Извинения

***

Возвращение в Москву значило для нее возвращение к проблемам, от которых она, пускай и на время, но все же скрылась в дождливом Петербурге. Москва не радовала теплотой, но как минимум не расстраивала проливными дождями, что было весьма и весьма славно. Сумеречная пелена вечера окутывала улицы, простираясь от квартала к кварталу, за считаные секунды поглощая дневной свет. Поэтому добравшись на место съемок, выйдя из такси, Марьяну встретила прелестная вечерняя тьма, так импонирующая ее душевному состоянию. Пепельные хлопья воспоминаний о съемках предыдущего готического зала, до селе кружившие в чистоте разума, стали оседать, даря не комфортное ощущение не только отделу головного мозга, отвечающему за память, но и сердцу. Казалось, будто бы на клапан, качающий кровь, давили тисками, намеренно доставляя ее душевному состоянию еще больший дискомфорт. И даже несмотря на едва ли умиротворенное состояние духа, женщина отчаянно боролась с самой собой и желанием скрыться в том же такси и переждать минуту-другую, пока сердце не восстановит привычный ритм, а навязчивые мысли, отягощающие пребывание на съемках, не улягутся. Прикурив и выпустив пышный клуб сигаретного дыма, Марьяна приникла к техническому отсеку здания, спрятавшись за его углом. Хотелось побыть в одиночестве и поразмыслить над тем, что же ей делать дальше. Говоря откровенно, за тот небольшой уикенд, что она провела в культурной столице России, мысли о уходе с битвы посещали ее не единожды. Это было бы самым простым и логичным решением проблемы, да вот только она никогда не выбирала пути меньшего сопротивления. Она могла бы сдаться и проявить слабину, но тогда бы она пала в глазах самой себя, что было категорически непозволительно. Небольшая разгрузка и отдых в другом городе стали для нее глотком свежего воздуха, причиной, по которой она переосмыслила все, что произошло ровно неделю назад в этом же здании, у которого она сейчас дымила. «Никто ведь не уходит с работ, когда в коллективе появляются разногласия и конфликты, — повторяла она самой себе. — Не глупи. Хватит с тебя одного искренне-слезливого видео. Не дай этому кретину одержать победу» «Кретин» — именно так Марьяна приспособилась величать важного, как она сама заявила, для нее человека. Некогда слывшая своей непоколебимостью и холодностью Марьяна, не давеча как на прошлой неделе дала слабину и выплеснула тот ураган чувств, что она систематически прятала за фальшивыми наигранными улыбочками, за язвительным смехом. Она понимала, что образ стойкой и бесчувственной ведьмы укоренился за ней настолько, что в какой-то мере даже пророс в нее, в представление о ней. Понимала, что возможно кого-то это разочарует, но терпеть постоянные тычки и унижение просто не осталось сил. В какой-то момент ею возобладало чувство, что все, кто следит за ней; за ее творчеством и путем на битве, не знают ее настоящую, и ее это почему-то расстроило. Хотелось, чтобы все знали: она не бесхребетная кукла, способная терпеть издевательства. Она тоже человек, у которого есть свои слабые места. Желание быть честной и откровенной в определенный момент взыграло над трезвым разумом. И на эмоциях, о чем она в последствии все же не жалела, записала видеоролик, не столько адресованный аудитории, сколько кретину, что втоптал ее чувства в грязь. Сигарета давно истлела, но она продолжала созерцать умиротворение вечерней Москвы, отрешенно рассматривая фасад зданий напротив съемочного павильона. С ней случалось такое только в те моменты, когда ворох мыслей становился непомерных размеров, а волю навязчивым и тягостным мыслям она давала отнюдь не каждый день. Выбросив окурок в урну и затянув шарф потуже, Марьяна поправила сумку на плече и направилась ко входу, делая громкость трека в наушниках громче. Не хотелось здороваться со съемочной командой, не хотелось улыбаться, не хотелось вновь становиться ущербной. Хотелось стать той, кем она была в первом сезоне битвы сильнейших: непонятной ни для кого ведьмой, с необычными ритуалами, о естестве которых никто и слова поперек сказать не смеет. Кем же она стала сейчас, открыв свою душу не только зрителям, но и коллегам? Ранимой девочкой в теле взрослой женщины, которую задевают слова тех, кому она по неосторожности доверилась. Но отступить сейчас, так и не добравшись до финальной точки пути, значило стать жертвой проигрышей навсегда. Марьяна зашла в здание, удостоив охранника печальной улыбки. Но не став расточаться на привычные милые беседы с добродушным дедушкой, понимая, что конструктивного диалога в любом случае не выйдет, женщина двинулась в гардеробную. Сняв теплый кашемировый шарф и стянув легкое, едва ли греющее пальто, Марьяна взялась за поиск любимой электронной сигареты, без которой в последнее время и шагу ступить не могла. Множество карманов в который по счету раз сыграли с ней злую шутку: вейпа нигде не было. — Сука! — Она чертыхнулась, надеясь, что ее несдержанность останется незамеченной, ведь для себя она решила, что больше никогда не проявит слабости прилюдно. Хватит с нее и прошлой недели. Но голос, раздавшийся всего в нескольких шагах от нее, означал, что план накрылся медным тазом: — Марьяна. Не было необходимости поднимать взгляд, оборачиваться, чтобы понимать, кто же решил нарушить ее уединение. Она поджала губы и, не оставляя попыток отыскать драгоценную электронную сигарету, процедила: — Гецати. — Я должен извиниться. — Если должен — извиняйся. Только непонятно: должен кому? — За маской абсолютного безразличия крылась не только вязкая, словно смола обида, но и отягощающая обстоятельства надежда. Она нуждалась не столько в извинениях, сколько в его искренности. — Должен тебе, — он сделал шаг в ее сторону, на что Марьяна абсолютно никак не отреагировала, пускай и хотела бы. — Ты мне ничего не должен. Можешь идти. — Марьяна, прекрати эту возню! — Мужчина, недовольный тем, что диалог на который он настраивался все выходные никак не клеится, предпринял небезрезультатную попытку привлечь ее внимание. Он приблизился вплотную и нагло, будто бы не нуждаясь в разрешении, взял ее кончики пальцев. Будь она не опустошена, будь она зла, она непременно бы влепила ему звонкую пощечину, но так как ее пыл был остужен временем, она лишь гневливо уставилась на него и выдернула руки из его рук. — Не смей меня трогать, — она была сурова и холодна, как никогда до этого. — Пожалуйста, помолчи. Я все выходные думал о том, что я тебе сказал в прошлый вторник. Человек, неустанно говорящий о этике и уважении к женщине не может поступать так, как поступил с тобой я. Я был жесток и несправедлив, и я даже представить не могу, насколько тебе было больно в тот день, и в последующие дни тоже. Все, что мне остается, сказать: прости меня, моя ранимая девочка. Ты тоже для меня важна. Марьяна не отрывала глаз от его лица, ища в мимике, во взгляде вечно холодных пронзительных глаз хоть малейший намек на лицемерие. Но все что он говорил и как именно он говорил свидетельствовало о том, что он безоговорочно искренен с ней. Слезинка скатилась по ее раскрасневшейся щеке. Его «моя ранимая» и «ты тоже для меня важна» свидетельствовали о том, что видео он все-таки посмотрел и хотелось верить, что понял полноту ее боли. Все это время Марьяна не отводила глаз от его глаз. И сейчас, услышав ту заветную безоговорочную искренность, которую ей так хотелось услышать еще в прошлый вторник, женщина отпустила ту обиду, что остатком осела в ее сердце. Она крепко обняла его, уткнувшись носом в крепкую массивную грудь. — Я никогда не смогу себе этого простить, не смогу простить, что причинил тебе боль, — шепнул осетин, аккуратно обняв ее в ответ. — А я уже простила.