С поезда в холодную воду

Поезд — место для романтики, да? Но еë здесь крутить решительно не с кем. Не парням же из части серенады петь? Лисицы-то своей под боком нет, а очень хочется, чтоб была. Был, точнее. Его милый, красивый, родной и бесконечно ненаглядный Серëжик. Небольшая ремарка: забывший встретить его с вокзала Серëжик Разумовский. Олег ждал горячих объятий прямо из вагона или на перроне хотя бы, потом в здании вокзала, по которому он ходил с полчаса, ища своего любимого во всех закутках. Не дождался — решил ехать домой в одиночестве. Но да ладно, Волче расстроен, конечно, но всё понимает: рыжик учится, уже третий курс как-никак, не хухры-мухры. Хорошо хоть в своей квартире, а то в коммуналке соседи мешали бы, так юноша два года учился в тишине и спокойствии. Сложно сказать, как он жил, писал-то редко. Но писал. Писал, что кодит много, делает однокурсникам домашку за денежку, что мышь висела в холодильнике месяц, а потом надулась и ушла в армию. Смешно. Напрягало, что в эдакой безнадëге Серый прислал с десяток посылок со вкусной едой за время его службы. «Ну ничего, — думает Волков между мыслями о том, что Санкт-Петербург нисколько не изменился за время его отсутствия, — я же приехал, будет легче хоть немного… На работу пойду, чтобы Серому так вкалывать не нужно было, буду ему, как говорил Васька, «Тормозки» в универ собирать». Мимо автобуса, в котором он оказался на автомате, проехала знакомая машина с незнакомым названием «полиция». Когда только сменить успели? Волков и сам не заметил, как вышел на нужной остановке и побрëл между пятиэтажек, теперь касавшихся не унылыми, а милыми и родными, домой. В свой дом. На улице цветëт рыжая осень, каждым деревом напоминающая Разумовского. На улице лужи, дети гуляют, пахнет листвой. Сердце счастливо скачет по грудной клетке, впитывая все запахи и образы, лишь сейчас кажущиеся особенными. Такое приятное ощущение трепета сопровождает весь путь, но уже возле подъезда его рушит запах дыма, валящего из светящегося тусклым тëплым рыжим светом окна второго этажа. Окна их кухни. Дверь подъезда чуть не слетает с петель, а ступени лестницы чуть не обваливаются, когда пара грубых армейских ботинок взлетает по ним со скоростью реактивного самолёта. Олег тычется ключом в замочную скважину, но нихрена не получается. Ключ не подходит. Сука. В груди сиреной орëт волчье чутьë. Дëрганым движением давит на кнопку звонка, слыша через хлипкую дверь, как он заливается. А Серый не открывает. А если с ним что-то… Эта тощая задница всегда умела находить для себя приключения, чëрт побери. И уже когда Волков приваливается плечом, чтобы выломать дверь, он получает какое-то сопротивление и попытку открыть препятствие в квартиру изнутри. Отходит на шаг, давая это сделать. В квартире тихо матерятся, гремя замком. Серëжа такой Серëжа. Из-за двери выглядывает недовольная лисья мордашка, оглядывает Волкова с ног до головы, а за мгновение дверь открывается нараспашку, а Разумовский виснет на шее своего солдатика. От программиста пахнет дымом и, еле уловимо, самим Серëжей. Нет запаха, который Волков любил бы сильнее. Сергей что-то бурчит, цепляясь за дорогого человека руками и ногами, когда его затаскивают в квартиру и отстраняют, дабы осмотреть. Ожогов нет, от счастья сейчас лопнет, фартук надел. По итогу можно сказать, что пожара точно не было. Наверное. В это очень хочется верить. — Во-о-олчик, — счастливо и изумлëнно тянет парень, только сейчас справившись с шоком, — ты вернулся… — Да, Серëж, — у Волкова от счастья улыбки скоро лицо треснет, ещë и щëки пунцовые. И это всë только от одного взгляда на рыжика. Да, он фотки слал, но не то это! Нужно этого живого и рыжего взять в охапку и не отпускать, только на учëбу, ладно уж. — Но Скажи-ка мне, жаным, почему в квартире дым и несëт гарью? — у Волкова нет претензий, ему просто нужно понимать ситуацию. — Ну… Волчок… — Разумовский неловко смотрит под ноги и хрустит пальцами. — Там такое… На кухне. Сходи сам посмотри… — Тапочки дай, пожалуйста. Такое спокойствие пугает, заставляя повиноваться Олегу. Сиреневые резиновые тапочки становятся прямо перед пыльными с улицы берцами, а тапочконосец отшагивает, давая разуться и пройти на кухню, откуда разит гарью. Волков идëт, уже готовый к взрыву на макаронной фабрике. Но готов он чисто в теории. Он не ожидал муки на полу, стенах и столе, на потолок молодой человек смотреть не рискует. Его внимание привлекает гора посуды в раковине, от которой взгляд идëт к открытой духовке, из которой когда-то валил дым. Пиком шока является противень с какими-то угольками, размером с пирожок. Олег оборачивается, а его красноречивый взгляд, молча задающий вопрос «Что это?», летит в Серëженьку, что стоит, подпирая собой дверной косяк. Паренëк понимает, что его спросили, но не торопится с ответом, тушуясь и шаркая тапочком по паркету. — Чебуреки, — тихо произносит, не выдерживая, — ну не испепеляй ты меня! Я хотел тебя порадовать, ждал прямо перед духовкой, решил без фритюра, а потом понял, как могу исправить ошибку в коде… И вот… Вынул угольки, прости меня, Волчок, я правда старался… У демобилизованного взгляд нечитаемый, кажущийся хмурым и убийственным, Волков делает два тяжëлых шага в сторону Серого. Обнимает, выдыхая наконец. Всë хорошо, у его лиса просто проблемы с готовкой. Разумовский жмëтся, как только может, гладит по спине, чувствуя литые мышцы под формой и ощущая уют в смеси с огромным облегчением. — Спасибо, Серëженька, милый, я уверен, что они были очень вкусными, я по тебе очень соскучился, отпустишь помыться? А потом я буду только твой. Рыжик молчит с секунду, а после неудержимо смеëтся, пряча громкий звонкий звук в плече дорогого и любимого Олежика. –А у нас горячей воды во всëм районе нет… Какие-то ремонтные работы, — последнее добавляет как попытку оправдаться, несмотря на свою невиновность в ситуации. — Тащи ту огромную кастрюлю, — Волков смеëтся глазами, — я ополоснусь, а потом накормлю тебя чем-нибудь вкусным. Когда включить должны? –Завтра… Волче смеëтся вместе с Серëжей. Оба они не знают, что же именно их рассмешило. «Смех без причины — признак дурачины» — говорили им когда-то давно. Они и тогда затихали с трудом, а теперь и вовсе готовы называть себя дурачками с гордостью. Лишь бы дурачков было два.