Светоч путеводный

Гроза отступала за горизонт медленно, нехотя. Уводила прочь от гавани хмурые облака, штормовые волны, и лихой пронзительный ветер. Ворчала напоследок тихими отголосками раскатов грома и посверкивала редкими молниями. Чтобы, как и всегда, затаиться у горизонта — растаять, или же вернуться с новой силой. Старый маяк мерно прорезал мощными лучами предрассветную туманную мглу над водой. На наружной его галерее, сосредоточенно всматриваясь в даль, замерла молодая женщина: платье и светлые волосы трепал ветер. Она хмурилась; то отнимала бинокль от глаз, то возвращала обратно, и, то и дело поглядывала наверх, на яркий светоч. Зоркие глаза скользили по горизонту, высматривали, искали. На входе в гавань три судна. Похоже, пожаловали гости из соседних стран и один марлийский сухогруз. Керосина в лампе — ровно до восхода. Смотрительница маяка вытянула из кармана часы на цепочке, глянула на них, и снова уставилась на горизонт. На востоке небо уже отливало розовым и золотым. Вот-вот родится новое утро, и тогда она поднимется наверх, потушит жаркий огонь, подготовит всё для вечерней заправки и, наконец-то, отправится отсыпаться. Три прошлые бесконечные штормовые ночи изрядно вымотали: лампу маяка приходилось разжигать на предельно допустимый максимум. Казалось, ещё немного, и огромные, в человеческий рост линзы — расплавятся. А раскалившаяся докрасна паровая машина, что отвечала за вращение проблесковых створок — сломается от перегрева. Естественно, на такой случай оставалась возможность управлять вращением вручную: толкать огромный вал, что занимал целый этаж под фонарным помещением. Начало лета выдалось холодным в прибрежных регионах Марлии. Но уже к середине, бесконечные дожди и штормы сменились нарастающей жарой. Влажный душный бриз вымачивал и высаливал одежду, волосы и кожу, а яркое солнце съедало краски, беспощадно сжигало всё, на что попадало. Частые контрасты погоды нелегко давались пожилым и метеочувствительным горожанам. Более них страдали только приезжие, хлынувшие огромным потоком в этот городок на важнейшее событие последних неспокойных лет — конгресс по окончательному решению Элдийского вопроса. Марлия развивалась семимильными шагами: модернизировалась промышленность, строились новые города, реки обращались вспять и расширялись сферы политического влияния на континенте. А еще Марлия воевала. Всегда. Без устали и продыху. Из года в год, на фоне праздников, траурных дат, великих событий и повседневной жизни, тонкой красной нитью присутствовала доктрина «Врага извне». Удобная и простая для понимания, она незримо господствовала в умах и настроениях народа. В газетах писали, что враг не дремлет, что вокруг все только и ждут, когда же сильнейшее государство материка даст слабину. Писали, что недруги несметными полчищами кинутся рвать и метать страну, мечтая разорить и присвоить все, что веками созидал великий марлийский народ. Писали об успехах в крупных и мелких сражениях и о количестве потерь противника, о мощи и силе; о том, как гордятся солдатами их семьи; и о том, что у каждого жителя присоединенных земель есть великий неискупимый долг перед новой Родиной… Да много еще о чем писали в огромных хрустящих газетах, что привозил с провиантом в маяк старик Эдмонд. Статьи рябили лозунгами и крупными снимками верхушки военного правительства. Все офицеры как на подбор: в красивой форме, с суровым выражением на лицах. И с приветственно поднятыми руками — сквозь все невзгоды и тернии, прямиком к свету Марлийской звезды. Фройляйн Этингер — смотрительница маяка в третьем поколении — газеты всегда читала с интересом. Разглядывала картинки, не стараясь запоминать имена, но помечала незнакомые слова, чтобы потом узнать их значение у Эдмонда. Она частенько воображала себе, как выглядят описываемые в редких внеполитических очерках места, с удовольствием разгадывала кроссворды на последней странице и от души смеялась над старыми, наизусть выученными анекдотами. Газеты — очень важная вещь для нее. Домашняя библиотека, изученная от корки до корки давно приелась. Новые интересные книги стоили жутко дорого, а в последние годы вообще печатались редко — она догадывалась, что комитет цензуры и гласности не пропускал стоящие зарубежные издания, а Марлийские авторы уж очень любили писать про ту самую доктрину, да про сражения и превосходство над остальным миром. Скучно. Однообразно. Тревожно. Этингер вырезала ножницами приглянувшиеся изображения и колонки, а остальное пускала в растопку. Более плотные листы газетной обложки обретали новую жизнь: становились оберточной бумагой для вяленой рыбы, которую выкупал у нее для ближайших соседей старый Эдмон. Иногда казалось, что бумажные генералы и фельдмаршалы, пропитываясь рыбьим жиром, смотрели прямо на нее, с упреком и недовольством. Будто бы собирались нажаловаться на нахальную фройляйн сперва покупателям, а потом и самому верховному канцлеру: шлеп-шлеп липкими следами по мрамору приемной здания имперского собрания, и все чиновники вокруг разбегутся от невыносимого рыбного духа… Эти странные, но очень уж забавные мысли рождали в ее горле чистый заливистый смех. От него с крыльца всегда испуганно вспархивали наглые чайки, а волны вторили гулким рокотом «Ха-а-а…» Но прямо сейчас фройляйн Этингер было вовсе не до смеха. Заламывая пальцы и в смятении теребя бахрому старой шали, она металась по галерее, то и дело цепляясь локтем о недавно выкрашенный борт. Волновалось и море — билось о скалы невысокими бурунами. Громкие вскрики бакланов резали гул прибоя, нагнетали тревогу и странную тоску. Она уже успела записать в журнал время и названия вошедших в бухту кораблей, отметила мельком, что на пляже опять кто-то прогуливается. Сейчас бы пойти в душ, ополоснуться да сладко поспать. Но доброе сердце фройляйн Этингер раз за разом совестливо и настойчиво сжималось от картины, увиденной пару секунд назад в бинокль. Там, у самого начала острых скал, беспомощно дергаясь на темном песке, задыхался большой дельфин. Все бы ничего, можно уже сбежать с поста — солнце показало золотой краешек из-за горизонта. Но красные колышки строго преграждали ей путь к скале. «Ай… К черту!» Плюнув на все, она вернулась в маяк, сбежала по винтовой лестнице на первый этаж и выскочила наружу. Холодный влажный песок защекотал босые ступни вкраплениями ракушек. Растрепавшаяся коса застучала по спине, дыхание перехватило от быстрого бега, а мозг все лихорадочно обдумывал, как же помочь несчастному животному. «Волоком затащить на глубину? Нет, нельзя — поранится о камни. Катить как бревно? А вдруг песок забьет дышло? Нет… Думай, думай, думай!» Так и не придумав ничего стоящего, фройляйн Этингер отчаянно завопила в спину размеренно шагавшему далеко впереди незнакомцу.

***

Леви полюбил этот крошечный кусочек вражеской земли очень странной любовью. Любовью ли? Может, это и впрямь слишком громкое слово для чувств, что вызывал в его душе унылый пустынный пляж, упирающийся в невысокую скалу. Песок здесь был темнее, чем дома, а зелень тусклее. И вода имела совсем другой цвет. На Родине она, всегда лазурная, сливалась с цветом неба на горизонте. Бликовала ярко солнечными лучами и почти всегда казалась тёплой, что парное молоко. Марлийское же море иное: всё время укрывается блеклым густым туманом, да без устали бьет о скалы пенистой волной. А столбы тёмной воды, что вырастают в шторм до самого неба и называются смерчами, нагоняют жути своей мощью. Леви видел такой довольно близко во время плавания и впечатления ему совсем не понравились. Дикая, неукротимая стихия несла смерть и разорение, заставляла чувствовать собственную ничтожность перед лицом обезумевшей природы. Шум города и бесчисленные соглядатаи на каждом углу резиденции Азумабито выбивали из колеи. Нервозность и страх, единым, почти осязаемым пыльным пологом накрывали весь их маленький отряд. Ханджи пугала своей молчаливостью, Оньянкопон всё время еле слышно бормотал на ходу молитвы. Младшие спасались вылазками на ярмарку, но Леви прекрасно видел их истинное состояние. Как подозрителен и сосредоточен Жан, как всё время вслушивается во вражескую речь чуткий Конни и как прячет нос в книжках по баллистике уже совсем не беспечная Саша. Троица во главе с Эреном держалась неплохо. Только Микаса с Армином слишком уж часто оказывались от Йегера на дистанции. Это обстоятельство беспокоило. Что-то между ними происходило… Но вот что? Не похоже на дела сердечные — молчунья Аккерман, как и прежде, не отрывала преданный взгляд от любимого, Армин подбадривал всех в своей мягкой манере. А Эрен… Эрен с каждым днем, с каждым месяцем, годом все меньше походил на того смелого мальчишку, что однажды взвалил на себя бремя стать надеждой человечества. Упертый и до ужаса честный прежде, он теперь сделался тих и отстранен. Яркие, полные некогда задора глаза — поблекли, невидяще тлели тусклой зеленью, что местная трава. Леви пытался понять, поговорить, помочь коротким но заботливым напутствием. Тщетно. Прежний Эрен Йегер испарился, растаял как туман поутру. Вместо него — кто-то странный, прятался под знакомой до мурашек личиной. И, пусть изредка прежний пацан все еще мерещился капитану, создавая иллюзию благополучия, общая картина и настроение этой вылазки пугали. Как клятые смерчи. Леви устал следить за всеми. Замучался подскакивать от каждого шороха по ночам. В голове разрасталась навязчивая паранойя. Он окончательно понял, что остро нуждается в уединении и капельке спокойствия после идиотского момента с клоуном. Здоровенная харя теперь глумливо лыбилась ему в кошмарных снах. То превращалась в размалеванного титана, то сипела на ухо про вкусных хрустящих однополчан и сгнившую шлюху-мать. Что самое дерьмовое — шипела голосом покойника Кенни. И не врезать по ней, не разрубить клинком, и даже не плюнуть. Оньянкопон посоветовал сходить на берег, подышать морским воздухом. Леви прислушался от безысходности. Чтобы не привлекать внимания — первую вылазку сделал до рассвета. И пропал. Очаровался темным бушующим прибоем и высокими скалами зеленого мыса. А за мысом обнаружил старый маяк. Равнодушный ко всему вокруг, каменный рукотворный титан жег ярким взглядом бурю. Вел людей к берегу, дарил надежду и указывал путь. Леви впечатлился и восхитился, так же, как когда-то давно восхищался синему бездонному небу, облакам и звездам. Отчего-то ему тогда вспомнился Эрвин… Ноги вязли во влажном песке, но Леви продолжал размеренно идти. Прохлада бриза приятно трепала волосы. Все три дня бури он не приходил в свой персональный укромный уголок. Успел соскучиться по тишине и гоготу чаек. По ласковым первым лучам золотых рассветов. И вот, сегодня отправился в уже полюбившийся поход. Он подумал вдруг, повернувшись лицом к зарождающемуся восходу: «А ведь морю все равно. Люди селились здесь столетиями, рождались, жили, умирали, враждовали и заключали союзы… А море, наверно, было всегда. До людей. И точно будет после… И этот старый маяк будет. Да, он погаснет, разрушится конечно, когда-то потом, в далеком будущем… Но точно переживет нас всех…» Море шумной волной накатило почти к самым носкам его туфель, будто шепча: «Всему свое время, капитан. Не спеш-ш-ш-ши…» Леви послушно отошел от кромки воды подальше, тяжело вздохнул, потер лицо и закрыл глаза. «Покой. Как же хорошо…» — По-мо-ги-и-и-те-е-е-е! Отчаянный крик раздался за спиной, резанул слух. Леви остановился на полушаге. Всю жизнь сперва замирал на секунду, чтобы оценить ситуацию, а потом уже действовал, без оглядки. Мимо пронеслась вихрем цветастая кутерьма ткани и соломенных волос, плечо зацепила, резко потянула вперед. Леви еле удержался на ногах и невольно оступился. — Пожалуйста, помогите мне! Он там! Там! Кутерьмой оказалась самая обычная девица. Леви по-стариковски крякнул, неудобно ступив на травмированную несколько лет назад ногу. Боль не сильная, скорее дискомфорт — давно не беспокоила дома, но здесь, в другом климате, вновь напомнила о старом вывихе. Ещё и мозоли от дорогих марлийских туфель. Нет, туфли-то шикарные, хоть в пир, хоть в мир. Леви вообще на удивление понравилась местная мода. Но красивые броги чертовски жали стопы, привыкшие к сапожной мягкой коже. — Скорее, бежим! Девица настырно тянула за плечо, и смотрела умоляюще. Орала в ухо так, что Леви поморщился. Оглянулся, решив, что за ней гонится какой-нибудь бандит или, того хуже, насильник. Пляж, пустой и безжизненный, вился позади них тёмной песчаной лентой, заворачивая за гребень зеленого мыса. — Не ори так. Нет там никого. Леви повернулся к суетящейся незнакомке, всмотрелся в черты. За недолгое время пребывания здесь он успел приглядеться к марийским людям. Женщины — почти все холеные, яркие, выразительные. Девица напротив слегка отличалась. Слегка — как раз потому, что имела покрасневшие щеки и обгоревший на солнце нос. Не холеная. Простая. Сухие губы ее дрожали. Восходящее солнце подсветило сбоку, очертило контрастную тень девичьего профиля и заиграло волшебным отблеском в левой радужке. Яркий свет разлился золотом по длинным волосам, а ветерок растрепал их в хаотичном танце. Пряди поднимались вверх, лезли в лицо, и девушка нетерпеливо мазала ладонью по лицу, прибирая их назад. Глаза ее слезились, изрезанные тончайшей сеткой проступивших капилляров, молили услышать. Мольба проступала и в голосе. Леви в замешательстве оторвался от рассматривания и снова оглянулся за плечо. Всё ещё никого. — Да не там! Во-о-он там! Девушка потянула с новой силой, замахала в сторону низенькой скалы, резавшей пляж напополам. По скале вилась тонкая тропинка из вытертых временем, прибоем и тысячами ног выемок-ступенек. Опасное место. Леви давно его заприметил, ещё в первый одиночный поход на этот пляж. Он напрягся и окинул взглядом скалу. «Засада? Ловушка?» — Нет времени объяснять! — Кто там? Пока не ответишь — не сдвинусь с места. — Дельфин! Умирает! Скорее! Дельфинов Леви видел, правда, всего пару-тройку раз — дома и по пути сюда. Отчего-то они вызывали щенячий восторг у Оньянкопона. Этим восторгом он заразил Ханджи, а затем и детишек. И никто не отвечал нормально на закономерный вопрос: съедобные ли они, эти дельфины? Даже Николло смотрел с упреком. Будто бы сам не потрошил по сто раз на дню таких, только поменьше. Будто бы Леви вовсе не здоровенную рыбину предлагал попробовать, а, например, человеческого младенца. Аккерман помешкал пару мгновений и сдался. Позволил утащить себя и поспешил за бросившейся бежать девицей. Сам на бег не сорвался — мозоли не позволяли. Лишь ступал быстрым шагом, да наблюдал как высоко подлетает влажный рыхлый песок из-под пяток удаляющейся незнакомки. Вблизи то, что издалека смахивало очертаниями на огромный гладкий камень, действительно оказалось дельфином. Зверюга вяло била крупным хвостом по песку и скалила зубастую пасть. Девица успела заткнуть подол за пояс и сидела на коленях перед дельфиньей мордой, нервно трогала гладкий выпуклый лоб, и что-то успокаивающе бормотала. Обернулась и воскликнула недовольно: — Ну где же вы там?! Его нужно поскорее вернуть в воду! Леви подошел к кромке воды, быстро снял пиджак и обувь, закатал рукава. Ступил ближе, оглядел изучающе. — Ты бы поостереглась. Цапнуть может — видишь зубы? Он наклонился, всё ещё держась поодаль, нахмурился, прикидывая вес туши. Дельфин забился, издал протяжный жалобный стрекот и боднул носом девичью ладонь. — Не цапнет, они о-очень добрые. — Девица плескала на серую кожу набежавшей водой и улыбалась, шутливо сюсюкая. Её юбка вымокла и потемнела, слилась цветом с бирюзой волн. Чайки кричали протяжно, отрывисто. Хохотали, и хохот этот разносился усиливающимся ветром. Мокрый песок затягивал туфли, и Леви предусмотрительно решил разуться. За испорченные дорогие шмотки Зоэ три шкуры спустит. Да и убежать в случае чего будет проще без адского давления на мозоли. — Он здоровенный и опасный. Вон как хвостом шарашит. — Просто он напуган, как вы не понимаете?! — Она выдала сердитость в голосе, вновь попыталась прибрать лезущие всюду волосы, но лишь намочила их. Рукава тоже пропитались водой, липли к запястьям и локтями. — Ты не можешь знать, что у этой рыбины в голове. Может он уже выбирает кусок помясистее. — Да он по уму как трехлетка! Не укусит, поверьте мне. Леви скрипнул зубами и подошёл вплотную. Закатал брюки до колен, кивнул и махнул рукой: — Ступай к хвосту. Девица послушно подскочила и ухватила дельфина сзади. Тот повёл носом и точно поглядел на Леви чёрными глазами. Жалобно. «Тьфу-ты! Дурость какая-то! Хоть бы никто не узнал, чем я тут маюсь…» — И-и-и раз! — Подняли по команде Леви и быстро засеменили вперёд. Волна окатила по колено. Тяжёлый до невозможности и скользкий, дельфин трепыхался в цепкой хватке четырёх рук. Ещё несколько шагов и Леви понял, что можно не напрягаться — вода уже держала вес сама. С шумным плеском, оказавшись в родной стихии, зверюга выбрыкнулась и была такова. Леви утер лицо — милое существо щедро окатило его водой на прощание. С волос капало. Брюки вымокли насквозь, как и часть рубашки, что была в них заправлена. Ханджи точно его придушит… Девица напротив по пояс плюхнулась в воду. Прижала ладонь ко лбу козырьком и всё вглядывалась в даль. Засмеялась. И рукой замахала. «Дурная какая-то…» — Подумал Леви. Так звонко и заливисто в последний раз хохотали его детишки-подопечные, впервые увидев море. — Спасибо вам! От всей души спасибо! — Прокричала незнакомка и неловко попыталась встать. Леви хмыкнул и подойдя чуть ближе протянул ей руку. — Пожалуйста. Девица приняла помощь, поднялась рывком. Мокрая, дрожащая и синегубая, она все еще радостно улыбалась во весь рот. Леви зацепился взглядом за маленькую родинку на подбородке. Прямо на уровне его глаз. Вымокшие светлые волосы сосульками свисали вдоль круглого лица, липли к шее, расползались по плечам и груди. Стук ее зубов вывел Леви из ступора. Девица дрожала и ежилась. Ледяная хрупкая ладонь выскользнула из его теплой. — Хорош мокнуть. — Леви повернул к берегу и зашагал, медленно преодолевая сопротивление толщи воды. От холода все тело покрылось гусиной кожей. Не заболеть бы. Оба молча выбрались на берег и принялись отжимать одежду прямо на себе. Леви с жалостью разглядывал брюки и рубашку — ткань тяжело висела, облепила колени и бедра. Девица неподалеку мотала и трясла головой, ковырялась мизинцами в ушах широко растопырив локти. «Да уж… Вот вам и изысканные марлийские манеры.» — Усмехнулся про себя. В молчании они добрели до маяка. Не смотря на яркость, утреннее солнце совсем не грело. Леви мысленно подгонял ленивое светило поддать тепла — его зубы тоже непроизвольно застучали. — Заходите, я сейчас чайник нагрею! Горячего попьем… — Нет, спасибо, мне нужно идти. Он сразу отрезал путь внутреннему любопытству. Никаких сомнительных приглашений и посещений. И никаких ненужных знакомств. Не отсвечивать и вообще больше сюда не приходить! — Так не пойдёт! Не хотите зайти внутрь — ждите меня здесь. Вы обязаны выпить горячего! Леви и бровью не повел, но отчего-то передумал уйти прямо сейчас. Решил не создавать прецедент, который надолго может отложиться в памяти марлийки. Хотя совместное спасение дельфинов — это ведь уже запоминающийся прецедент? «Глотну горячего и свалю...» — Поторговался сам с собой, и остался ждать у входа. Любопытство пересилило, он украдкой глянул в приоткрытую дверь. Там, в рассветных лучах, что пробивались в маленькое круглое окошко, клубился пар над чайником. Рядом с керосиновой плиткой стояли цветы в горшках на подставке. Еще дальше, в глубине помещения коврик и кресло, столик и свеча на нём. Девица, пойди, читает вечерами? Скромная обстановка кухоньки — чистый уют. Белые чашки на крючках, одна за одной; полосатое полотенце над медным умывальником. Запах чайного листа и… Лимон, кажется? Заскрипели половицы. Леви отпрянул, уставился на горизонт. Прищурился и вслушался: свист чайника, топот ног на лестнице и звон посуды. Шум льющейся воды, шелест ткани. — Держите! Незнакомка, уже переодевшись в сухое, с тюрбаном на голове, вышла и протянула Леви стопку полотенец. — Давайте сюда вашу рубашку, я её под лампой развешу. Там сейчас же высохнет. — Не стоит. — Леви принял полотенца и не церемонясь закутался в одно большое, а вторым поменьше укрыл голову. Стало немного теплее. Ткань пахла мылом и какими-то травами. — Чай. — Девушка вынесла две кружки и кивнула на крыльцо. Там и уселись. Леви принял напиток, со вздохом поглядел на сухие туфли и пиджак, что повесил ранее на перила. Возвращаться босиком странно. Обутым — будет очень больно. Солёная вода и так уже пощипывала натертости. — Спасибо. — Выдавил чуть сипло. — Это вам спасибо. Одна бы я ничего сделать не смогла. Не зная о чем принято говорить в подобных случаях, Леви предпочёл прихлебывать чай молча. Незнакомка тоже не издавала ни звука, просто дула на кружку и пила мелкими глотками. Косилась на Леви с улыбкой, разглядывала пристально. Она же и прервала молчание спустя минут пять. — Меня зовут Лор… — Запнулась, умолкла на пару секунд, но тут же нервно и чересчур громко продолжила: — Лора. Фройляйн Лора Этингер. «Фройляйн — обращение к незамужним девушкам.» — Леви тут же вспомнилась методичка по культурным особенностям Марлийцев. — «Ага. А я, стало быть — Герр.» — А вас? — Лора повернулась к нему, тюрбан опасно качнулся и свалился вбок. По её плечам рассыпались влажные пряди. Леви немного напрягся: всё-таки придётся разговаривать. Лучше бы сразу ушел. — Л… Ларс. Герр Ларс Смитт. Смитт с двумя «т». — Леви со скрипом припомнил слова Ханджи, будто нужно в брехню обязательно подсыпать деталей. Якобы, так правдоподобней. — Я запомню про два «т». — Улыбнулась Лора и с интересом продолжила расспрашивать, попутно перематывая голову уже на манер косынки. — А вы не из Гельзхена, случайно? — Эм… Да, оттуда. Леви ненавидел ситуации, в которых приходилось изощренно врать или сочинять на ходу. У него скверно получалось и первое и второе, поэтому он предпочитал просто молчать. Обычно в такие моменты ситуацию спасала Ханджи: её фантазии хватало и на легенду каждому члену отряда и на правдоподобные обоснования тех или иных поступков. Но, увы, Ханджи здесь не было. — Вы наверное на конференцию приехали к нам, да? А кем вы работаете? Аккерман насторожился: уж больно много хочет эта девка вызнать. Стоит втройне следить за собственным языком. — На ярмарку. Торгую чаем. — Ляпнул первое что пришло в голову. — Чаем? А дарджилингский у вас есть?! — Лора так выпучила глаза, что Леви напрягся. — Угу. — Буркнул, совершенно не понимая, что есть этот дарджилингский чай. Хоть бы не что-то запрещенное. — Ох! Правда? Обожаю дарджилинг! Жаль, мне так редко его привозят… Ой! — Лора всплеснула руками от восторга, но тут же запнулась и стыдливо отвела глаза. — Пожалуйста, простите мне мою несдержанность. Я немного одичала тут… Понимаете, я одна живу. Работаю ночами, слежу за огнем маяка. Редко людей вижу, только снабженец Эдмонд, да залетные прохожие попадаются… Она пропустила нервный смешок, попыталась натянуто улыбнуться и исподлобья посмотрела на Леви. Он невольно слегка улыбнулся в ответ. Но лишь на секунду. Вкупе с мягким солнечным светом и свежим бризом, приятным ощущением мокрого песка под ногами, чересчур близкое, почти осязаемое присутствие Лоры, ее дерганность, несдержанность и болтливость отчего-то совсем не раздражали. Тревога внезапно отхлынула прочь, вместе с шумной волной. Странное чувство лёгкости ширилось в груди, и на крошечный миг Леви показалось, что он видит в новой знакомой… Обычного человека. Не врага. — Дьявол! — Лора шлепнула себя по лбу и подскочила, — Я сейчас! Она пулей влетела в маяк. Леви не стал оборачиваться, снова принялся смотреть вдаль. Золотая дорожка солнечного отражения искрилась и переливалась. Буря таяла, почти скрылась за горизонтом. Ясное синее небо пестрело тонкими перьями полупрозрачных облаков. Стихия успокоилась, а вдалеке из воды показался сперва серый плавник, потом хвост. Дельфин разбрызгивал воду, нырял и резвился, радуясь чудесному спасению. Изнутри маяка раздался шум рации. — Светоч один — Берегу, Светоч один — Берегу, как слышите? — Громко спросила Лора серьёзным тоном. Леви вслушался. Кому и что она докладывает? Мышцы налились, волосы на затылке встали дыбом — в любую секунду сорвется с места и убежит. В ответ из рации тихо и неразборчиво зашипело. — Принято. У меня для вас ничего. Что у вас для меня? Снова шипение. — Принято. До связи! Звякнуло металлом о металл, снова скрип половиц. Лора вышла, села обратно, укуталась в прихваченный из маяка плед. — Совсем забыла отрапортовать в береговую службу. — Она мягко улыбнулась и поправила пряди, упавшие на глаза. — Моя вахта заканчивается с рассветом и обо всех серьезных происшествиях нужно обязательно доложить. Леви не ответил. Немного расслабился — похоже, Лора и впрямь приняла его за случайного торговца. Чая осталось на пару глотков. Тело согрелось, а солнце начало припекать. Пора бы уже уйти, но возвращаться не хотелось. Аккерман вдруг понял, что давно уже не чувствовал себя так: одиноким, в хорошем смысле; отделенным от остального мира. И… Свободным? Осознание неприятно удивило. Нельзя сейчас предаваться подобным мыслям. — С именем я вам наврала. Простите. Реплика Лоры вырвала Леви из раздумий. Он повернулся к ней, посмотрел непонимающе, а она продолжила: — Но знаете, — Мягко улыбнулась. — Я в кое-чем важном убедилась сегодня. — В чем же? — Вы — очень хороший человек, Ларс. Очень добрый. Леви хмыкнул. Болтушка-марлийка — святая простота. Даже его юные подопечные не столь наивны, а ведь младше гораздо. Правда бы ее огорчила. — Плохие люди не бросятся спасать дельфинов по первому зову. И мусор с берега убирать не станут. — Ты… Откуда про мусор знаешь? — Леви нахмурился. «Все таки шпионила?» — Я уже много дней наблюдаю, как вы по утрам сюда приходите. Гуляете в одиночестве, да на горизонт всё смотрите… — Лора смотрела так, будто гордилась им. Леви хмыкнул. Подумаешь, собрал немного мусора по дороге. — Мозги проветриваю. — И прибираетесь. — Довольно подтвердила Лора. — Привычка. — Буркнул Леви совсем стушевавшись. Лора подперла подбородок ладонью и с улыбкой вгляделась в собеседника. Леви стало неловко. Слишком уж близко она пыталась подобраться. Во всех смыслах. Но как ни крути, он не видел ничего злонамеренного в этих ее поползновениях. Чистый наив и скрытное озорное любопытство. Жажда нового в глазах. Леви не обманывался и не мнил себя великим знатоком души чеовеческой. Не по его части. Таким Эрвин виртуозно владел, не он. Но точно знал — этот взгляд уже встречал, давным давно, в позапрошлой подземной жизни… — Вы пытаетесь переубедить меня сейчас? — Она смотрела не мигая, поджала губы и не выдержав захихикала. Леви еле удержался, чтобы не закатить глаза. И не засмеяться вместе с ней. Странным образом абсолютно чужая ему девушка вызывала только положительные эмоции. И смех ее нравился — тихий и переливистый, снова подхваченный глумливыми чайками, полетел за самый зеленый мыс. Опять помолчали. — Так какое настоящее имя? — Леви покосился на Лору, подумал, что дурость и болтливость в этих землях, видимо, передаются по воздуху. Заразился. — Лорелей. Только не смейтесь! Пожалуйста! — Ответила Лора помедлив, и тут же зарделась. — Почему я должен смеяться? — Леви непонимающе нахмурился. — Ну как же. Все смеются. Девица с таким именем — и на маяке живет. А некоторые даже дурным знамением называют, всё пророчат большую беду с моря. Как будто от меня одной может идти все плохое… — А что такого? Имя как имя… — Ну… Та легенда. — Какая? — А знаете… — Лора подскочила, спохватилась, захлопала по карманам, засуетилась. — Я вам её в следующий раз расскажу, хорошо? Мне уже пора! Да и вам, наверное тоже. Ну что, будем друзьями? — Она протянула ладонь для рукопожатия и широко улыбнулась. Леви разумеется не стал возражать. Ему действительно следовало поскорее вернуться в резиденцию. Даже хорошо, что у этой чудачки появились неотложные дела. Предлог, чтобы уйти и не показаться при этом подозрительным выдумывать не пришлось. Пожал в ответ и на секунду замер: в радужках марлийки снова заиграли золотом солнечные блики. Необычно. Даже красиво по-своему. Лора медленно моргнула, чуть наклонила голову и одними губами произнесла очередное «Спасибо». Зашумел ветер, снова заплескались волны. Вдали протяжно прогудел пароход. Леви кивнул и засобирался. Он отдал Лоре чашку и влажные полотенца, принялся обуваться. Как и думал, туфли впились в мозоли. — Вам дать пластырь? Леви обернулся, качнул головой непонимающе. Не дожидаясь внятного ответа, Лора ушла внутрь. — Сейчас, погодите… — Голос ее притих, удаляясь вглубь башни. Она быстро вернулась, протянула несколько пластинок в бумажных обертках. Леви взял одну, повертел в руках, на ходу соображая что с ней делать. Дома раны всегда перевязывали бинтами и такая мелочь, как заморские пластыри, не была ему знакома. Он потянул бумажную полоску наугад, почувствовал клейкость ткани и сложил в уме одно с другим. Делая вид, что все нормально, клеил пластыри на волдыри и гадал, заметила ли Лора его незнание. Кажется, не заметила. Пронесло. — Спасибо. — Он скупо кивнул и сунул бумажные остатки в карман все еще влажных брюк. — Пустяки! Это вам еще раз спасибо. Леви кивнул. Взял пиджак, махнул рукой на прощание и пошел прочь, но Лора окликнула его. — Герр Смитт! Приходите завтра, опять попьем чаю и я вам все-таки расскажу эту легенду. Леви оглянулся и почти искренне улыбнулся ей: — Постараюсь. А про себя зарекся возвращаться на этот пляж. Старый маяк и его чудачка-смотрительница, быть может и не плохие вовсе. Может, ее навязчивое предложение дружбы и нашло бы в нем отклик. В иное время, при иных обстоятельствах. Но он здесь, на чужой опасной земле, совсем за другим. И чем больше думать о марлийцах не как о врагах, чем больше видеть их в повседневной жизни, тем больше кажется, что они совершенно такие же, как люди Парадиза. Не жестокие до крови, обычные, работящие. Счастливые и несчастные, молодые и старые… Леви тряхнул головой, прогоняя мысли прочь. Ничего, кроме боевой задачи. Ничего и никого. Пора возвращаться в строй. А потом, поздним вечером, перед самым сном, Леви посмотрел в окно и увидел то же самое, что и обычно: вдалеке, на водах гавани отражение яркого луча. Маяк прятался за мысом, и свет его озарял мерными всполохами бурные воды. Но теперь Леви знал: где-то там, в большой высокой башне, окруженной песком и волнами, следила за этим светом девушка со странным именем и добрыми лучистыми глазами. Спасительница дельфинов и любительница дарджилингского чая, чем бы ни был, тот чай. Знать и думать о чьем-то существовании было немного странно. Странным было и удивительное спокойствие от осознания, что по всему миру наверняка существуют в огромном количестве такие же башни, ведущие корабли в штормовые ночи. А в них кто-то неотрывно следит, чтобы огонь не угасал. Засыпая, Леви подумал, что Парадизу тоже обязательно нужно понастроить таких много-много, по всему берегу. Маяки обязательно станут нужны. Когда нибудь, когда настанет мирное время и в гаванях будет идти торговля и рыбная ловля. Когда корабли из чужих земель будут причаливать с мирной целью. Потом. После них. Когда нибудь.