***
Чуя блаженно выдыхает, опускаясь в воду, и откидывается голову назад, опираясь спиной о бортик.
Этот день был слишком тяжелым и длинным. На столько, что под вечер Накахара уже не так сильно негодовал по поводу отсутствия простого душа в этом номере. Все же ванная под такие случаи подходит чуть больше. Спасибо Огай-сану и его предусмотрительности.
Чуя задерживает дыхание, жмуря глаза, и соскальзывает вперед, полностью погружаясь под воду на несколько секунд.
В небольшом (дешманском) номере где-то на отшибе – там, где искать их точно не будут – на удивление, довольно-таки вместительная ванная. Так, что при желании он может полностью в ней улечься, и еще место останется. И вот много ли нужно для счастья?
Волосы, теперь мокрые, липнут к шее, собираются прядями в небольшие сосульки, и Чуя блаженно выдыхает. Тело приятно расслабляется в теплой воде. «Отмокает» - сказал бы он.
В комнате темно – только полоса света из открытой двери и шуршание где-то в коридоре.
«Спорит с кем-то»
Накахара никогда особо не любил подолгу засиживаться в воде или стоять под душем – быстро мылся и быстро падал спать. А вставать с утра пораньше ради "утреннего бодрящего душа" - убей его Арахабаки. Это лишние тридцать минут сна. Не в жизни.
И даже после особо трудных миссий с использованием порчи Чуя редко задерживался в ванной – только если нужно было что-то обработать, или волосы превращались в ужасный комок. А тут как-то приспичило. То ли сыграл фактор того, что они буквально неделю носились из одного города в другой, забыв о нормальном сне, что уж говорить про лишние минуты на поесть и привести себя в порядок.
Дазай, кажется, под конец вообще психанул и перестал обматываться бинтами, надевая рубашку на голое тело – не то чтобы Чуя интересовался, просто заметил краем глаза, что рукава кажутся больно уж свободными.
Крысы, пытающиеся тащить оружие из портовских складов, почему-то решили, что им удастся спрятаться в пределах Японии. И Чуя бы еще понял, если бы они сбежали из страны. Мори Огай достанет их из-под земли
– заставит их достать - и лично казнит по всем законам. Но те даже прятаться сильно не стали, хоть и нервы помотали исправно.
И вот они здесь: Чуя отмокает в ванной, все крысы мертвы – за это им еще всекут, а Дазай спорит в коридоре по телефону. Потому что даже мистер Кровавый палач и Демон Портовой Мафии в конце концов основной задачей выделил заткнуть жуков, а там уже как получится. Окажут сопротивление – пристрелят на месте; нет – ну... один месяц бумажной волокиты в воспитательных целях намного лучше недели беготни и игры в кошки-мышки.
Осаму что-то недовольно рыкает в уже потухший телефон и кидает его на стиралку, появляясь в комнате. Дазай Осаму дергается и психует как девчонка-подросток – скажи кому из его подчиненных, не поверят.
- Свет включи, - Осаму натурально психует, полностью игнорируя просьбу, и бормоча под нос что-то про больно умных стариков-кретинов, и схерали они сами не занимаются этим.
Чуя недовольно фыркает, кладя голову на бортик.
- Здесь есть выпить? – Дазай стягивает с шеи галстук и опирается руками о раковину, рассматривая себя в зеркале.
«Свои синяки под глазами» - саркастично подсказывает внутренний голос.
Накахара скользит взглядом по фигуре и пытается разглядеть лицо в зеркале. В таком полумраке видно хреново. Особенно, если глаза уже режет от усталости.
Полоска желтого света лижет Дазаю ноги, поднимаясь по спине и теряясь где-то у него в кудрях. Волосы из-за этого кажутся с рыжена, а сам Осаму еще костлявее в своем огромном плаще. И с чьего плеча только стащил?
- Не знаю. Сходи и посмотри, - Чуя отворачивается, утыкаясь взглядом в светло голубую плитку. Этот придурок здесь, пока сам Накахара вроде как моется (отмокает), не смущает ни капли. Чуя с какой-то ностальгией вспоминает их пятнадцатилетних, когда и эмоций через крышу и подростковый максимализм бьет в самую голову.
Они буквально не могли находится в одном помещении: либо все заканчивалось сломанными конечностями и дракой с ними в главной роли (что чаще), либо же с каким-то непонятным смущением в разных углах, да так, чтобы случайно и взглядом не пересекаться.
И где эти времена? Прошло всего ничего, и к девятнадцати годам они, кажется, наконец успокоились. И нет, он все еще прекрасно помнит чье-то сердце в качестве подарка, которое Дазай вырвал у кого-то в пыточной и притащил Чуе, обмотав ленточкой. Накахара потом чуть ли не сожрать его заставил эту мерзость и пообещал подогнать руку с трупа под подушку, что бы неповадно было. А то посмотрите на него – умный больно.
Дазай тупо пялится на себя в отражении, и Чуя практически слышит, как крутятся шестеренки у него в голове – думает.
Четыре года, а они научились чувствовать подобное по, казалось бы, не читаемому лицу.
Дазай думает, сомневается, тихо бесится внутри себя, хочет скинуться с крыши, как только закончится совещание, в замешательстве, радуется хорошо прошедшему заданию или безумно сверкает глазами с трясущимися руками прямиком из подвалов – Чуя замечает все, читает и не понимает, как того можно не замечать.
Бесчувственный демон оказался простым человеком, за которым нужно понаблюдать чуть больше, чтобы начать понимать. Хотя и стоило это миллиона нервных клеток. Если не больше.
Осаму о чем-то кивает сам себе, скидывает плащ прям на пол и тянется к пуговицам на рубашке. Чую как током пробивает, и он задушено втягивает воздух – нет ничего такого, чтобы вместе уместиться в ванной. Они и не такое прошли, так что смущаться бессмысленно.
Этот идиот без бинтов – вот настоящая проблема. За все то время, что они были одной командой и волей-неволей были вместе, Чуя ни разу не видел напарника без марли. В голове всплывает их давний ночной разговор, где Накахара пообещал никогда не смотреть, даже если будет под самым носом. Чуть ли не поклялся, потому что Дазаю это было важно, а сам Чуя уже тогда начал его «видеть».
Рубашка летит следом на пол, а Накахара принципиально пялится в воду – блядство. Это проверка? Как ему, блять, здесь сидеть, если Осаму будет буквально напротив? Все нахуй. Покупались и хватит – пора валить от сюда.
- Да не дергайся ты так. Не заразный, - Чуя лишь мельком замечает, как чужие, бесконечно длинные ноги вытягиваются рядом с ним, а сам Дазай так и не ложится полностью, недовольно ерзая.
- Я обещал.
- Считай, время смягчает условия, - Накахара хмыкает. Ага, как же. Смягчает. Еще скажи, что все оно было не обязательно. Сам же потом метаться будет. Скумбрия несчастная.
Чуя садится нормально, закидывая волосы за спину и медленно скользит взглядом наверх. Бинтованный он только сверху – дает время передумать. Но Дазай молчит. Вообще даже не смотрит, упираясь затылком в стену и закрыв глаза.
Какого хрена опять вся ответственность на нем?!
На груди длинный широкий шрам наискосок. Кожа там значительно светлее и, кажется, тоньше. Почти от ключицы и до самой тазовой косточки. Такой должен неприятно ныть в непогоду и до жути мозолить глаза.
Чуя привык быть честным – шрам уродлив. Даже так, когда он видит не весь, в каком-то смысле пугающе. Пересекает почти половину тела и заставляет поежиться, ощутив фантомную боль в груди.
Разглядеть что-то на руках даже не пытается – в полумраке не видно, а он сам прекрасно в курсе, что там. Догадаться не сложно, зная Дазая. За то на шее широкая полоса почти черного цвета – удавка.
Он знал, прекрасно себе представлял, что находится под повязками. Они оба живут в той части мира, когда подобное не вызывает ужаса, но... Чуе жалко. Всегда было жальче всех остальных именно Дазая. Не с той надменностью, когда видишь полного неудачника, а стой, когда выбираешь щенка и берешь хромого и одноглазого с пробитым ухом. Такого, от которого отказались бы другие.
Дазай похож на такого – Накахара помнит, как он щетинился и чуть ли не рычал, готовый перегрызть шею всем, кто хоть как-то пытался его коснуться. Помнит и острые, оточенные отдачки, которыми он кидается по сей день, и видит то самый взгляд, когда душу рвет, но Осаму молчит, хмуря брови и отдавая приказы.
- Ну и как, тебя никто не сожрал? – Дазай приоткрывает один глаз, с деланной веселостью читая его реакцию.
- Иди нахер, а? – Осаму довольно усмехается, снова ерзая на своем месте. Это какое же корыто ему надо, чтобы полностью поместиться?
Он ерзает еще немного и, видимо, окончательно психанув, ложится на Чую лицом к стене, сгибая ноги в коленях.
Накахара чисто интуитивно обхватывает его рукой поперек талии, придерживая, что бы не скатился. Спиной к пустоте – это тоже акт доверия. Вечно работающий и встревоженный мозг просто на просто не позволял ему утыкаться носом в стену, оставляя за собой неизвестность. С Чуей он затыкал свой внутренний орущий голос и расслаблялся.
Надо же, обиженный миром щенок учился доверять людям.
- Может сгоняешь мне выпить?
- Сам дойдешь – не лапки.
