Поговорим о плохих отцах

«Я просто хочу чтобы ты помнила», — его рука медленно скользит по щеке, а губы растягиваются в доброй улыбке. «Я люблю тебя, милая. Мы так одинаковы». Мама позади шепчет в ужасе: «Уведите его!», больно хватает за руку и оттягивает назад, а его слова звучат, звучат, звучат, звуча- — А! Сердце билось тяжело, а крепления натужно заскрипели вместе с кроватью. Сон. Это был просто сон, просто дурной сон, сон… — Снова кошмары? — Не слышала, когда ты зашла, мама. — Ну разумеется. Ты была занята метанием в кровати и кричанием. Помочь снять блокираторы? Моя мама — женщина лет сорока. Родила троих детей, один раз замужем, один раз разведена. Я на неё смахиваю больше, чем на отца — или я на это надеюсь. Впрочем, ответа на вопрос она не ждёт — сама подходит и развязывает подвязки, сковывающие меня на протяжении всей ночи. Кошмары слишком продолжительны и ужасны, а я начинаю терять сон, особенно когда «улетаю» с кровати куда-то… куда-то. После случая, когда я чуть не выпала из окна, мама заказала целый набор на всю кровать. — Что тебя привело? — Разве мать не может просто навестить своего ребёнка? — От лёгкости в её голосе моё тело само по себе напрягается. Ну разумеется. — Ты обычно не приходишь. Это не обвинение, а факт. Им тяжело пришлось… последние лет пятнадцать. Но мне уже не одиннадцать, а отец запрятан далеко в психиатрической лечебнице. Правда, это не мешает ему продолжать разрушать их жизни. Клеймо «жена убийцы», «дочь убийцы» пагубно сказывались, особенно на душевном состоянии. В первые года, после открытия шокирующей информации, многие психологи и психотерапевты просто озолотились и едва ли не сделали себе блестящие карьеры, работая с детским разумом троих детей. Мне, к слову, ни черта не помогло. И, эй, я поступаю слегка не вежливо: позвольте представиться. Акира Вилла, двадцать шесть лет. Я так ненавидела свою сущность, что в четырнадцать сменила фамилию, лишь бы люди перестали узнавать меня по ней. Моя мать — выпивающая богатая женщина из светского общества, мой отец — серийный убийца, которого я случайно сдала в полицию невольным звонком. Имею одного брата и одну сестру. Сестра работает на телевидении, а брат консультирует ФБР, время от времени появляясь дома, чтобы прочистить нам мозги на тему семейных традиций. По мнению психологов, у меня прочное ПТСР, нервное расстройство на почве постоянного недосыпа, и, вероятно, скоро мой желудок сожрёт сам себя, потому что мой рацион включает кофе, леденцы и конфеты на постоянной основе. Всё это на слишком долгой основе порождает не редкие слуховые и зрительные галлюцинации, заторможенность мышления и замедленность реакции. — Я слышала, что тебя уволили. — Прямо говорит мать, пока я наливаю себе чай; стоит хотя бы поддерживать цветущий вид ради семьи. Они слишком много беспокоятся по пустякам. — Это было по собственному желанию, — туплю взглядом я, обводя стены глазами. Джесс смотрит на меня, — так зовут мою мать, если что, — и я понимаю, что она уже знает все подробности. Добрый день, да, это я. Главная неудачница в семье — стремление не быть похожей на отца настолько сильно меня загоняет, что порой я не вхожу в социальные рамки современного общества. И я не то чтобы хорошо это скрываю, знаете ли. — Ты отрубила парню руку! — Ну, зато он жив. Это она говорит о Рице. Или Рике. Рокки? Чёрт, этот парень был у меня на прошлой неделе; один нездоровый мужчина привязал его к стулу, стул приколотил к полу, а бомбу — к руке. Ах да, ещё был небольшой отсчёт в полторы минуты. — Нынешняя хирургия творит чудеса, или, ну, я так слышала. Мне двадцать шесть и чего я только не опробовала: начиная от курьера, заканчивая работой в полиции — есть связи, что уж тут сказать. Джесс вздыхает и наливает себе мартини, с самого утра обогащая свой желудок; а я выпиваю четыре таблетки прописанных препаратов от депрессии и прочей чепухи и читаю выпавшую сегодня табличку: «Я благодарна за уроки прошлого». Нужно произнести это вслух. Нужно сказать: «Я благодарна за уроки прошлого», но я не делаю ни единой попытки, лишь прикрываю глаза. Сирена-сирена-сирена, ну почему она не заткнётся, ну почему так много людей, почему они в форме, почему-почему-почему, сирена-сирена-сирен- «Мы так одинаковы». Кошмар наяву. — И чем в этот раз ты планируешь заняться? — Явно не буду сидеть дома и пытаться покончить с винным погребом. — Винный закончился, я давно перешла на коньяк. — Вот чёрт. У меня есть деньги, есть возможности, но нет желания запереть себя в четырёх стенах, как это сделала моя мать, чтобы каждый день понемногу скатываться в алкоголизм. Джесс не алкоголик, честно слово. Просто выпивает она каждый день, но она не напивается, а ещё всегда выглядит шикарно. — Ройс недавно звонил мне, — говорит мама, и я слышу, как меняется её тон. Почти неуловимо, но я знаю. Я чувствую. Мне, открою секрет, легко улавливать настроение других людей. Не знаю, как это точно происходит, — я знаю, что это от отца, и просто уже ненавижу это, — но мне легко понять настроение человека. Что он собирается солгать или лжёт мне прямо сейчас. Я чую — как гончая тренированная псина на наркотики, — что человек предпримет, если я скажу то или иное предложение. Мне легко очаровывать людей, потому что я часто знаю, о чём они думают. И я знаю, как вести себя, чтобы им понравится. (Мой отец так делал. Втирался в доверие, и! -) Это немного странное, но абсолютно привычное для меня ощущение где-то в груди. Оно тёплое, и всегда казалось, что будто бьётся одновременно с моим сердцем, обжигающе согревая внутри. — Звучит чертовски плохо, мам. — Я кусаю губу и просто смотрю на неё некоторое время. В груди теплеет. — Мадонна, ты хочешь собрать семейный ужин?! Она ерошится, но твёрдо кивает, добавляя: — Ты обязательна на этом ужине, дорогая. Нет-нет-нет, никаких отговорок! Я хочу, чтобы ты была в шесть дома, соберётся вся семья: ты, я, Азуми и Арата. Вот дерьмо. — Арата не говорил, что приедет. — Арата и об ужине ещё не знает. После этого мы фыркаем почти одновременно, и мама шутит про таблетки. Она делает это каждый раз, когда приходит, но смешнее со временем не становится. А дальше всё идёт по знакомому сценарию: она спрашивает о моём сне, я нагло лгу, зная, что Джесс знает, что я лгу; потом что-то о репортаже Азуми, в котором она опять в центре событий, потому что у сестры явно нет предохранителя; немного — ладно, много, — Джесс ругает опасность работы Араты, потому что он вновь получил какое-то ранение. Я упрямо молчу на этом моменте, рассеянно разгрызая сосательную конфетку. Лимонную. Выполнив свой моральный долг как мать, которая пришла навестить приехавшую в родной город дочь, Джесс опрокидывает ещё один стакан и ласково трепет по щеке, чтобы потом немилосердно пригрозить наманикюрованным пальцем. А напоследок мама даже снисходит до угрозы: — Синьорина, и даже не вздумай вновь менять замок на дверях; просто хочу напомнить, что формально и документально я всё ещё могу отдать этот коттедж на мясокомбинат! И уходит, не хлопая дверью. Я туплю взглядом и в тот же момент высвечивается имя на дисплее: «Король неудачников».

***

Мама лишь догадывается, — порой даже вполне удачно, — о многих вещах, которые я по привычке своей скрываю. Например, она знает, что меня мучают кошмары и я часто недосыпаю. Но она не знает, что порой мой «недосып» превращается в полноценную бессонницу, и в итоге я сплю четыре часа на три дня. Я не могу спать. Меня тошнит от еды, а моему мозгу нужно находить длительное занятие, или он в конце-концох свихнётся окончательно, ведь иначе я не могу. О последней проблеме знает лишь Арата, который очень неудачно жил со мной некоторое время, когда консультировал Ройса по поводу… о, чёрт. Я забыла, но это точно какая-то уголовщина. Иначе Арата бы не заинтересовался. Я говорила про Ройса? Полицейский, что поймал нашего отца. Моего. Моего отца. (Он мне не отец. Господин… синьор. Кто-то посторонний. Но не мой отец. И мы не похожи.) Я привыкла говорить «нашего», хотя на самом деле Арата был рождён от спермы совершенного другого мужчины; тем не менее, вся женская часть семьи делает вид, что это не так, и что Арата не сын интрижки. Хотя так даже лучше — он не так повязан кровью, как все мы. Порой кажется, что Арата — лучший из нас. У него нет проблем с психикой, он не сын убийцы, он не несёт в себе часть «испортившихся» генов, а ещё он лёгок на словах. Нет проблем с социумом, как у меня или мамы. …На улице медленно падал снег; первый снег в этом году. — Мама хочет созвать семейный ужин, — мгновенно сдаю я нечестную женщину по телефону, выдыхая клубок пара. Со стороны младшего брата слышится какой-то шум и невнятное: «Что?!», сказанное так, будто ему челюсть вывихнули и он решил заодно перекусить. Одновременно. — Это ж полная засада. Нет, я не пойду, — решает он. — Мама говорила, что связывалась с Ройсом. — Блять. Если мама связывалась с Ройсом, значит у неё есть рычаги давления и информация по состоянию Араты, а это значит, что она может посодействовать в том, чтобы его мягко «отстранили» от текущего дела. Как адреналиновый наркоман, который скорее свихнётся, чем бросит свою работу, у Араты просто не оставалось выхода, кроме как идти на этот шантаж, поощряя мать прибегать к нему и в следующий раз, пока он работает. У мамы вообще в любом возрасте рычагов давления много. Это даже как-то несправедливо. Из трубки вновь послышался какой-то шум, и я застыла напротив детской площадки, ожидая свой кофе у ларька; детишки разных возрастов играли в снежки, пытались с рыхлым снегом сделать снеговика и просто смеялись и кричали, повышая свои звонкие голоса. Такие счастливые. Такие беззаботные. Порой я отчаянно им завидовала. «Умничка!» — Целует мужчина детский лобик, мило улыбнувшись. На его щеках неяркий румянец, в глазах словно огонь полыхает, а руки начинают подрагивать от холода. «Это точно снежный ангел?» — Сомневаюсь я, указывая на оставленный на снегу след. На ангела не очень-то похоже, но кто знает, я же ангелов не видела. Арата с криком нападает на маму, и та смеётся, закрываясь от снега, что летел едва ли не в лицо! «Хочешь сыграть с братом?» — Спрашивает папочка, и тогда его тон не кажется мне странным. Он просто смотрит на маму и брата, и в его взгляде, наверное, любовь, но я не знаю, не знаю, просто не знаю. «Вот ещё!» — Фыркаю я, потянувшись руками к папиной шее. Зевок скрыть не удалось и я чувствую, как вибрирует мужская грудь от сдавленного смеха, мстительно кусаю за потянувшуюся к волосам руку. «Совсем вымоталась, девочка моя?» «И вовсе нет!» А затем ещё раз зеваю. Папа подхватывает меня на руки, прижимая к себе, и делает большие шаги в сторону машины. «Ох, а я вот что-то подустал. Как думаешь, ты сможешь дать этому старику немного времени отдохнуть?» — Хитро спрашивает он, имитируя смертельную усталость. Я делаю крайне задумчивый вид и якобы неохотно соглашаюсь. Согреюсь в машине, отдохну. …И всё равно засыпаю. Кажется, папа с кем-то говорил… по… телефо- «… или просто избавьтесь… вскрыть… занять… семья.» — …ра? Акира! — Прости, я отвлеклась. Глазам больно и я усиленно моргаю, потому что застыла на непродолжительное время, просто уставившись в никуда. «Ваш капучино, синьорина. Хорошего дня, заходите ещё!» — Я буду к восьми. Уговорила, так и быть; не бросать же на растерзание вас одних? — Скептично вздыхает брат, будто делает великое одолжение. — У нас в шесть ужин. Твой максимум — половина седьмого. — Ты жестока! — Это у меня в крови, — вырывается непроизвольно и я застываю, сильно прикусив язык. Лучше бы молчала, вот уж честное слово. Брат, тем не менее, делает вид, будто ничего не слышал. Люблю и ненавижу это его качество одновременно. — Тогда в семь. Я приду в семь, но это действительно мой максимум, Акира. — Азуми будет в восторге, — прикрываю я глаза. Семь — это не так уж и плохо. Я вот вообще за продуктами вышла, хотя могла выехать на машине и быть дома уже как минут пятнадцать. Но порой прогулка на морозе — самое то для застоявшихся мозгов, авось они проветрятся и найдут причину, как мне законным способом прогулять не званный ужин. — Она всегда в восторге, не надо мне тут. Пиздёж чистой воды. Как репортёр, Азуми могла бы отдать всю себя, лишь бы поприсутствовать на званном вечере какой-либо важной или древней семьи. Но так как речь идёт про нашу семью, Азуми делает ровно наоборот — всё, лишь бы туда не попасть. Как и все мы, между прочим. — Я ЖЕ ТЕБЕ СКАЗАЛ, ТЫ, ТУПОРЫЛОЕ СОЗДАНИЕ! — Кричит на кого-то по ту сторону телефона брат, пока я заворачиваю и прохожу мимо продуктового. Сегодня, пожалуй, я дойду до другого; того, что дальше. Да и ассортимент там больше, хотя всё нужное для пасты можно найти и в этом магазине. Да-да, готовлю и перевожу продукты, потому что не ем и в итоге всё идёт уличным собакам. — Ой, дерьмо, мама звонит, повиси на трубке немного, оке? — Без проблем. И в тот же миг включается второсортная музыка без слов, ненавязчивая, но крайне мной нелюбимая. Просто не любимая, не спрашивайте о причинах, как мой психолог, в этом нет никакого двойного дна, ясно? Людям порой просто может что-то не нравится без конкретной причины. Я застываю у яркой витрины детских игрушек и едва не падаю, когда кто-то сбивает меня с ног. — Эй! Это мужчина. Высокий, тёмноволосый, слегка темнокожий. Загорелый, но в Италии тут таких большинство; а я же выделяюсь болезненной белизной или желтоватостью кожи. У мужчины серые, равнодушно-заинтересованные глаза, вспыхивающие какой-то искристо радостью, когда он вдруг всматривается в моё лицо. — Извините! — Едва слышно бормочет он, и я отчего-то напрягаюсь. Интуиция говорит, кричит, беги-беги-беги, но я застываю на месте. «Паранойя», — думаю я. — «Просто моя паранойя». — Вы ведь Акира Вилла, верно? Я его не помню. — Вам что-то нужно? А вы…? Но никаких опознавательных признаков. Ничего, за что взгляд мог бы зацепить; такие люди буквально «серые». Они настолько легко и просто сливаются с толпой, что мне порой попросту занято. — О, прошу прощения, — он пожимает плечами и вдруг оказывается как-то слишком близко. — Просто я, скажем так, радио: ваш брат чертовски нам мешает, и если он не прекратит копать… А затем он резко бьёт в живот, заставляя меня согнутся вдвое; люди почему-то не видят, они не смотрят на нас, они нас не видят, скользят равнодушными взглядами и не видят. А я… А я едва ли не задыхаюсь, но вижу яркие сплетённые нити прозрачного фиолетового, окутавшего нас. Рассматриваю и думаю: «Ударили же, блять, в живот, так почему у меня мир в цвета начинает погружаться?» Словно сотрясение без сотрясения. Мужчина бьёт ещё раз, но по спине, заставляя меня упасть на почти заснеженный асфальт; а дальше работа рефлексов. Он замахивается, а я сосисочкой укатываюсь в сторону, сквозь растрепавшиеся волосы наблюдаю, как он достал пистолет. Интуиция трезвонит, а я готовлюсь сделать резкий рывок, чтобы… Сбежать? Побежать в сторону? На него? Я и сама тогда не знала. Просто понимала, что надо что-то делать, и вдруг отдалась инстинктам своей интуиции. И застыла, прошептав сокровенное слово. Запрещённое в нашем доме. А мужчина всё продолжал. Спокойно, равнодушно. Люди всё так же не смотрели, бездушно проскальзывая мимо взглядом. — У тебя знакомое лицо. Впрочем, не важно, это слишком маловероятно, — щурит мужчина глаза, поднимает ствол и- Мир полыхает разными линиями, вспышками, это слепит глаза и дезориентирует. И- Выстрел. Но никакой боли. Я успела лишь дёрнутся в сторону, как ощутила что-то липкое на своё лице; и вдруг заметила, что фиолетовые нити-пузырь, что нас окружали, вдруг лопнули, как шарик. Или как связанный шарф — за одну ниточку потянешь, а развяжется всё. Тело мужчины валялось на асфальте, люди наконец нас заметили и начали кричать, бежать, укрываться, а я лишь привстала, когда пришло осознание — на моём лице кровь, а в волосах застряли чужие зубы.

***

— Я в норме, зачем мне одеяло? — Фельдшер лишь смотрит устало-заебавшимся взглядом, и я послушно умолкаю, потому что, ну. Что я ещё могу сделать, когда кто-то смотрит на меня таким взглядом? Брат громко ругается с Ройсом; мы находим друг друга взглядом, и я неловко улыбаюсь, но отчего-то Ройс смотрит снисходительно-жалостливо. Не понимаю этого. Мужчины замолкают и Ройс подскакивает, если не подбегает ко мне. — Он передавал привет, Ройс. — Устало сообщаю я, поражаясь отсутствию эмоций в себе. Глазами пусто цепляюсь за асфальт, вспоминая добрые руки, счастливую улыбку, поцелуи в лоб, полные любви кровь на руках, ящик, полный крови, кровь-кровь-кровь, «мы так похожи, милая» — Передавал «привет»? — Не понял Арата. Вдруг впился своим взглядом и разом побледнел. Он понял, о ком я говорила. Понял и дёрнулся плечом. Зрачки его сузились. — Нет. Скажи, что я ошибаюсь. Ройс застыл в стороне, вечно не понимающий нас — тех, кто был друг с другом против всего мира. Мы знали семью так хорошо, что могли понять по взгляду; если уж совсем не пытались что-то скрыть. А сейчас я и не пыталась, не обращая внимания на сильную дрожь в пальцах, которые я периодически с силой сжимала. Впрочем, наша ложь никогда не длилась вечно; например, отец смог лгать лишь одиннадцать лет, прежде чем всё вскрылось из-за меня. Рассеянно скольжу взглядом по мерцающим огням полиции, и перестаю слышать окружающие меня звуки. Мир словно замирает и вдыхает в меня жизнь, словно в какой-то момент я прозреваю, словно до этого была слепа. Мужчина, который фотографирует труп светится слабым жёлтым, оно где-то в животе, и словно дрожит одновременно со стуком спокойного сердцебиения — я понимаю, что достаточно одного движения руки, чтобы оборвать чужую жизнь; отвратительная, гадкая мысль, поглощающее всемогущество, которое я чувствую на краткий миг; ненавижу себя в следующую секунду. Не проблема. Женщина, говорящая со свидетелями, она улыбается и смешно жестикулирует руками; где-то в руках у неё концентрируется плотненький синий, она дотрагивается и другие люди расслабляются; я могла бы быть быстрее и сильнее, чем она, если бы захотела. Не проблема. — Что это значит? Ройс дотрагивается до плеча и я понимаю, что вновь ушла от реальности. — Что? — Что это значит? Кто передавал этот «привет»? И взгляд у него цепкий, прочный. Они пересекаются взглядом и говорят практически одновременно: — Синьор Савада. Дражайший «папуля». Или: самый худший отец года десятилетия.

***

— А кто это тут неожиданно вернулся? — Раздаётся весёлый голос и Акира визжит, изворачивается и бросается на шею к папе; её ловят большие руки и встречают весёлым подкидыванием в воздух. — Папа! Папочка! Джесс с любовью смотрит на это; Арата слишком маленький, он спит, а Азуми гуляет с гувернанткой в саду. Папа вернулся, папа вернулся! Савада Джесс спускается неторопливо, но целует крепко; «фу-у-у-у», — мычит Акира, потому что её не отпускают с удобных рук. — Ты раньше, чем я думала, — улыбается мама и папа со странной интонацией отвечает: — Дела оказались проще, чем я думал, так что вернулся на дня три раньше, чем планировал. Ну и как тут дела у моих красавиц, м? Он отходит от жены и Джесс застывает, виновато опустив глаза в пол. Акира не понимает, о чём болтает, но рассказывает обо всём, о каждой минуте своей жизни; и папа кивает, гладит её по голове, целует в лоб, словно зависим от того, чтобы дать ей своё одобрение. Его шаг плывущий, едва слышимый; Джесс идёт за ними молча, лишь порой вставляя какие-либо слова, но каждый раз Тсунаеши бросает на неё взгляд, и мама вновь замолкает — маленькая Акира этого не понимает, сбивается с ритма, но с одобрительным взглядом отца продолжает говорить-говорить-говорить. «Маленькая болтушка» — говорит он про неё. — …а ещё к нам заходил дядя Плацео, он принёс во-о-о-о-о-о-от такую охапку игрушек. — И разводит руки в стороны как можно шире; Акира не боится упасть; её за лопатки придерживает папа — тот, кто ни разу её не подводил и не давал повода, но это что-то на подсознательном и это так не важно; папа улыбается, слушает её и смотрит на маму. Акира чувствует, как мама почему-то нервничает. Видит, как она прячет руки за спиной, но ей это не интересно — она не видела отца почти неделю, она так соскучилась, что готова была устраивать грандиозные истерики, потому что телефонные разговоры это не тоже самое, ну мааа! — Вот как, — тянет папочка и Акира жмётся к нему, ведь папа такой хороший, такой тёплый. — А кто лучше: я или дядя Плацео? — Папочка! — Даже без раздумий? Акира, хоть подумай. Акира мотает головой, улыбается. — Папа — самый лучший. Тсунаеши бросает прохладный взгляд на жену, тепло улыбается своему ребёнку и стукается с ней лбом: — Разумеется. Ведь папочка — самый добрый.

***

«Я просто хочу чтобы ты помнила», — его рука медленно скользит по щеке, а губы растягиваются в доброй улыбке. «Я люблю тебя, милая. Мы так одинаковы». Мама позади шепчет в ужасе: «Уведите его!», больно хватает за руку и оттягивает назад, а его слова звучат, звучат, звучат, звуча-

***

Акира крадётся по коридору; папа с мамой что-то говорят, может быть спорят, но кричит лишь мама, папа мягко в чём-то убеждает; Акира не вслушивается в слова, она слушает тон, и этот тон убеждающий. Она пробегает мимо горничных, мимо работниц-кухарок, крадётся к двери, которой нет; мама про неё не знает, работники там не убираются. Акира замечает дверь случайно — из неё выходит усталый папочка, он её не замечает, не сразу, но уже тогда девочка приметила дверь; и тогда впервые интуиция ожила в голос в голове, почти приказывая «Не ходи туда» и «Нужно посмотреть, что там» одновременно. Папочка занят. Мамочка занята. Арата слишком мелкий и за ним постоянно наблюдают, а Азуми на утреннике; Акира понимает, что момент наилучший. Она крадётся, хотя в этом нет смысла (позже ни в чём не будет смысла). Она касается ручки двери, втыкает ключ и поворачивает. (ОТОЙДИ, НЕТ, НЕТ, ОТОЙДИ, НЕ НАДО!) Заходи — комната как комната. Только закрытые шкафы, ящики, кровать со странным пятном с краю; Акира разочарованно вздыхает и хочет уйти как слышит это: Вздох. Она замирает, отпускает ручку и поворачивается обратно. Застывает и прислушивается — из коробки слышится вздохи. Хриплые, сиплые. Может, она ошибается? Акира опускается на колени перед большим чемоданом, легко убирает внешние застёжки. Щёлк-щёлк-щёлк-щёлк. (ПРЕКРАТИ, ХВАТИТ, СТОЙ, НЕ ОТКРЫВАЙ) Это человек

он в крови

человек, голый человек

так много крови

и и И! Она кричит.

***

— Никаких телефонов, записывающих устройств, остро-колющих предметов, — повторяет известную информацию охранник — Генри, ох, милый Генри, что же ты забыл в Италии, а, Генри? — останавливаясь у двери. Я не дрожу перед встречей, а вот Арата невольно отпускает свой самоконтроль; он на мгновение мнётся и натягивает маску «плохой коп» в своей дерьмовой игре. Это легко вижу я. (это ещё легче увидит отец Тсунаеши) — Никаких записывающих устройств, — развожу я руками. — Никакого оружия, — в тон подтверждает брат и Генри, провожая нас усталым взглядом, открыл ключом-картой дверь. — Не заходите за красную линию ни при каких обстоятельствах! Я за дверью и в любой ситуации вы можете кричать. И это последнее предупреждение, которое они получают, прежде чем дверь захлопывается. Словно не изменился, думаю я, хотя с нашей последней встречи прошло порядка семи лет. Семь лет. Надо же. Какой большой срок. Он сидит к ним спиной и лениво махает рукой, не поворачиваясь, говорит: — Подожди пару секунд, Генри, мне надо закончить, — и они не подают ни слова, а синьор Савада не поворачивается, пока не заканчивает… что-то на столе. Мне не интересно. (Ложь.) — Спасибо за ожида- Надо же, кто меня навестил? Его зрачки расширяются, исчезает ленная поза, черты похудевшего лица приобретают доброжелательные нотки, — достаточно, чтобы расположить к себе, но не достаточно, чтобы вызвать недоверие чрезмерным дружелюбием; это игра на грани фола, — синьор Савада встаёт и поправляет рубашку, делает шаг по направлению к ним и- Шаг. Ещё шаг. Шаг-шаг-шаг. Они у него большие, он, кажется, хочет сделать ещё, но звенит цепь, останавливает мужчину, и впервые мелькает неудовольствие в глазах. Он смотрит на меня. На брата. Улыбается, словно не было разлуки в семь лет, словно мы вернулись в то время, когда он был нам отцом. — Добрый день, синьор Савада, — официально кивает брат; Тсунаеши лишь растягивает на устах улыбку, едва удостаивая «сына» взгляда. Его взгляд примораживает к месту, я просто не могу моргнуть, сбросить странное очарование… ужас с себя. Не очарование, совершенно точно не-! — Синьор Савада, — наконец, произношу я своими вдруг пересохшими губами, и не-мой-отец тянет губы в улыбке. — Дочка. Вот уж кого я столько ждал, что же ты не позвонила, не предупредила, что придёшь? Я бы попросил привезти что-нибудь сладкое. Ты ведь ещё любишь сладкое, не так ли? — Он говорит, будто не находится в психиатрической больнице двадцать четыре на семь. (что-то пикает на грани сознания, но нет времени оставаться не в реальности, когда рядом психопат.) Говорит как что-то будничное. И я лгу: — Не люблю сладкое, — получая в ответ смешок и игривое покачивание указательного пальца. Он всегда знал, когда я лгу. А я никогда это не понимала. Не… не в большинстве случаев. — Синьор Савада, прошу не тратить наше дорогое время и сотрудничать, иначе- — Пхах. Арата замирает, когда синьор Савада переводит на него свой взгляд. Несомненно, потяжелевшей, приковывающий к месту, словно заставляющий сознаться во всех грехах; словно он проповедник, священник, к которому тянутся люди — почему, почему люди так любят его, даже зная всего пару минут, почему у него такое большое очарование, почему- — Прости-прости, Арата, я просто вдруг вспомнил, что мне-то торопиться некуда. А ты так невежливо себя ведёшь… не скажешь отцу, как провёл свои последние пять лет? Я молча перевожу взгляд на брата, совершенно не зная, что они встречались с синьором Савадой за моей спиной; однако он не спроста это упомянул. Такой свободный. А мы словно запертые птички в клетках. Это Тсунаеши заперт, но создаётся ощущение, что ровно наоборот — он сеет раздор, находит комфорт и полезных людей, даже в таком ужасном месте; а они на свободе так и не могут смириться со своими статусами, с постоянными подозрениями и переглядками. — Вам едва ли есть о чём говорить, синьор Савада, — вклиниваюсь я в диалог, потому что знаю — так говорить Тсунаеши может долго. А брат — он не из таких. Я и синьор Савада. «Я просто хочу чтобы ты помнила», — его рука медленно скользит по щеке, а губы растягиваются в доброй улыбке. «Я люблю тебя, милая. Мы так одинаковы». Мама позади шепчет в ужасе: «Уведите его!», больно хватает за руку и оттягивает назад, а его слова звучат, звучат, звучат, звуча- Щёлк! — Не выпадай из реальности, милая моя, — советует отец, и я не знаю, как и почему его щелчок привёл меня в себя. — Нам нужна помощь. — Вам? — Надавливает психопат и я поддаюсь. — Нам. Ты можешь… помочь? Он хмыкает; а я вспоминаю — никогда не забывала, — что самостоятельно посадила отца сюда. Своими действиями. Решениями. — А мне какая с этого выгода? — Он наклоняется вперёд, он высокий, он Дьявол, и его голос искушает, и Акира непроизвольно отзеркаливает это действие. Она низкая, но у неё лицо о т ц а, и, возможно, нечто большее, чем это. -… Признательность? Я не знаю, что предложить. (Я знаю. Но не хочу.) Синьор Савада качает головой и вдруг подаётся вперёд — цепь с натугой звенит, а его лоб почти соприкасается с моим: — Я хочу видеть тебя, дочка. Хочу, чтобы ты отвечала на мои телефонные звонки, это будет, скажем, небольшая плата, не так ли? — Нет, — врывается Арата, и я почти ненавижу его за это. (в груди тяжелеет, а глаза жжёт, и на миг мне хочется разор-) — О как. Отец Синьор Савада вдруг перестаёт улыбаться. — Значит, оно таки пробудилось. Что ж. Ладно, так и быть — помогу вам, детишки, в этот раз; говорите, что за дело. Брат с сомнением смотрит на заключённого. — А плата…? — Ну что же вы. Мы ведь семья. Какая плата? — И разводит руки в стороны, словно рассказал ахуеть какую шутку. Арата не верит, но тем не менее начинает медленно излогать дело: — Всё началось с посла, который привёз… Я же слышу иное. Словно в своей голове, — но чужим голосом: Ты ещё сама вернёшься ко мне. Как возвращалась всегда.