком детстве. На секунду вспыхнуло… Световые блики плясали на её лице, на ней было светло-зелёное платье с кружевными рукавами… Волны каштановых волос собраны алой лентой. Спуск по тропе вниз, к подножию леса… Маковое поле до горизонта. Голова, прижатая к её груди, мягкий парфюм, сказки Барда Бидля. Ей приходилось пальцами прижимать страницы книги, чтобы ветер не переворачивал их. «Больше не лезь к медведям. Ты же не хочешь, чтобы мама переживала за тебя» «Не хочу…» Отойдя от миража из прошлого Тео, едва не упал на колени как сражённый явлением Христа религиозный фанатик. Ведь его солнце, его порочно прекрасная дева София явила ему своё милосердие во всём своём блеске. Пожалела его грешную душу, не захотела делать кормом для всемогущего маньяка, несмотря на реки слёз и пощипывания в глазах. Её дрожащие губы были плотно сжаты, алые, как маковые цветы, впитывающие полуденное солнце. — Эй… — Тео наклонился, потому что ему показалось, что она вот-вот отключится. — Мерлин… Он впервые в жизни столкнулся с ситуацией, когда не знал какую стратегию поведения выбрать. От осознания беспорядочности своих действий голова готова была вскипеть в любую секунду. У Софии текло из глаз, из носа, губы распухли и казалось вот-вот взорвутся. Больше нельзя было медлить. Тео мгновенно припечатал её к стене за плечо, тёплый пахнущий цитрусом и сосной шёлк смахнул с глаз слёзное море, прежде чем включился сломанный инстинкт защиты личного пространства. Включился, но не сработал. Слишком оглушающим ударом поразили его полуотктрытые чайно-карие глаза. Ткань опустилась к щеке. Тео нашёл идеальное значение давления на нежную розовую кожу. Так что бы и не больно, и при этом ясно — «я не оставлю ни одной капли на тебе». София почему-то вспомнила, как в детстве ластилась лицом о спелые розовые бутоны. Пальцы Тео… Куда приятнее. Шмыгая носом, она зажато наблюдала за ним. Тео продолжал своё действие с такой педантичностью, будто от этого зависела жизнь его отца. Ох… Нотт старший бы знатно избил сыночка за такую шалость, но… Чем суше становилась София, тем больше Теодору нравился игривый и протестный тон фразы «Шалость удалась». Карее неотрывно смотрело на розово-голубое. Розово-голубое моргало и наклоняло голову так, чтобы давать Тео больше пространства для манёвра. Беспрерывный мотив удушливых стонов сузился до кратких шумных вдохов. София мокрыми руками сминала юбку, совершенно растерявшись. Ей хотелось оттолкнуть Тео и приказать держаться от неё подальше! Бежать, ведь ошейник на шее всё ещё делал свою работу. Она готовилась к боли, к тому, что Охотник нарисует на коже новый кровавый шедевр. И в то же время мысли утекали прочь от этого кошмара, в новое русло. Туда, где терпкость от контакта проваливалась и растворялась, превращаясь в согревающую эссенцию. Инстинкт отталкивания и побега забился в будку и поджал хвост. Свет канделябра давал золотистый отблеск на аккуратных немного закрученных ресницах Тео. У Софии приоткрылся рот, ведь… Теодор Нотт… Он не холодный, когда так близко! Нет метели, нет сквозняка! Он… человек?! Температура тела такая же, как и у всех. Он может рвано дышать, а не так, будто его приучили делать это под метроном. Когда последняя слезинка у краешка глаза оказалась высушенной, инстинкт толкнул Тео к… Нет! Отстранись, придурок! Шаг назад! Тео немедленно отстранился, всё ещё держа центр взора на щёчке, где чуть не оставил нежный поцелуй. — Вот, — он взял её за руку, провёл большим пальцем от запястья к основанию пальцев, заставив Софию раскрыть ладонь. Если бы она знала, каких усилий ему стоило сдержаться и не уложить в эту руку свой ноющий от напряжения правый висок. Ладонь раскрылась и Тео вложил в неё немного влажную ежевичную ткань. — Это просто платок. Не придавай этому слишком большое значение. Последнее Тео сказал скорее самому себе. Чтобы фамильная совесть кусала не с таким бешеным остервенением. Маленькие пальчики приняли платок и прижали к груди. Увидев это, Тео замер. Каждая вена на его теле вздулась, налившись жидким золотом. — Софи! — вдруг послышался голос Гермионы. Двое в оттенённой нише подняли головы, и увидели старосту Гриффиндора, вцепившуюся в перила так сильно, что мрамор однозначно вот-вот должен был разойтись трещинами. Тео быстро просчитал траекторию, по которой можно было бы метнуть нож в эту слишком уж прокаченную знаниями черепушку. Может это научит её не портить момент? Немного посверлив Теодора взглядом, Гермиона быстро сбежала вниз и засеменила к Софии. Она двигалась так резко, не сводя глаз с Слизеринца, будто спрыгнувшая с ветки переполошённая ворона. Метнулась к Софии и загородила её спиной. — Что он тебе сделал? — безапелляционно гавкнула Гермиона. — Ничего! — поспешила ответить София, дёрнув подругу за рукав. — Гермиона, я не из-за него плакала, он не при чём. — Тогда что он тут делает? — она обернулась к Софи. — Помогает мне! — Не верю! Он по любому тебе угрожал или что-то в этом духе! Пэнси подослала, да? Или Малфой? Что вы там замышляете? Нравится доводить слабых до слёз от скуки? — Хватит кричать на него! — София неожиданно проскочила вперёд и повернулась к Гермионе лицом, — Он просто утешил меня! Он… Он хороший! — вырвалось из её рта остриём ножа, провалилось в душу Теодора и обожгло её. Так ещё ни один поступок, ни одно пережитое событие не подсвечивало своды его внутренней вселенной. Физически прочувствовалася каждый луч света, пронизавший тёмную и холодную изнанку. Воздуха стало критически не хватать, губы сшили невидимые нити. Малышка разлилась внутри родным теплом. Но не тем, какое было присвоено в логове. Совсем… Совсем не тем… — Я тебя обыскался, — голос Блейза обрушился грудой камней и едва не прибил к полу, размозжив голову. Но его можно было даже поблагодарить. Ибо Тео уже с минуту стоял и пялился как умственно отсталый невежда на восковые капли, собравшиеся на канделябре, пока внутри вращались скрипящие мыслительные механизмы. Друг вывел его из ступора, но, к сожалению, не избавил от него совсем. Теодор тупо таращился перед собой. У него больше не нашлось сил привычно гордо расправить плечи и притвориться самым большим пофигистом на планете. А как? Как это вообще делается? Как можно быть профи в области Ноттологии, когда ты подбит самым неожиданным ударом, в самый неожиданный момент? «Он хороший!» танцевало с его сердцем под тихую лиричную мелодию, какие обычно звучат в романтическое Полнолунье. Где-то в сказке. Где голубым светом охвачена гладь озера, по которой скользят белые птицы с длинными шеями. Казалось, даже поведением в «Одинокой Розе» Блейз был не в так озадачен, как тем, что застал своего интровертного товарища в тылу низкопробного общества. Ему пришлось трижды дёрнуть Теодора за рукав, прежде чем тот очнулся, добровольно хоть и не без боли выбросив видение из головы. Видение он то может и выбросил, а голос вступившегося за него Оленёнка превратил в свой талисман. Уютно разместил его под рёбрами, когда парни, попрощавшись с девушками шагнули к двустворчатым высоким дверям. Но прежде, чем разорвать путаницу из событий этого вечера и отправится паковать чемоданы, двое на мгновение ударились взглядами, повернув головы назад. Шокированные идеальной синхронностью и интенсивностью взглядов поспешили разрубить зрительный узел. Слишком глубоким было его воздействие на два нестабильных духа. Слишком привлекательной мысль украсть маховик времени, чтобы вернутся и сбежать до прихода Гермионы. Одеяло было натянуто выше обычного. Грело плохо и в то же время слишком сильно. Погасли свечи и прикроватные лампы, оставив разум на съедение молчаливой темноте. Хотя… Вовсе она не молчала. Болтала множеством голосов, придумывала сотни толкований произошедшему. Догадки сменяли одна другую и вместо того, чтобы привести к истине, утаскивали куда-то в лесную чащу. Место, где тебе уже плевать на смыслы. Там можно прочесть только язык эмоциональной сенсорики. Плохой язык. Ты никогда не знаешь, что именно он пытается сказать. Можно уловить фибрами чувств фразу, говорящую о потере ядра своей невероятно прагматичной личности. Ощутить себя размотанным клубком с ослабшими нитями. А можно зарывшись под одеяло прислонится губами к ежевичному шёлку и отдать ему свои страхи. Хотя бы не время, пока в груди парит симфония лесного парфюма с цитрусовой остринкой.