Часть 1
10 октября 2023 г., 21:33
— Ну, хватит! —Он смущён.
Мы лежим на огромной трёхместный кровати почти вплотную друг к другу. Он на спине, таращится в потолок и отлично знает, что сейчас я любуюсь его потрясающим профилем. Я способен на это часами.
— Прекрати, я смущаюсь. — Я ехидно улыбаюсь.
Нет, это действительно смешно: слышать подобное от человека, чья работа именно в том и состоит, чтобы представлять себя зрителям. Ведущий артист областного драматического театра. Лауреат престижных театральных премий, человек, чьё имя на афише собирает полные залы. «Наше юное дарование» — так ещё недавно называла его пресса. И он смущается?
Дебютировал в пятнадцать лет в студенческом спектакле и менее чем через два года получил предложения занять место в труппе «взрослого» театра. Легко поступил на заочное отделение столичного театрального ВУЗа. Успел сняться в пяти художественных фильмах, пусть и не в главных ролях. О каком смущении тут может идти речь?
Нежно касаюсь его ушка: — Ам!
Хихикает: — В самое ухо амкнул! —Поворачивается ко мне лицом: — Ты меня встретишь после?
Мелкий паршивец, ведь отлично знает, что я ему скажу: — Машина будет прогрета.
Нежно прижимается ко мне: — Спасибо.
Мы познакомились на одном из творческих фестивалей в Санкт-Петербурге. Их студенческий коллектив привез потрясающий спектакль, и свободных мест в зале не было от слова «совсем». По каким-то причинам не смогли приехать несколько музыкантов, создававших звуковую картину этого шедевра, и буквально в последний момент нас троих попросили помочь землякам. Репетиция заняла тогда почти весь день, и когда часа за три до начала спектакля режиссёр решил организовать «прогон» с нашим участием, дабы оценить «насколько изменился рисунок спектакля», я впервые увидел его на сцене. Небольшой хрупкий паренёк. С потрясающими глазами.
Финальный монолог в его исполнении накладывался на негромкую мелодию. Играть её должен был я. С первого раза у нас ничего не получилось, он кричал, ругался, плакал, что «всё не так, что не видно души, что это пустота».
Труппа поражённо молчала. Наконец режиссер махнул рукой, буркнув, что менять уже всё поздно и сегодня вечером нас погонят из этого города ссаными тряпками. Все разошлись, чтобы хоть немного отдохнуть «перед вечерним позором».
В зале остались двое.
Я.
И он.
Обессиленный парнишка валялся на авансцене. Истерика закончилась, и только хрупкие плечи едва заметно вздрагивали при каждом тягостном стоне.
Стояла гулкая тишина.
Я грубо нарушил всевозможные правила, закурив прямо на сцене. Мы молчали. Именно в этот момент я вдруг почувствовал, что просто обязан сделать всё, чтобы увидеть его счастливую улыбку.
Докурив, сунул бычок в какой-то театральный реквизит, стоявший на столе, взял свой инструмент и подошел к нему. Он вздрогнул, испуганно отшатнулся.
Я поднес трубу к губам и… Та мелодия, которая полилась в этот огромный пустующий зал, то, как я её вел, это было совсем иное, не похожее на грубую подделку, которую требовал от нас их звукорежиссёр. Мне хотелось передать все те чувства, которые звучали в монологе этого юного мальчика, ту страсть, восторг, жажду счастья, терзавшие его.
И тогда он вступил. Вскочил и обрушил на пустующий зал потрясающую бурю эмоций, способную перевернуть весь мир. Мы слились с ним воедино, и от этого слияния родилось Чудо. Вечером, когда отгремели финальные аккорды, и он закончил свой монолог, восхищённые зрители аплодировали стоя. Во время выхода на поклон, когда его встретил шквал аплодисментов, он, совершенно неожиданно, бросился ко мне, стоявшего у задника, схватил за руку и вытащил на авансцену.
Так состоялось моё первое знакомство с Германом.
Второе произошло сутки спустя, глубокой ночью, в клубе «Грешники», куда я давно мечтал попасть, и наконец был приглашен одной гей-парой, знакомой мне до этого вечера только по переписке. Мы заняли один из столиков в верхнем зале и оживленно общались. Ребята поздравляли меня с победой на музыкальном конкурсе фестиваля и наперебой предлагали варианты культурной программы на оставшиеся два дня моего пребывания в северной столице.
Внезапно чьи-то руки сзади обхватили меня за плечи. Герман сбежал от своей труппы «дабы согрешить», как он ехидно заявил. Нужно ли говорить, что рассвет мы встречали вместе?
Наше общение по возвращению в родной город носило несколько странный характер. Эпизодические встречи, иногда совместные прогулки в городском парке, когда он хотел отдохнуть от «этого быдла», как он величал околотеатральную тусовку. Несколько раз он ночевал у меня, когда наши разговоры затягивались за полночь. Секса не было. Почему? Не знаю. Что-то мешало нашему окончательному сближению. Какая-то незримая грань разделяла нас, не позволяя интиму вмешиваться в наши отношения. Максимум, что мы себе могли позволить, это поцелуй в щечку в момент прощания.
Так прошли три года…
Со временем Герман изменился, и, увы, не в лучшую сторону. Я не знаю, какая сволочь познакомила его с «дрянью», только он всё чаще и чаще стал её употреблять. Пару раз мы сталкивались с ним в тот момент, когда он находился под кайфом, и это зрелище вызывало у меня глубокое отвращение. Вероятно, он это чувствовал, мы стали видеться реже.
Мне было больно за него. Больно и обидно. Попытки поговорить с ним, убедить вернуться к себе тому, прежнему, успехом не увенчались. «Ты просто ничего не понимаешь. Я не могу иначе, прости. Там я хотя бы забываю о своем одиночестве», — вот всё, что я слышал в ответ.
Расставание стало неизбежным.
Этим летом наш оркестр уехал на гастроли по западным регионам. Постоянные сутолоки, переезды, суета — спутывали, не позволяли сосредоточиться, просто отдохнуть и прийти в себя. Настроение стремительно портилось.
« Герман всё!» — такая СМС-ка разбудила меня ранним утром. Позвонив отправителю, я потребовал объяснений.
— Наркота, алкоголь, ещё какая-то гадость. Тебе не нужно объяснять, к чему это приводит? Особенно, когда всё это употребляется непрерывно, да еще в титанических объёмах. Вот его и привело! — Мой собеседник был раздражён и не скрывал этого.
Я помолчал, осмысливая услышанное: — Когда похороны?
— Да нет, он ещё жив. Находится в реанимации. Правда, врачи предупреждают, что шансов практически нет.
— Держи меня в курсе!
Оставшиеся три недели до возвращения домой я буквально не находил себе места. Чувство вины, возникшее в тот черный день, не оставляло, заставляя терзаться всё больше и больше. Каждый раз, когда мне звонили с родины, я с ужасом брал трубку, ожидая самого страшного.
Герман выжил. Физически. Всё-таки наша медицина способна творить чудеса.
Но вот с душой... тут возникли проблемы.
— А что вы хотите? — Уставший доктор, сняв очки, задумчиво протирал их фланелькой. — После всего, что произошло… Да ещё учитывая его эмоциональность. Я же бывал на его спектаклях, видел, как он играл. Такие люди выжигают себя, отдают всё без остатка. Мне ли вам объяснять, вы же сам человек искусства. Немного помолчав, он продолжил: — Мы, конечно, создали все условия, отдельный блок, восстанавливающие процедуры, работа с психологом. Я попросил Игоря Степановича, это наш лучший специалист, уделять Герману побольше внимания. Он разработал специальную программу, индивидуально под Германа. Но… Доктор горестно развел руками: — Понимаете, он ушёл. Ушёл из этого мира. Закрылся от него, ему больше ничего не нужно. На контакт он практически не идёт. « Да», « Нет», «Спасибо» —вот и всё, что от него можно услышать. Он потерял смысл жизни. И искать его не собирается. Увы…
— Его кто-нибудь навещает?
— Кто? С матерью, возможно вы знаете, отношения закончились давно и навсегда. Мы звонили ей, но…Она не проявила интереса.
— Да, у неё своя новая семья. Я в курсе.
— Ну вот видите. Друзья… нет, они как-то тоже активности не проявляли. Да, боюсь, и не было у него друзей. Так, собутыльники.
— А с работы, из театра?
— Увы, тоже нет. Приезжала какая-то дамочка из отдела кадров, хотела, что бы он подписал заявление по собственному. Я просто не пустил её, не люблю таких тварей. Так что навещать его некому. Наверное, потому я и беседую с вами сейчас, рассказываю всё это, хоть и не имею права. Поверьте, вы первый, в ком чувствуется искренний интерес к Герману.
Несколько минут мы сидели молча…
— И как долго это будет продолжаться? Какие перспективы? Когда он может прийти в себя?
— Ну какие перспективы, о чем вы? Месяц, полгода, год… Это всё непредсказуемо. Поверьте, мы делаем всё, что в наших силах, но... Идёт третий месяц его пребывания у нас, но изменений, увы, не наблюдается. Остаётся только ждать. Ждать и надеяться на чудо.
Всю ночь я не спал. Меня терзало смутное ощущение, что я упустил что-то важное, что-то, что могло бы спасти Германа, вернуть его к жизни. И только под утро, осмысливая разговор с доктором, я понял, что я упустил.
Вы хотите Чуда?
Я постараюсь!
Стояло раннее утро, когда я приехал к больнице. Пропускная была ещё закрыта, и мне пришлось перелезать через забор. Прошёл по пустынным аллеям больничного парка и приблизился к старому кирпичному зданию, в котором, как я знал, на втором этаже располагалась одноместная палата Германа. Аккуратно положив на подмёрзшую траву кейс, расстегнул его и достал свой Roy Benson, полученный в награду на одном из фестивалей. Я ещё ни разу не играл на нем публично, приберегая для какого-нибудь торжественного случая. Кажется, сейчас такой случай настал.
Над осенней тишиной разлилась бессмертная «IL Silenzio». Именно эта мелодия Нини Россо звучала в финале того самого спектакля.
Играя, я видел, как к окнам палат стали подходить люди. Распахивались форточки, восторженные крики доносились до меня. И только одно окно оставалось пустынным. То самое, ради которого сейчас звучала моя труба.
Это потом, спустя несколько дней главный врач рассказал мне, что медсестра, проходившая в этот момент по больничному коридору, услышала за дверью палаты Германа стон. Распахнув дверь, она обнаружила Германа захлебывающимся в истерике, корчащимся на полу. Его ладони были искусаны до крови.
На третий день мне позвонил доктор: — Приезжай. Можешь его забирать. ТЫ СДЕЛАЛ ЭТО!
Теперь мы живем вместе.
Первые полгода Герман приходил в себя. Он ушёл из театра, решительно порвав со своим старым окружением. Само упоминание о его прошлой жизни, с кутежами и загулами, вызывало у него тихую панику. Дом, покой, уют — вот всё, что требовалось ему.
Однажды к нам неожиданно приехал руководитель его бывшего театра. Была круглая дата, театру исполнилось полвека. На тот вечер был назначен спектакль, в котором в своё время главную роль играл Герман. Новый исполнитель накануне попал в автомобильную аварию, и сейчас валялся с переломами в больнице. Спектакль отменять было нельзя, и Германа умоляли выйти на сцену хотя бы в этот вечер.
Герман испуганно забился в угол кресла и, зажав уши руками, чтобы не слышать доводов и обещаний худрука, отрицательно тряс головой. Ситуация зашла в тупик.
Попросив нежданного гостя подождать в соседней комнате, я склонился над Германом и взял в руки его дрожащие ладони: — Тебе нужно съездить, малыш. Понимаешь, нужно. — Он с удивлением взглянул на меня. — Не ради них. Ради себя. Иначе ты так никогда не избавишься от этого испуга. Преодолей себя.
Он суетливо сглотнул и тихо спросил меня: — А ты… ты встретишь меня после спектакля?
Я улыбнулся: — Разумеется. И мотор машины будет прогрет.
Спектакль прошел с фантастическим успехом!
***
С тех пор я встречаю его после каждого спектакля…
