Пастухи, цари и степи

      Уже третий год всё хозяйство в поместье лежало на плечах Мнелопены. Не то, чтобы она была непривычна к труду, ленива или безответственна, но долгое время бо́льшая часть забот по управлению землёй оставалось на её отце, пока четыре года назад он не поехал по делам за Известняковый хребет на север. Там, в степном краю, его застал необычайно суровый ноябрь, каких не бывает здесь, в Спалааде с его мягким климатом. Непривычного к таким холодам отца Мнелопены продуло в полях ледяным ветром, и спустя год он вернулся домой, в Спалаад, только совсем другим: некогда полный жизни крепкий мужчина, теперь это был истощённый болезненный человек, слабый, как мальчик. Его стал мучить тяжёлый грудной кашель, он часто жаловался на холод и ночами кутался в два овечьих одеяла, голос его стал хриплым и тонким, и время от времени у него случался жар и лихорадка. Вскоре он скончался, перед тем проведя ночь в страшном кашле и бреду, и после этой горестной смерти всё его поместье в один миг перешло к единственной дочери, Мнелопене.       Младший брат, доселе удерживаемый строгостью отца, тут же её оставил и подался на юг, в великий полис Плетоген, чтобы строить новую судьбу: пропахший коровами, дикий, заросший осокой край Спалаад осточертел ему уже давно, и вот Мнелопена осталась одна со всеми тяготами и заботами жизни в этой суровой провинции. Ошибки в управлении имением у неё пошли одна за другой, и к настоящему дню Мнелопена утратила половину от имевшихся земель, растеряла многие сады, крупное коровье стадо вместе со всем пастушьим селом целиком той зимой вырезали людоеды племени мантран, спустившиеся с гряды холмов, а лучшие люди из числа слуг постепенно разошлись кто куда в поисках лучшей доли.       Хлопот доставляло и то, что недавно в Долине Скемеран на востоке завершилась крупная война с племенами огров (суть этого конфликта Мнелопена не могла понять до сих пор - то ли за винные торговые пути, то ли за озера, где добывали пурпурную краску). Пока многие мужчины ушли туда сражаться, людоеды и бандиты порядком осмелели, а с востока теперь вдобавок возвращались ожесточившиеся ветераны и безработные наёмники, которые, не желая возвращаться к мирному труду, продолжили зарабатывать на жизнь насилием и разбоем.       Впрочем, теперь, к четвёртому году самостоятельной жизни, Мнелопена всё же освоилась и сумела удержать разваливающееся имение. Она стала более хозяйственной и внимательной, в характере её набралось твёрдости, а в области земледельческого, пастушьего и торгового ремесла - знаний. Конечно, она и на треть не была таким хорошим домоправителем, как её отец, но всё же сохранила поместье и научилась держать удары неласковой спаладянской жизни.       Краеугольным камнем всего имения Мнелопены был баран по кличке Рюгль. О, что то был за баран! Крупный, мощно сложенный, крутой и упёртый нравом, тёмно-серого цвета с белым пятном во лбу, четырьмя рогами и густой кудрявой гривой. Происходил он из благородной породы, которую разводят в далёкой стране Пелемарк, известной лучшими козами и овцами во всём мире, потому и имя ему дали не местное, а люсское. Рюгль, помимо того, что был писаным красавцем, ещё и никогда ничем не болел, не хандрил; он гонял матёрых сторожевых псов, а прочих самцов-баранов держал в ежовых руковицах. Ещё Рюгль был очень плодовит и от местных рыжих спалаадских овец давал смешанное потомство, более стойкое, мясистое и молочное, чем любые другие бараньи породы юга. Продавая этих козлят, произведённых Рюглем, Мнелопена зарабатывала более половины от всех доходов поместья, и потому всеми силами его берегла. И именно с Рюгля и началась вся эта история.       То утро было обычным утром рутинного дня в поместье. Стояла середина августа; в Спалааде в эти дни всегда тепло и сухо, когда и бурные грозы начала лета, и юльская сырая духота сменялись постоянным солнцем, иногда весьма злым. Для Мнелопены это время всегда было трудным, потому что все и без того немногочисленные мужчины поместья оставляли его, чтобы уйти на свои промыслы: сбор урожая, охота на тура, добыча бобра, нанимались в копатели цветных глин и на стекольные шахты. С десятью мужиками ещё можно было надеяться отогнать от ворот небольшую стаю людоедов, но когда в поместье оставалась одна Мнелопена при двух старухах, сторожевом псе да скотине - она была беззащитна, и могла надеяться только на то, чтобы укрыться в погребе или каменной башне на время налёта.       Мнелопена стояла в поле в густой осоке ей по грудь высотой и хмуро смотрела вдаль, на север, где сизой грядой тянулись те зловещие холмы, начало гор, откуда то и дело спускались в северный Спалаад людоеды. Небо над тем хребтом было безоблачным и светлым, совсем беззаботным, будто не знало об обитавшей там лютой угрозе. Ветер колыхал зелёную траву словно волны гонял по морю. Хлеб на этих почвах рос плохо, а вот густых сочных лугов было в достатке, потому пастбищ хватало на всех. По холмистым равнинам тут и там высились одинокие каменные башенки высотою метров до пятнадцати, сложенные из грубых серых глыб; это были укрытия для местных жителей, когда кенаан, мантран и другие пещерные племена спускались на равнины. Мужчины брали оружие и шли с ними сражаться, а женщины и дети со скотом укрывались в башнях и ждали, когда набег закончится. -Я попрошу, добрая госпожа Мнелопена, попрошу прислать сюда солдат, хотя бы двести шлемов. Вы ведь не одна, кто об этом просит - весь Спалаад ждёт военной подмоги. - Говорил ей купец, стоя чуть позади. В гостях у Мнелопены он наелся баранины и выпил вина, а потому пребывал в прекрасном настроении. В присутствии грустной Мнелопены он как мог изображал печаль, - Но все они будто глухими становятся, едва услышат одно слово “Спалаад”. Всё: ни копейки, ни копья, ни копейщика.       Отец, когда был жив, тоже по три раза за год ездил в Колхевну бить челом с просьбой о воинах, чтобы порезали племена людоедов в этих местах, и также потом жаловался, что получает в ответ от местных чиновников лишь отписки и отговорки. -Немудрено! Горожане вообще думают, будто местные жители не владеют человеческой речью и обитают в шалашах. - Ответила Мнелопена в сердцах, - И как жить, спрашивается? Людоеды нападают на нас в полях на выпасе, режут скот, таскают детей, стерегут охотников в лесных оврагах. Да и много ли счастья - пребывать в постоянном страхе и напряжении? -Да я-то всецело на вашей стороне, милая Мнелопена… -Если все эти богатые полисы и их ухоженные граждане не найдут у себя воинов, чтобы защитить нас от людоедов, то Спалаад попросту вымрет, а Плетоген получит под боком логово чудовищ и бандитов.       Игланик был из тех купцов, которых называли “скупари”: они объезжали сёла и поместья глухих провинций вроде Спалаада, Цатруссы и Маглед, скупали за небольшие деньги то, что могли предложить местные земледельцы - лён, рог, кость, смолу, краски, меха, кожи, жир, мёд и воск, дёготь, дешёвое природное стекло и слюда с холмов, орехи, конопляная и крапивная нить, тисовая и вязовая древесина для луков, - и везли на юг, в богатые полисы Плетоген, Долотрики, Фарфариз, или на восток, в города Тибл, Рахдод и Сихорею, где продавали с наценкой подчас пять крат или даже десять. -Говорите так, будто я равнодушен к вашей беде. - Обиделся Игланик, - Если на то пошло, то это и моя забота тоже: я ведь езжу от Гремаза до самого Оломина, так что жизнь моя подвергается не меньшей опасности, чем ваша. А если вспомнить, что дома меня дожидается жена и пятеро детишек, то моя забота и подавно не меньше вашей. Мнелопена смягчилась. -Вас то я ничуть не виню, дорогой Игланик. По мне, так вы вообще большой смельчак, раз решаетесь на такие вот путешествия у са́мой гряды. - На этих словах подвыпивший Игланик порозовел и выпятил грудь, - Когда же приедете в город… Скажите воеводам, пусть истребят хотя бы племена кенаан и мантран. Только их, а с прочими мы и сами как-нибудь справимся. От этих-то двоих нам житья совсем нет.       Это было правдой. Прочие людоеды были не так многочисленны и существенно более тупы и разрозненны, так что даже пастушья община с палицами и луками могла от них отбиться, тогда как два этих племени вели яростную войну со Спалаадом уже очень давно. Раз в пару лет сборщики налогов, объезжая эти края, клялись спаладянам, что уже скоро царь пришлёт войско и задаст племенам людоедов жару, однако время шло, а горные дикари чувствовали себя всё так же вольготно. -Не бойтесь, прорвёмся! Думается, совсем сгинуть Спалааду царь не даст, - Игланик решил придать разговору более жизнерадостный дух, - Тут ведь проходит главная дорога на Самхетию и Ральпию, стало быть, поставки золота, вина и боевых луков, а посему извольте беречь торговый путь... Да потребность в кожах без спаладянских поставок государство покроет только на треть от силы. -Ну, спасибо, что обнадёжили.       Игланик был другом семьи с давних пор, ещё когда отец был жив, и даже приезжал в гости праздновать рождение самой Мнелопены. После смерти отца, к чести Игланика, он их дружбу не предал и как мог выручал осиротевшую Мнелопену, особенно в самые нелёгкие, первые годы самостоятельности.       Вдали заревел дикий тур. Мнелопена разглядела его на холме у липовой рощи: то был настоящий великан с рогами, меж которыми уместился бы рост взрослого мужчины, с калёно-рыжей шкурой. Туры, волки, медведи да разные горные хищные кошки были, помимо птиц, той живностью Спалаада, которая не страшилась людоедов и не разбегалась при их налёте. Однажды Мнелопена видела, как дикая корова заболела одного кенаан, который напал на её телёнка. В свою очередь, бычья кожа и рог были одной из главных статей дохода всей провинции. -Ладно, Игланик, я на тебя надеюсь. И в пути, давай, береги себя, и ещё приезжай.       Он погрузил купленную у Мнелопены хорошую овечью шерсть и вязанку рогов тура (стоит заметить, почти не торгуясь), сел в повозку с двумя лошадьми и поехал неспешно прочь, а за ним побрели вьючные ослы и несколько слуг-помощников. Мнелопена же пошла в поместье, снова лелея надежду, как через месяц она увидит здесь солдат, марширующих на север, к холмам, и тогда можно будет наконец спать крепким сном и не высматривать приближение людоедских стай по нескольку раз в день. Хотя она в глубине души и понимала, что, скорее всего, это снова так и останется надеждой.       Во владениях Мнелопены, помимо пастбища на широком косогоре и лугу с большим прудом, рос фруктовый сад с яблоками, персиками и гранатами и оливковая роща. Оливки в Спалааде, были не такие вкусные и жирные, как в южных провинциях, но всё же позволяли не тратиться на покупку на рынках, довольствуясь своим урожаем. Кроме того, людоеды, шастая по равнинам, где жили земледельцы, могли таскать скот и птицу, но фрукты, оливки и различные овощи почти никогда не трогали, так что на свой сад и огород человек всегда мог положиться.       Мнелопена вернулась с дозорного холма в поместье, даже радуясь предстоящей суете и заботам: так было легче всего отвлечься от мрачных мыслей, которые всякий раз начинали преследовать ее, стоило вспомнить былые радостные годы. Сегодня ей предстояло приступить к осмотру всего имущества и составления списка того, что следует купить в Колхевне, столице Спалааде в трёх днях пути на юг от поместья: новые мешки для кормов, гвозди, которые земледельцы брали самой низкой пробы, пару хозяйственных ножей-тесаков, солёную грязь для лечения ран у скота и несколько бухт верёвки. Мнелопена рассчитывала отправиться туда на следующей неделе, чтобы идти не одной, а с караваном с пастухами и земледельцами окрестных земель, суровых мужчин, на счету каждого был с десяток убитых людоедов. Отношения с ними со всеми у Мнелопены были добрососедские, и эта дружба также была во многом унаследована от отца. После его смерти соседи не раз выручали Мнелопену и провиантом, и кормом для скотины, и советом по хозяйству.       Несмотря на то, что в ее жизни были и невзгоды, и трудности, Мнелопена могла сказать, что сейчас жизнь наладилась и вошла в своё русло. Она даже думала, что ещё пять-семь лет, и она настолько обвыкнет к своему месту в этом мире, что будет жить как все остальные спаладяне: не тревожась о завтрашнем дне, не печалясь о прошлом, а с достойным спокойствием справляясь с посланными трудностями здесь и сегодня.       Рюгль жевал траву и важно прохаживался в обширном загоне. Одной из его черт было то, что он то ли от чувства собственной важности, то ли от глупости не выказывал никакой привязанности к хозяевам и даже не подавал виду, что как то их узнаёт. С воодушевлением он встречал Мнелопену только когда она шла с корзиной с кормом, и уж тогда бежал навстречу поперёд всех; впрочем, в этом случае он радовался вообще кому угодно. Некоторые из слуг Мнелопены объясняли это люсским происхождением барана, ведь, как известно, не было на свете страны с более дурным нравом, чем Пелемарк, а значит, и животина оттуда должна быть скверной на характер. Но, даже несмотря на это, Мнелопена привязалась к нему, как к своему питомцу, будто это был какой-то верный пёс. Мнелопена обняла Рюгля, зарылась лицом в его пышную пахучую гриву и проговорила: -Что, старина, может быть, ты и защитишь нас от горцев?       Рюгля отец купил совсем маленьким, выменял у люсских моряков буквально за пару месяцев до своего злополучного отъезда на север. Барашек ему достался за хороший медный нож и серёжки с изумрудами, которые люссы повезли домой жёнам; отец же вскоре выяснил, что Рюгль - не просто иноземная диковинка напоказ, а настоящая золотая жила. Рождающиеся от него овцы давали вкусное жирное молоко, не болели в холода и ели, кажётся, всё, что произрастало в этих землях; бараны же были свирепы, могли сами отогнать волков от стада, а ещё, подобно своему родоначальнику, имели четыре рога. Вскоре потомство Рюгля стало продаваться задорого, очередь на таких овечек была расписана на месяцы вперёд, а основным покупателем теперь стали люди зажиточные. Они могли даже не держать скот и не торговать сами овчиной - крупный четырёхрогий баран нередко попросту становился необычным питомцем в их усадьбах.       Помимо небольшого числа слуг и работников, к Мнелопене на пару дней заехал в гости Мавл, сын стекольщика из соседнего поселения. Мавл был долговязым, напрочь рыжим парнем с яркими веснушками на лице, ушастым и с непослушными волосами, которые никогда не мог привести в порядок, как бы ни старался. Он резко вымахал за последние пару лет и, пока что, кажется, ещё не привык к своему росту, и потому был неуклюж и смешон, спотыкался о пороги и собирал дверные косяки. Дело для него усугублялось тем, что бедный юноша был по уши влюблён в Мнелопену, и уже не первый год, и в её присутствии терял остатки какой-либо уверенности и самообладания. Она об этом знала, но не мучила его напрасно и давно озвучила свой отказ, который, однако, как это часто бывает с влюблёнными юношами, только больше распалил муки паренька. Зная об отказе Мнелопены, отец Мавла иногда начинал причитать, что, мол, жаль, что такая девчонка, рукастая да с головой на плечах, другому достанется, а мать просто садилась в углу и принималась тихо вздыхать.       Мавл заканчивал ставить новую дверь на курятнике. Каждый раз, когда он наведывался в гости к Мнелопене, то обязательно что-то чинил, правил и переставлял: парень он был рукастый, а перед любимой девушкой очень уж хотелось выслужиться, даже если она его не просила. -Ну вот, - Сказал он, вытирая руки о плотницкий фартук, - Я бы и с оградой у яблонь помог, только уже пора, чтобы до ночи вернуться к отцу, я ему обещал тоже подмочь.. -Не о чем жалеть, Мавл, - Ответила Мнелопена, - Я, как ни старалась все эти годы, так инструмент никакой и не освоила: что топор, что молоток, что зубило, только из рук валится да сама режусь.       Каждое их прощание даже спустя столько лет было весьма неловким: после того, как они попрощались и пожелали друг-другу всех благ, Мавл, неловкий и раскрасневшийся, ещё с минуту мялся, мусолил в руках свой колпак и явно хотел что-то сказать, а Мнелопене оставалось только ждать в смущении. Потом Мавл пасовал, садился на своего низкорослого конька, и, понурый, отправлялся прочь.       Но сегодня далеко он не уехал, и спустя двадцать минут уже вернулся в поместье и был хмур и встревожен: -Мнелопена! Там всадники, отряд человек в десять или побольше. - Коротко сказал он, - Ехали сюда, следом за мной, не торопясь так. -Раз конные, значит, точно не людоеды. - Пробормотала Мнелопена, - Уже хорошо. -Бывают, знаешь, в мире такие люди, что лучше уж людоед.       Они быстро приближались, шли прямо к поместью, и остановились перед самой Мнелопеной, так, что кони мордами едва на толкали её. Их было двенадцать, все - воины, в пластинчатых и чешуйчатых кирасах, при мечах, секирах и булавах, в вёл их сильный человек в богатом шлеме, купол которого был весь покрыт вьющимися латунными кудрями. -Здравствуй, хозяйка. - Сказал он с самхетским акцентом, сняв шлем. -И вам мир. - Осторожно ответила Мнелопена, - Что сулят нам ваши клинки и панцири, мир ли? Может, оборону от людоедов? -Правосудие они сулят. У вас ведь нашли отрубленную человеческую голову, вот мы и пришли выяснить, как же так вышло. У Мнелопены все внутри похолодело. -Какую ещё голову? -Вот эту. - Один из воинов, с тёмно-рыжей бородой, тяжёлой раной от стрелы в лице и с красным плюмажем, бросил к ногам Мнелопены окровавленную голову Игланика. Девушка взвизгнула от ужаса и отшатнулась. - Все видели? Вот хозяйка имения, а вот башка невинно убиенного у её ног. -Видели, видели! - Загомонил отряд, некоторые рассмеялась. -Ну а коли так, то уж не обессудьте, если осмотрим ваши владения - а ну как там ещё что припрятано?       Иаглаф оттолкнул Мнелопену в сторону и по-хозяйски зашёл во двор поместья, а за ним последовали и его люди. Они стали всё осматривать, ворочать, разогнали пинками скот и кур, но постепенно унывали и мрачнели, видя, что грабить нечего. Забрали разве что пеглавийский ковёр из гостиного зала да хорошее блюдо с красной эмалью. Мавл, то ли не желая казаться Мнелопене трусом, то ли в самом деле дурак, бросился на одного из бандитов Иаглафа по имени Снагмали, но тот выломал парню руку, пнул коленом в живот и швырнул на землю, ещё и добавив сапогом. Вся братия расхохоталась над этим зрелищем. -Мавл, не надо, убьют же! - Пропищала Мнелопена. Она понимала, что бандиты ищут себе не только добычи, но и потехи, и сейчас искать с ними ссоры это самый глупый путь. Однако самой ей уберечься не удалось: один из людей Иаглафа, с чёрной бородой пучком, взял её за плечо и затащил в гусятник. Мнелопена кричала и сопротивлялась, как могла, но тот человек был сильным, как медведь. Он порвал на девушке платье, зажал ей рот рукой и крикнул своим соратникам во дворе, чтобы заткнулись, а те только громче заржали и стали стучать оружием по земле. -А почему Хиглевану одному удовольствие, а нам из добычи только овечий сыр из амбара? -Потому что он в одиночку убил двоих кенаан и тем спас жизни нескольким из нас, а ещё он единственный, кто тогда рискнул вскарабкаться на ту башню. Ты, помнится, завалил за последние три месяца только одного людоеда, а в остальном только и делаешь, что торгуешься, ешь и спишь. -Хиглеван… - Прошептала Мнелопена, чувствуя, что это имя впечатывается в память, как раскалённое кузнечное клеймо, - Хиглеван… Один из людей Иаглафа, неприятный человек в шлеме с костяной фигуркой русалки, всё пялился на неё, подбрасывая в руке абрикос, а потом сказал: -Слушай, старшой, несправедливо это. Коли брать тут особо нечего, по справедливости надо взять её всем, не думаешь Чтобы возместить удовольствием убыток наш.       Иаглаф, услышав эти слова, оставил осмотр награбленного. Он подошёл к своему дерзкому соратнику и уставился на него в упор, почти что касаясь носами. А потом вдруг боднул хама лбом в лицо, да так, что тот упал, закрывшись руками, и меж пальцев побежала кровь. -Ты, собачья жопа, сомневаешься в моей справедливости? - Проговорил Иаглаф, - Так ты прав: будь я справедлив, то вздёрнул бы ещё год назад, однако ты отделался только разбитым носом. Но если снова оспоришь моё решение, то вкусишь моего правосудия.       Он не кричал, не гневался, но его тихий низкий голос внушал больший страх и чувство власти. Тот рыжий воин, у которого была голова Игланика, выглядел крайне недовольным, но очевидно побоялся Иаглафу перечить.       Мавл снова попытался напасть, но ему заломили руки за спину, ударили несколько раз по лицу и в живот, и опять бросили в грязь, где юноша корчился от боли и пытался набрать воздуха в грудь. -Хватит, глупый, не лезь! - Прокричала ему Мнелопена, сидя на земле у дверей гусятника и прикрывая наготу рваным платьем, обняв себя руками. -Послушай её, потому что в третий раз я переломаю тебе обе ноги. - Сказал Иаглаф, а потом снова обратился к недовольному Мелоге, - А ты пакуй все в тюки. Девку не трогать. Бандиты занялись упаковкой скудной добычи; один из них потехи ради выломал из курятника новую дверь, которую Мавл поставил ещё час назад, а другой криком "бу!" для смеха разогнал овец, как мальчишка-хулиган. Они разбежались с блеянием, оставив одинокого Ругля посреди загона, который продолжил как ни в чём ни бывало жевать траву. -Баран-то как хорош! - Погладил Иаглаф бороду и усмехнулся, - Я такого и не видал никогда. Шкура - что сталь, грива - лев, а рога-то, рога. Послушайте, да это, часом, не люсская ли порода с далёкого севера? -Он самый, чтоб я сдох. - Сказал тот, с русалкой, так словно увидал рубин прямо посреди поля. -Люсский баран, парни, точно вам говорю! Иаглаф рассмеялся и широко расставил руки: -Ну, нечего брать, говорите? Разнылись! Вот вам: не ждали, не гадали, а нашли сокровище в поместье, от которого, казалось бы, и ждать нечего. Мнелопена подумала, что Рюгль, хотя и впечатлял чужаков, но такая его оценка была всё же чересчур. -Я живу этим бараном. - Сказала Мнелопена, глупо понадеявшись на то, что правда позволит сохранить ей хотя бы Рюгля, - Хоть его-то не забирайте. -Чего? Дают доход овцы, а баран содержится в хозяйстве, чтобы их покрывал, а потом пускается на мясо. -Вам-то он на что, если вы стадо не держите? -Дура! - Рявкнул Мелога и ткнул в Рюгля пальцем, - Если это настоящий люсский баран, то он стоит дороже, чем всё твоё имение и со слугами впридачу! -Да. - Подтвердил Иаглаф, - А особенно ценен он для нас тем, что позволит нам вернуть благосклонность царя моей страны, который изгнал меня прочь. Для тебя это всего лишь баран, а в моих землях, если вручить в подарок правителю такую породу, то тебе и былое простят, и наградят впредь. Твой баран - мой шанс вернуть себе прежнюю жизнь, а потому хочешь-не хочешь, но его я заберу.       Бандиты погрузили всё, что хотели на воз, включая Ругля, и двинулись прочь, на запад, оставив после себя разорённое поместье и горе. Мавл сидел на земле с разбитым лицом и приходил в себя, а Мнелопена упала на стог сена и ревела в ладони.