Гадюка

В голове был сплошной бардак, мысли никак не могли сосредоточиться на чем-то одном. Словно в голове сидело двое, перекрикивающихся между собой. Они спорили, перебивали и заставляли больно биться кровь в висках. Он измотанно провел рукой по волосам, чувствуя, как с кожи сползает что-то тонкое и слегка шершавое. На траву рядом с ним упал кусок выползка. Тонкая прозрачная чешуйчатая кожа упала с его руки на траву. Змеиная кожа с человеческой руки. Осмотревшись, он осознал, что он весь покрыт этим выползком. Небольшие кусочки от его движений уже отлетали и падали на траву, но в целом он был похож на линяющую змею. К змеям он отвращения не испытывал, но от выползка поспешил избавиться. Это на краткое время отвлекло от осознания действительности, но вскоре человеческая кожа была чиста, и он наконец обратил внимание на руки. Детские руки. Совершенно точно не его руки — ведь он был старше. И у него не было этих жутких шрамов словно от кандалов на запястьях. Или были? В голове словно сработало взрывное заклинание, перед глазами расцвели яркие пятна. Особенно много было песчано-золотого и изумрудно-зеленого. Цвета песка времени и Авады. Его сознание разрывало на две части. Эдел и Том тянули одеяло каждый на себя и спорили, что было, а чего не было. Он-Эдел вырос в лесу с приемной матерью-ведьмой в компании лесных жителей. Говорил со змеями, воронами и лисами и знал лес лучше, чем кто-либо, не считая матери. Он-Том вырос в приюте с жестокими детьми и суровыми воспитателями. Запугивал детей и воспитателей ради выживания и взращивал в себе жестокость. Они оба поступили в Хогвартс на Слизерин в один год. Он-Эдел узнал о своей фамилии в одиннадцать и носил ее с того самого дня. Хогвартс долго штормило, когда впервые за долгое время появился носитель фамилии Слизерин. Он-Том узнал о своем происхождении намного позже, и так никогда и не носил гордую фамилию. Он всегда был Риддлом, пока не взял псевдоним. Оба они были потомками самого Салазара Слизерина, которым восхищались. Он-Эдел знал только о том, что биологическая мать умерла родами в доме его приемной матери. В двенадцать он услышал от матери о ее единственной встрече с той, кто его родила, и не захотел тревожить прошлое больше необходимого. Он-Том разузнал всю историю своей кровной семьи и даже виделся с родственниками. Он хладнокровно кинул Аваду в отца, бабку и деда, а вину свалил на отвратительного брата матери. Оба они были лучшими, старостами школы и могущественными способными волшебниками. Он-Эдел шел прямо и уверенно, вовсю пользуясь громкой фамилией и не скрывая способности. Он стал самым молодым Министром Магии в истории. Он-Том не имел права даже на фамилию матери, по мнению волшебного общества, и вынужден был скрываться. Он подрабатывал в Лютном переулке, собирал группировку последователей и безжалостно их использовал. Они оба прославились, их имена называли с благоговейным трепетом или не называли вовсе. Он-Эдел имел счастливую семью. У него была чудеснейшая приемная мать, отчим и младшая сестра, у него была потрясающая жена и двое сыновей. Он дожил до внуков и провожал их в Хогвартс. Он-Том был одинок и никому в мире не доверял. У него не было ни семьи, ни друзей, ни верных соратников. От всех он ждал предательства и подлости. Он-Эдел последним помнит бурю из золотого песка. Он хотел найти песок времени, из-за которого его приемная мать в свое время перенеслась в далекое прошлое, и убедиться, что мама не исчезнет из-за временного парадокса. Он-Том последним помнит яркую вспышку Авады, отразившуюся в детских глазах. Он хотел уничтожить потенциальную опасность в зародыше, хотел избавиться от врага до того, как он вырастет и наберется силы. Остатки сознания его-Эдела запомнили песчаную бурю из песка времени, в которой он растворился. Остатки сознания его-Тома смутно помнили существование в теле змеи-крестража и напавшую на них сову, с когтей которой сыпался песок. Ему было крайне сложно собраться с мыслями, стараясь не акцентировать внимание на двойственных воспоминаниях. Детские руки не принадлежали ни Тому, ни Эделу — они оба были намного старше. Но шрамы на запястьях были знакомы Тому — горькое напоминание о жизни в приюте. Том помнил о похожих шрамах на лодыжках — и они действительно нашлись. Он явно был сейчас скорее в теле Тома, почему-то ставшего ребенком, но воспринимал себя скорее Эделом — разница в двадцать с лишним лет памяти была ощутима. В действительности он не был уже ни Томом, ни Эделом. И даже Этель, как звала мама, не было уже его именем. Он был один, но их было двое. Он был и Томом, и Эделом, и никем из них. Он был одиноким ребенком в глухом лесу и не факт, что мог пользоваться магией. Сознание Эдела говорило, что тело Тома, пусть и резко помолодевшее почти на полвека, крайне неудобно, и не только из-за отвратительной репутации. Том был асоциальным элементом, но не Эдел. И в этой ситуации был только один выход, который обе части пока еще не слившегося сознания признавали приемлемым. В конце концов, они оба были анимагами-змеями. И у обоих аниформой была гадюка. Взгляд упал на выползок. Он не Том и не Эдел. Они какая-то химера. Змеиная. Гадюка. Вайпер. Они Вайпер. И они могут пожить в змеиной шкуре. Оборот вышел без проблем. Змеиное тело для них было слишком привычным, родным. И уж всяко удобнее, чем странное детское тело, от которого они отвыкли. Сверху сверкнуло что-то. Сова. Та самая сова, на когтях которой был песок. Они не успели среагировать — сова имела слишком большое преимущество. Они оказались в цепких когтях белоснежной совы и истерично извивались, пытаясь вырваться. Падение вниз с высоты птичьего полета казалось лучше участи совиного обеда. То ли усилия Вайпера дали плоды, то ли сова была странная, но спустя какое-то время их сбросили на траву с достаточно небольшой высоты. И пусть расстояние было не такое большое, удар был болезненным. Настолько, что Вайпер не сдержали матерную ругань. В человеческом обличье они, может, и сдержали бы брань — хотя бы из уважения к воспитанию матери — но змеи могли ругаться, сколько хотели. — Чшшшертовы сссссовы, шшшштоб им пуссссссто было! — шикнули они напоследок, отведя душу. Вокруг была аккуратно подстриженная трава и розовые кусты. На мгновение промелькнула облегченная мысль, что сова их скинула не в колючий куст, а всего лишь на покрытую травой землю. — О, говорящая змейка. Резкий разворот и взгляд глаза-в-глаза. Пронзительные черные змеиные глаза встретились с детскими на удивление знакомыми Тому глазами цвета Авады. Точку в абсурде этой ситуации поставила отчаянная надежда на то, что ребенок не спросит о значении предыдущих слов. Иначе он сам себе откусит голову. Или развернется и сожрет себя с хвоста. Еще детям нецензурную лексику объяснять не хватало…