Сюрприз

             Дин насвистывает одну из любимых песен и выходит из ванной. Предвкушение нарастает в груди с каждой проходящей секундой. Михаила нет дома уже почти две недели, и сказать, что Дин истосковался, это не сказать ничего. Босая, влажная ступня скользит по гладкому паркету. Дин не без труда ловит равновесие, бормочет пару ругательств себе под нос и идет на кухню. Бутылочка холодного пива, которого в избытке в холодильнике, — это то, что нужно, чтобы скрасить ожидание.       Дин срывает крышку, с наслаждением делает длинный глоток из горлышка, которое быстро запотевает, как и вся бутылка, и обводит взглядом залитое солнечным светом помещение. Он любит их просторный дом настолько, что сумел полюбить даже кухню и научился иногда использовать ее по назначению. Правда кухонный стол все равно больше помнит страстный секс, который на нем нередко случается, чем кухонную утварь. Дин усмехается и делает новый глоток.       Шум подъезжающей машины слышно едва-едва, благодаря хорошей звукоизоляции. Но окно приоткрыто, а Дин подсознательно ждет желанный звук в любую секунду. Пиво оказывается забыто моментально. Дин радуется, что так и не успел одеться, не считая снежно-белого полотенца, обмотанного вокруг бедер, и быстрым шагом идет в прихожую. Мимолетный взгляд через панорамное окно в гостиной подтверждает, что на подъездной аллее стоит «Порше» Михаила. Дин ускоряет шаг и выходит в прихожую ровно в тот момент, когда открывается дверь.       Михаил растрепанный, точно ездил без верха, как любит, слишком загорелый и до боли родной. Дин не думает. Он преодолевает расстояние между ними несколькими большими шагами и накрывает губы Михаила жадным поцелуем. Боги, как же он скучал. Так, как никогда не считал себя способным скучать по кому-то. Так, словно он провел вечность во тьме, мечтая о луче, который ее развеет. Так, словно воздух был лишь фикцией, иллюзией, пока не было того, кто действительно им является.       Поцелуй в считанные секунды становится лихорадочным. Михаил роняет на пол сумку, с которой не расстается в поездках, и обнимает его до боли крепко. Дин гладит ладонями спину Михаила, сжимает его ягодицы и чувствует запах солнца и свободы. Это еще одно, за что он бесконечно любит их теперешнюю жизнь: они вольны как птицы в полете, если сами того пожелают. Михаил продолжает принимать участие в гонках, но теперь крайне придирчиво относится к турнирам. И его статус позволяет ему выбирать без каких-либо потерь для себя.       Дин гортанно стонет, когда Михаил перемещается с поцелуями на его шею, запрокидывает голову и неуместно думает, что не будь он владельцем, а не рядовым сотрудником сети автомастерских, так легко выходной он бы позволить себе не мог. Но у него есть налаженный бизнес, несмотря на смешной с точки зрения солидности возраст. И хотя строил он его сам, впахивая первое время едва ли не сутками, но толчок для развития, конечно, дал Михаил. Как и финансирование на старте. Дин выбрасывает лишние мысли из головы, когда Михаил сдергивает с него полотенце.       В голову влетает коварная идея. Дин мысленно жмет плечами. Он любит импровизировать. Он буквально запрыгивает на Михаила, и уверен, что тот его не удержит. Но Михаил только слабо пошатывается, мимолетно вскидывает брови, но ловко подхватывает его под ягодицы. Дин усмехается и цепляется за сильную шею руками. Ему замечательно и абсолютно наплевать на то, как они выглядят, и насколько он съехал нафиг от тоски, которая наконец-то отпускает.       — Мм, привет, — неразборчиво произносит Михаил, оставляя небрежные, слишком легкие и этим дразнящие поцелуи на его плече. Дин хмыкает от того, насколько запоздало приветствие, и сладко вздрагивает, когда ловкие пальцы Михаила проникают между ягодиц и мягко надавливают на кольцо мышц, явно не пытаясь проникнуть. Дин прикрывает глаза. Михаил осторожничает, потому что смазки под рукой у него явно нет. Но время в душе проведено более чем полезно, и в ней нет необходимости. Дин прикидывает, когда Михаил это сообразит, и слегка сжимает зубами верхушку его уха. Сразу два пальца вторгаются в него неожиданно. — Мне показалось, что ты соскучился. Но теперь я обязан спросить: мне ревновать?       — Идиот? — лаконично интересуется Дин в ответ, откидывает голову назад и ловит взгляд Михаила. — Я вообще-то тебя с раннего утра жду.       Михаил издает странный звук, похожий на рык, делает пару нетвердых шагов, и бог его знает, как он вообще умудряется идти с немалым весом, и впечатывает его спиной в стену. Дин ориентируется не сразу, но довольно быстро соображает, что место не первое попавшееся. Он поднимает взгляд, видит турник, в очередной раз не может вспомнить, кто из них решил, что повесить его в прихожей — это чудная идея, но думает, что сейчас это весьма кстати.       Дин хватается за турник руками, избавляя Михаила от необходимости его держать. Тот пользуется полученной свободой без промедления. Он не раздевается полностью, но стягивает с себя неизменно кожаную куртку, небрежно бросает ее куда-то на пол и расстегивает свои джинсы. Дин рвано выдыхает. На Михаиле было много одежды и ее все еще слишком много. Но с учетом предпринятых действий, теперь это заводит, а не раздражает.       — Значит, ты готов, малыш? — Михаил усмехается, прижимается к нему всем торсом и толкается в него возбужденным членом.       Дин едва не всхлипывает. Он скучал, как же чертовски он скучал. Не по божественному сексу, хотя и по нему тоже, но по Михаилу. Сейчас отчаянно необходима любая близость. Так, чтобы не помнить ни о чем, кроме друг друга. Так, чтобы тонуть и растворяться в другом, но никогда не терять себя. Дополнять. Дин до боли в суставах стискивает пальцами перекладину, когда в него проникает головка, преодолевая незначительное сопротивление мышц, а затем Михаил входит одним толчком до упора.       Тело пробивает дрожь. Дин облизывает губы. Он готов, но не настолько, хотя и очень старался. Однако две недели без секса дают о себе знать. Но на это глубоко наплевать. У него наконец-то есть Михаил, близко и именно так, как нужно. На фоне этого Дину просто неважно, насколько некомфортно ему может оказаться сидеть ближайшую пару дней. В теле нарастает жар, а в паху скручивается напряжение. Михаил берет его мощно и глубоко. Идеально, черт все возьми. Отдавая частичку себя и впитывая частичку его взамен.       И за такую близость, за их прорастание друг в друга, за единство душ, которое когда-то казалось несусветной глупостью, а теперь ощущается даже на физическом уровне, — за это Дин готов продать душу и отдать жизнь. Потому что это настоящее. Потому что это дает незаменимое ощущение правильности. Потому что им друг без друга теперь уже все равно никак. И Дин знает, что за них он будет сражаться всегда, до последнего и с кем угодно.       Под кожей горит мелкая дрожь. Глубокие толчки и сумасшедший темп насыщают до предела. Дин захлебывается ощущениями и чувствами одновременно, отчаянно желает поцеловать Михаила и не способен даже стонать. Звуки, которые он издает, напоминают смесь скулежа и сухих всхлипов. Сегодня, сейчас держаться нет никаких сил. Но Дин держится. Упрямство родилось на свет раньше него, как часто говорила мать. Он держится до того момента, как Михаил дотягивается до его губ и сминает их требовательным, лишающим здравого смысла поцелуем. Дину кажется, что от силы и яркости оргазма, он на миг просто отключается. Михаил кончает следом с коротким стоном.       — Начинаю думать, что мне стоит чаще соглашаться на длительные поездки, — усмехается Михаил куда-то ему в ключицу.       — Ну-ну, давай, — хмыкает Дин в ответ. — Только можешь сразу забыть про подарок на годовщину.       — Ты приготовил мне подарок? — Михаил поднимает голову и смотрит на него так, словно у него вдруг выросла лишняя конечность.       Дин жмет плечами, спрыгивает на пол, когда Михаил аккуратно выскальзывает из него и отходит на шаг, и не может понять, почему это так странно. Мозг подсказывает, что это потому, что подарков он никогда не делал, считая это глупостями. Дин закатывает глаза и пытается справиться с мышцами, которые, пережив резкую смену напряжения и расслабленности, не желают слушаться. Он едва не теряет равновесие и не удивляется, когда чувствует крепкую хватку в районе локтя.       Шум гравия на подъездной дорожке ставит в тупик. Гости у них бывают крайне редко. Дин знает, что Михаил предупредил бы, если бы кого-то ждал. Сам он точно никого не ждет. Наплевав на наготу, как и всегда, Дин идет в гостиную. В панорамное окно отлично видно Импалу, которую отец, разумеется, не разрешил ему забрать с собой, а теперь как раз паркует рядом с «Порше» Михаила. Сердце пропускает удар. В голову влетает левая мысль, что на самолете было бы намного быстрее, но Дин и не удивлен, что отец выбрал машину. А потом происходящее доходит в полной мере.       — Блять, там мои предки, — скороговоркой выдает Дин и мечущимся взглядом пытается найти хоть какую-то одежду.       — Ты не предупреждал, — спокойно отзывается Михаил, который успел застегнуть брюки и оправить футболку, невозмутимо поднимает куртку с пола и устраивает ее на вешалке.       — Предупредил бы, если бы сам знал, — огрызается Дин, даже понимая, что Михаил ни в чем не виноват. Но сорвать раздражение хочется нестерпимо. Дин любит семью и скучает по ней, несмотря на нередкие визиты друг к другу в гости и постоянные звонки. Но сейчас они донельзя не вовремя. — Черт, ну придумай что-нибудь, заболтай их, пока я найду хоть какие-то шмотки.       — Малыш, — Михаил подходит ближе и цепко хватает его пальцами за подбородок. Дин неожиданно для себя немного расслабляется и выдыхает. — Ничего страшного не случилось. Я с удовольствием пообщаюсь с Мэри и Джоном, да?       — Спасибо, — в благодарностях Дин по-прежнему не силен, но сейчас промолчать не может, и даже оставляет на губах Михаила смазанный поцелуй, прежде чем рвануть в спальню на своей личной первой космической скорости.       — Надеюсь, мы ничему не помешали? — Дин еще слышит голос матери, в котором угадываются лукавые нотки, словно она наверняка знает, что помешали, прежде чем захлопывает за собой дверь спальни.       Ощущение шаткой, но безопасности, резко помогает успокоиться. Дин криво усмехается сам над собой, когда понимает, насколько глупо и по-детски так реагировать на визит родителей, когда тебе двадцать четыре. С другой стороны, сверкать перед отцом голым задом он не захочет и в пятьдесят, Дин абсолютно в этом уверен. Джинсы, футболка и рубашка находятся без проблем. Дин мысленно возносит благодарность их приходящей домработнице, которая наводит порядок и в шкафах, и внезапно понимает, как сильно он любит свою счастливую и комфортную жизнь, в которой у него есть Михаил, дом и уверенность в завтрашнем дне.       Дин закатывает рукава рубашки и решительно идет обратно. Голоса доносятся из гостиной. Дин останавливается раньше, чем его могут заметить, и наблюдает. Михаил не подводит: он оживленно беседует с Джоном и при этом успевает доливать вино в бокал Мэри. Дин сглатывает и думает, что Михаил никогда его не подводил и никогда ему не врал. И это чертовски важно. На глаза попадаются чемодан и сумка родителей. Дин думает, что их неплохо бы отнести сразу в гостевую спальню, а потом можно уже и разбираться, с чего родители вообще решили устроить им сюрприз.       Дин двигает к вещам. Взгляд цепляется за скрученную листовку, которая торчит в углу сумки, где немного расстегнута молния. Дин жмет плечами и без всяких угрызений совести дергает бумажку. Едва ли отец будет против того, что он просмотрит рекламу. Надпись большими буквами, которая гласит, что Апокалипсис уже на пороге, и спасения не будет, заставляет вздрогнуть. Дин растерянно пытается вчитаться в текст на листовке.       — Дин, — радостный голос Сэма отвлекает и заставляет обернуться. Дин не может ничего с собой поделать и улыбается так, что щеки грозят треснуть. Братишка, кажется, еще вымахал, но смотрит на него с прежней щенячьей радостью. — Я скучал, придурок.       И в этом простом признании весь Сэм. Дин забывает про листовку и странное чувство холодка под ложечкой, которое почувствовал, когда прочел надпись, крепко обнимает Сэма, хлопает его по плечу и идет вместе с ним в гостиную. Приветственные объятия затягиваются, когда Мэри не хочет его отпускать, а Джон не ограничивается рукопожатием. Дин попутно выясняет, что родители решили поздравить их с завтрашней годовщиной лично и неохотно смиряется с тем, что подарок Михаилу придется вручить с небольшим опозданием.       — Что это у тебя? — любопытничает Мэри, и Дин не сразу понимает, что она спрашивает о листовке, которую он машинально продолжает сжимать в руке.       — Какая-то фигня, — Дин старается ответить беззаботно, игнорируя чувство страха, которое возвращается, как только внимание вновь возвращается к дурацкому клочку бумаги. — Торчала в папиной сумке.       — Странно, — Джон забирает листовку, быстро просматривает ее и закатывает глаза. — Видимо, какие-то религиозные фанатики сунули где-то по дороге, — он сминает листовку и выбрасывает комок в корзину для бумаг. — Ну, и какие у вас на завтра планы?       — Мы собирались провести день дома, но это подлежит обсуждению, — спокойно и даже расслабленно отвечает Михаил и буднично спрашивает: — Еще вина, Мэри?       — Не откажусь. Ты знаешь толк в хороших винах. Впрочем, у тебя вообще отличный вкус. Не понимаю только, куда он подевался, когда ты влюбился в моего сына, — Мэри закатывает глаза, но жестом показывает, что это не более чем шутка, которая матери позволительна.       В гостиной раздается дружный смех. Дин усмехается вместе с остальными и чувствует себя счастливым. Вся его семья, самые дорогие для него люди, окружают его в его же доме. Дин знает, что больше ему ничего для счастья и не нужно.