Mon oiseau

Richter: Path Solo — Max Richter

Прозрачные лужи мутят взгляд, когда как музыкальное творение мешает сосредоточиться на темном небе. Мне не видно, но я ищу. Настойчиво пробираюсь сквозь свинцовый мрак, не поддаваясь сонной успокаивающей мелодии, четко отбивающей ритм по мансардному окну, служащему рамкой для прелестной картины перед глазами. Где же ты? Вспоминаются мамины рассказы перед сном, ее тихий убаюкивающий голос, такой медово-молочный, Такой парной и сладкий; Правильный. Где же ты? Вспоминаются ее холодные руки, вечно укутанные под теплыми рукавами бабушкиных творений из волшебной пряжи. Волшебной — потому, что мерцает. И я поднимаю руку, рассматриваю. Скучаю. Но мне нельзя — я далеко. Где же ты? Вспоминается большая синия книга. Такая пестрая, привлекающая — потому, что детская. Она о далеком синем полотне, о его верных друзьях. Мне давно открылась, доверилась одна неопытная тайна: небо никогда не одиноко. Вероятно, единственное создание, которое всегда в объятиях звезд, комет, астероидов и их собратьев метеоритов. Где же ты? Нашел. Зацепился. Не отпущу. Здравствуй, альфа Большого Пса. Светишь приглушенно, но неистово упорно, словно подаешь знак: «Я здесь. Не убежал, не спрятался, не бросил» И, кажется, излучаешь тепло. Такое невесомое, еле заметное. Но мне холодно и я чувствую. Позволь согреться? Под кожей, словно, проходится львенок. Поднимает мелкие волосы, а те — солдаты, по стойке смирно. И не смеют ослушиваться будущего короля. Тяну белоснежное одеяло выше, по самый нос, словно это помогло бы обогреть хрупкие льдинки, осевшие на молекулы жизни. А в голове образы — прячусь от темных монстров. Но я уже взрослый и мне все это чуждо. Жаль, что еще не до конца. Мучительный. Аутентичный. Сильный. Личный. Особенный. Закон моего страха, прошитый острой иглой воспоминаний и ниткой истории под кожей, вытатуированный годами, подчиняющийся монстрам. Он очень скользкий, уязвимый, а если не огородить стенами, не уследить, то растечется, разрастется, разрушит. Совсем не храбрый рыцарь на готове, так уж вышло, что пришлось адаптироваться, отвыкать от нежных облаков сказочной страны. Человеку присуще ломаться, подстраиваться под жизнь в частности и в целом. Словно будущий румяный пряник в сладкой глазури. Но сперва тебя подровняют: вот здесь ручки, а тут головка. Кутаюсь в свои доспехи, набитые перьями земной птицы, и покидаю свою родную крепость, которая даже и не оберегает как прежде. Кровать скрипит под тяжестью грузиков. А на каждой по наклейке — все разных цветов: «самобичевание» — рубиновый, «усталость» — ночного неба, «избегание» — деревянного. Сколько я провел в забвении, утопая в звуках дождя, ища самую яркую звезду на небе? Не столь важно. Зря вспомнил о своем главном враге. Война длится слишком долго, возможно это лишь мираж, но от этого не пропадает гудящее чувство затяженности. Словно еще несколько десятков жизней назад я был в капкане, в ловушке, захваченный божеством Ху Таньбао, наказанный за свой зоркий глаз, тянущийся подглядеть. Словно сказочный персонаж, поневоле втянутый и несчастно провинившийся, такое бывает; Со мной ведь произошло. Запасы бравого воина исчерпаны, как бы он не пытался их укромно спрятать, что-то да отнимало сокровище из рук. Словно пират: искал потайное место для своего чуда, но в итоге выходил лишь затонувший корабль, обклеенный наклейками разных цветов. Жмурюсь от глухих звуков, кричащих в тихом особняке. Но быстро вспоминаю: на первом этаже хлопочет над посудой горничная, отмывая тарелки от винтажной пыли. Дворецкий настаивает на сохранении найденых семейных реликвий Кимов, так что на кухне ведется сражение за чистоту дорогих сервизов. Это забавляет, так что не отказываю себе в порыве улыбнуться. Да и никогда не отказывал. Пожалуй, улыбка — то, что действительно не изменилось за прошедшее время. Говорят, нет ничего стабильнее перемен. А люди лишь кивают балванчиком, веря всему и вся. Словно мелкая игрушка, качающаяся из стороны в сторону на каждой кочке в разваливающейся машине, пропахшей запахом старой кожи. Но если перемены стабильны, если это и есть жизнь, то что делать людям, исповедующим стабильность? Поклоняющимся строгому расписанию и исписанным им блокнотам, имеющим четкое осознание и понимание каждой мили секунды этого времени. Смирится с правилами жизни? А если они привыкли презирать их, строя свои? Не жить вовсе? Но ведь есть миражи, способные создавать любую иллюзию больного сознания, травмированного, испорченного пряника, никак не хотевшего держать построенную форму. Мажу взглядом по рильефной штукатурке стен. Они разные по цвету: две оттенка травы в ночи и две белоснежные. В детстве казалось прекрасным сочетанием. С тех времен ничего и не менялось. Стабильность — удел рода Кимов: истинные просветленные жильцы. Но иногда что-то во мне бушует, переливается оттенками неприятными, красит эмоции в яркий желтый, оранжевый, красный. Психика ведь научена, сознание на перефирии управляет вагой, дергая пряник, посылая сигналы. До черного никогда не доходило. А ведь могло бы: Я ведь поломанный, перепуганный, настороженный, наученный. Но даже у меня — рыцаря, бывают забавные страхи, никому не понятные, возможно для кого-то радостные. Чтобы не допустить распада пересушенного пряника на крошки, как и у всех солдатов, у меня есть мой товарищ верная лошадь, несущая меня на поле боя, сражая врага и побеждая. Поднимаюсь на носки, как получается: тихо, распрямляя свой белоснежный подол, льющийся по полу, и шагаю ближе к окну, слева, где стоит мой глянцевый помощник, дожидаясь, когда я разомну затекшие ступни. Первым делом тянутся пальцы: они у меня непослушные, я их еще не приучил, хотя было на это дано двадцать девять лет. Душа, безусловно, тоже тянется, но она не материальна, так что в этой гонке побеждают мои непоседы, служащие инструментом для переноса сознания на уровень выше, дальше от тела и ближе к духу познания. Для меня — израненного бравого рыцаря — хватает и пары бинтов, сладко приклеенных и склеенных тягучей нитью произведения, каждую звездочку которого я знаю наизусть с шестнадцати человеческих. Я давно осознал, что музыка для меня — не просто звуки, а полноценный способ излечиться, понять себя, воссоединить и успокоить. А мой товарищ — пианино служил проводником, спасавшим меня от глубоких шрамов злых монстров, не дающих мне покоя в Инь и даже в Ян. Я с ними борюсь, честно. Просто иногда хочется побыть младенцем, кивающим болванчиком на заявление о том, что нет нечего стабильнее перемен, и на другие правила, построенные вне нежных облаков сказочной страны, откуда родом все своевольные пряники.

Gnossienne No.1 — Erik Satie

Иногда мне страшно забавно от своих пальцев, ведь когда они успевают самозабвенно своевольничать, нажимая на клавиши, попадая из ноты в ноту, лишь наученные доброй мышечной памятью, позволяющей мозгу отдохнуть, отойти от поста хотя бы на несколько минут, не страшась вернуться в хаос, коря за небдительность и потерю компетентности. Однако, мне должно быть стыдно за допущение подобных мыслей, ведь мой мозг воистину трудяга и максималист, даже когда не следует, не надобно, не просится. Возможно на него так влияет его лучший друг «самобичевание», прокачанный до максимального уровня, берущий джойстик моей судьбы в свои руки, приходящий в компании тревоги, страха и отчаяния. Можно было бы сюда добавить мою плаксивость, но ее корить не за что — ей не хватает внимания порой. Но у меня есть непокоримый щит, мой защитник, сослужитель, моя крепость и мой самое-самое обученное оружие. И я им сейчас пользуюсь, перебирая тонкими пальцами клавиши, без контроля, лишь по памяти, лишь сознанием, Душой. Впоминаю Уробороса, когда понимаю, что хочу остаться в этой секунде навечно, застыть статуей, подписанной красивой табличкой с сухим названием на манер всех скульпторов, давно познавших суть своего существования и живущих лишь по мышечной памяти. Сейчас я уже не боюсь аутофагию этого мифического существа, для меня она ближе к незаменимой философии, чем ужасающая от необычного канибализма вечно живущей змеи. Вселенную еще не изучили достаточно, чтобы заявить, что она конечна. Что где-то там абсолютно точно есть барьер, не дающий ей вытечь за свои пределы, возможно, даже сказали бы куда именно она выльется и что с ней будет потом. А сейчас, в данный момент, в данную секунду она остается бесконечной. Возможно она таковой и является, покуда мы так искренне верим, а затем, поменяв наше мнение, она изменится с нами, давая ложную надежду на то, что человечество гениально, как бы кидая поблажку, завернутый крючок, а мы, как прирученные рыбки, за него зацепимся и клюнем. Но сейчас, осознавая, что моя безмятежность плавно перетекает обратно в мое материальное тело, я хочу верить, что вселенная бесконечна. Возможно тогда у меня будет хоть доля возможности оставаться в этом мире подольше, где есть только мои пальцы, мелодия и мой славный конь, плавно возвращающий на законное место клавиши, отправляя их в вечный покой, покуда я вновь не вернусь за парой белых бинтов. Мне кажется, что моя голова гудит. Не так, как если бы я не выспался или имел такую особенность, как чувствовать погоду. А ближе к повторяющимся попыткам моей сестры разбудить меня звенящим будильником. Вспоминаю, какой человек Ким Джи и, что где-то на кровати я оставил свой телефон на беззвучном, в попытке забыться и отвлечься без игры на пианино. Единственное, что тогда пришло в голову — это искать звезду Сириус сквозь окно, покрытое следами дождя, значительно усложнявшее мне задачу. Тем было лучше для меня. Но, как оказалось, сестру это не устраивало, ибо почему я вижу на экране четыре пропущенных? Притворюсь, что это вредная тайна, еще не раскрывшая мне свой секрет. Скидываю свои доспехи, потому, что уже согрелся и набираю номер, висящий красным ярлыком. — Ты почему трубку не брал? — слышу нотки укора, надеюсь, что это лишь шумы динамика, и все равно, что телефон новый, — Я, значит, тебе звоню-звоню, трачу время отведённое на обед, а я между прочим не завтракала, Тэхен! — немного неловко от такого замечания, но ровно до тех пор, пока не вспоминаю, что сестра сидит на интервальном голодании, где и подразумевается отсутствие завтрака, — Эй, — секунду спустя, — У тебя все хорошо? Приступы не возвращались? Я действительно восхищаюсь ее умением обозначать и осознавать свои эмоции, словно пастух, выгоняя овец на пастбище, она их легко проживает, давая им волю. Если бы зависть была мне присуще, я абсолютно точно ее сейчас испытывал в полной красе, как самый настоящий покрошенный и вновь испеченный пряник. — Нет, все хорошо, — и это совсем чуть-чуть ложь, — Психиатр в прошлый четверг назначил мне новые таблетки, — тереблю края свитера мамы, связанный волшебной пряжей, — Пока, что помогает, — на том конце слышу вздох: так обычно начинает запыханный ребенок, который хочет рассказать что-то невероятное для себя и обыденное для взрослых, — Нет, послушай, мне действительно лучше, — как же мне хочется придать голосу больше уверенности, поэтому откашливаюсь, продолжая, — Навязчивые мысли словно в тумане — я их еле слышу, поверь, — хорошо, что ты меня лишь считываешь ушами, не подсматривая даже глазком на то, как я натягиваю края рукова повыше, укрываясь своими непослушными пальцами, — Извини, что не брал: увлекся игрой на клавишах, — и это чистая правда. Из трубки слышны чужие голоса и я стараюсь сосредоточиться на мысли о том, что это не здесь, не в комнате, не за дверью, не в окне, подглядывая, рвется страшный гость — мой верный страх. Глаза у меня шустрые — бегают по комнате, ловя любой шорох, любую тень, ложащуюся на стены. Вспоминаю, что это не здесь, не в комнате, не за дверью, не в окне, а лишь у сестры на миг, пока не слышу: — Тэ-Тэ, если ты играл — значит не все в порядке, — она у меня очень умная, рассудительная и понимающая, — Мы столько раз с тобой это обсуждали. Пожалуйста, помни, что я не посчитаю тебя обузой, неженкой, да кем угодно с негативной точки зрения, если ты скажешь, что с тобой происходит на самом деле: если тебе плохо — я поддержу, если хорошо — буду радоваться с тобой. Ты для меня невероятно близок не со стороны кровных связей, а духовных. Поэтому, прошу, доверься и скажи как есть. Что может быть страшнее смерти? Многие сломанные пряники ответят: «Только жизнь». Это словно игра в «кошки-мышки» с постоянно меняющимися правилами и позициями. И еще не известно: ты сломаешь свою жизнь или она тебя. Но исход, как учат правила, один: оборвание ниточек с подпиткой жизни. Возможно Уроборос счастлив, поедая свой хвост, обозначая самую настоящую, что ни есть, вечность. Тогда почему во всех романах вампиры несчастны, покуда имеют тучу лет в своем кошельке, расплачиваясь за это канибализмом? — Мне страшно до сих пор, Джи, — и эта правда просвечивает дно бирюзового моря, открывая вид на затонувшие корабли с разноцветными наклейками, — Моя кривая логика не поддается полноценной починке, поэтому я и скитаюсь по дому уже вторую неделю, — держу тон ровно, но губы дрожат от холода, вновь накидываю свои доспехи, — Я устал, вот и решил поиграть на инструменте. Мне легче: психоз от меня за стенкой, но я все равно слышу образы в тени. Не переживай, я обязательно напишу психотерапевту об этом, попробуем что-нибудь новое. А пока у меня лишь желание выбраться на улицу и плевать я хотел на свои травмы, — понимаю, что несу бред, но почему никто не сказал, что выливать застоявшиеся эмоции так приятно? Почему-то думаю о кровопускании в Средневековой Европе. Невольно соспостовляю свою ситуацию с их твердой верой в то, что это поможет охладить больное тело и вылечить от горячки. Но мне холодно, так что этот способ мне не поможет, и, я очень надеюсь, что когда мне станет жарко, то мне в голову не прийдет такой странный способ уверованных медиков. — Тэ, — приглушенно и тихо, но я слышу, ведь сосредоточен лишь на голосе, убрав из головы тень, как мне хочется думать, от деревьев, — Мне очень жаль, что ты сейчас это проходишь в одиночку. Будь моя воля, я бы прямо сейчас взяла билет на ближайший рейс в Страсбург и обняла бы тебя крепко-крепко. Ты ведь знаешь, что я тебя люблю и хочу, чтобы тебе стало легче? — Джи-Джи, я очень ценю твою заботу, — начинаю, как мне кажется, слишком твердо, — Но давай поговорим о другом, — понимаю, что эгоистично, но ведь это норма для человека, иногда желающего превратиться в застывшее мгновение, — Правда, тебе не о чем беспокоится пока я на таблетках. Лучше расскажи как проходит командировка? Тебя там не сильно загружают? — пытаюсь отвлечь, а рыбка делает вид, что клюнула: умная ведь. — Да тут завал! — жмурюсь от громкого звука из динамика, — Я в шоке, честно! Я все понимаю, моделям так же экстренно сообщили об изменениях в расписании недели моды, но чтобы быть настолько непрофессиональными? Мне культурно плохо, а если отбросить мое воспитание, то я по уши в дерьме из некомпетентности моделей и их агентств, — слышу выдох и появляется четкое ощущение сочувствия, — Слушай, может ты мне поможешь? Приедешь побыть моделью? — хочу оборвать, но, — Хотя нет, что это я. Тут полно незнакомых людей, так не пойдет, — за меня это уже сделали, — Слуушай, — слышатся мне нотки озорства, — Ты ведь хотел выбраться? , — что-то щекочет мне под рёбрами и это совсем не забавно, — Что, если я тебе скажу, что у Хоби появилась прекрасная идея, которая подразумевает собой поездку по реке маленьким кругом знакомых? Хосок? Как же не знать знаменитого авантюриста, который так полюбился моей сестрой. Зная его тягу к азарту и невероятно странным затеям, мой ответ абсолютно точно будет: — Допустим, я заинтересован. Нет, я имел ввиду другое, совершенно противоположное! — Но для точного ответа мне нужно чуточку больше информации. Да что такое! Это все мои непослушные пальцы: научили действовать язык, губы, буквы, каждый звук, без помощи анализа и осознания. А у пирата ведь только-только в руках появилось сокровище! А что там дальше по плану, расписанию? Я ведь так не хочу. — Тэ-Тэ, я ведь тебя знаю, — буквы, проходя сквозь динамик телефона, кидают мне спасительный круг, для бедного еще не затонувшего пирата, — Пожалуйста, обдумай все тщательно, — она у меня очень умная, рассудительная и понимающая, — Напиши через время и я тебе все-все расскажу. Ну все, мне пора бежать, как директор я обязана сейчас быть на собственноручно организованном собрании по поводу этих непутевых моделей. Целую, надеюсь, увидимся на палубе. — Пока, — единственное, что удается, пока гудит оповещение о конце вызова. Мне очень странно. Наверное, так и должно быть, когда всей душой к чему-то тянешься, а твоя рассудительная составляющая оттягивает кнутом, заставляя подчиняться. В голову приходит мысль: «Ты ведь так упорно сражался, хранил сокровище, стойко выдерживал крушение корабля и пряника. Что тебя останавливает?» Вероятно, именно сейчас понимаю свое ярое желание верить, что нет ничего стабильнее перемен. Мне ведь так ярко желто, оранжево, красно. Мне почти-почти черно, а моя лошадь далеко и мне совершенно не хочется к ней идти и прятаться в сказочном мире: мне хочется здесь. Стойко, больно, но зато как храбрый рыцарь, как самый своевольный пряник, как пират, вышедший с сокровищем и целым чистым кораблем. Я ведь так смогу? Смотрю на накинутое на плечи одеяло и впервые, честно, впервые чувствую себя ни кем другим, как королем. Это ведь моя бесконечная вселенная, мой собственно возведенный сказочный мир, мои молекулы жизни. Чего мне бояться? Теней? Я ведь буду в воде, на палубе, где кругом будет лишь ночь, Сириус и вода. Иногда будет день, солнце и суша. И тогда что? Мой пряничный домик сломается? Но ведь у меня есть козырь! Моя сестренка Джи-Джи, ее друзья — они хорошие. А еще есть мои таблетки и номер специалиста. Говорят, нужно проживать каждую эмоцию, но что делать, если страх мешает жить? Можно его как-то вырезать, словно опухоль? Наверное нет. Остается лишь бороться. И я готов. Иначе почему мои пальцы, те самые непоседы, тянутся к телефону и набирают сообщение. И почему, тогда, осознаю, что это делаю я всецело. Мне приходит ответ: «Я поняла тебя, ТэТэ, позвоню через пол часа и все-все расскажу. Горжусь тобой. Целую» Выключаю телефон и уставляюсь в стену, где должно быть распахнуто окно для проветривания. С удивлением для себя нахожу, что оно закрыто. Тогда почему мне холодно?