Ошейник

      Вздох.       Эррор жадно глотал воздух, пытаясь не залиться кашлем в очередной раз. Тело будто трещало по швам: в голове муть, туман, перед глазами — тоже, но он чувствует — чувствует всё до мельчайшей детали — как по багровевшим щёкам стекают крупные капли слëз, пачкая уже и так запятнанную простыню ещё больше; как чувствительную кожу обвивает тугая верёвка, крепко сжимая руки — жёсткая, она давила слишком сильно, ограничивая движения до самого возможного минимума; и, наконец, чужой член, только покинувший тело — программисту развязывают руки.       Эррор остаётся ночевать, потому что сил, уже давно покинувших его бренное тело, больше и не осталось — парень закутывается в одеяло, не удосужившись умыть перепачканное в собственных жидкостях лицо — успевает ощутить слишком нежный поцелуй в лоб и проваливается в глубокое небытие, из которого выберется только на следующий день на еле шатающихся ногах под аккомпанемент типичного «Доброе утро» от Инка.       «Почему я на это вообще согласился?» — звучат в голове собственные мысли каждый раз, когда программист снова поднимается по лестнице на чёртов пятый этаж. Лифтов в этом доме не было — так же, как и не было адекватной звукоизоляции, поэтому Инк заботливо удосуживается затыкать его каждый раз. Иногда Эррор задумывается — откуда у человека, живущего в старой, явно дешёвой однушке столько денег на все те разновидности кляпов, которые парень ощутил в своём рту. Самым лучшим вариантом всё равно остаётся рука — после неё хотя бы челюсть не болит.       Инк учился с ним в одном университете — пожалуй, это была та единственная вещь, которая их связывает помимо постели. Меняет данный факт не слишком большое количество вещей — разве что то, что Эррор невзлюбил его с самой первой их встречи. Слишком странный, придурковатый, надоедливый и просто мать его художник, а он никогда художников не любил. «Не по моему вкусу» — сказал бы Эррор, хотя он не то чтобы признавал, что вообще имеет вкус в парнях — это было явно не той информацией, с которой программист хотел бы вообще с кем-нибудь делиться. Но Инк, чёрт его возьми, как-то узнал.       Эррор вообще не понимал, как художнику мог понравиться кто-то, как он — с тёмно-синюшными кругами под глазами, лицом, выражающим искреннюю ненависть ко всему живому в принципе, бомжевато-неряшливой одеждой и растрёпанными волосами (что ж, возможно в чём-то с Инком они всё-таки были схожи). И он называл программиста красивым — со всеми перечисленными данными. Эррор, казалось, видел обожание в чужих глазах — ненормальное, абсолютно повёрнутое, животное и горящее до боли ярким пламенем — от этого взгляда всё внутри сжималось в тугой, слишком приятный для него узел, пожалуй, хотелось убежать и спрятаться — очень уж тот был подчеркнуто искренним.       Программист вновь поднимался по знакомым ступеням, мысленно считая их количество — хотелось отвлечься, увести собственный разум куда-то далеко и надолго, потому что думать о предстоящем совершенно не хотелось. Эррор кривится, нажимая на звонок. Скрип двери словно вилкой по тарелке проходится по ушам каждый раз так неприятно, что всё больше причин становиться взять и уйти. Обратно, на улицу, свежий воздух — где не будет душной спальни, вечно плотно задёрнутых штор и Инка.       Художник улыбается пока что спокойно — говорит раздеваться, кладёт на кровать и оборачивает вокруг головы непроницаемую чёрную повязку, завязывает и заставляет ждать, пока по комнате разносятся туда-сюда тихие шаги босыми ногами (хотя было дело, когда Инк проходился и обувью — уж больно хорошо было давить ею на чужой пах), шуршания пакетов, коробок и знакомые звуки похлопывания сложенной надвое верёвки (иногда — ремня) об тонкие — Эррор бы мог назвать их изящными — ладони. Эти звуки он точно не забудет никогда.       Программист со своей «нехудожественной» точки зрения мог судить, что Инк, похоже, видел в связывании тела определённое искусство — оно, вроде, имело даже собственное название, но Эррор точно не стал бы его запоминать. Каждый их раз тот связывал парня по-своему — руки назад, прямые или согнутые, вперёд — у запястий или всё так же прямо, сейчас — позади, у шеи, пригнутые и локтями вперёд, когда верёвка плотно обернута кругом и закреплена у кистей. Всё остальное тело почти всегда было ограничено в свободе по одним и тем же местам — отличалась только витиеватость самого плетения.       Эррор глубоко вздохнул, когда чужие руки снова дали ему видеть и тут же одним грубым броском скинули на пол, заставив парня покачнуться, но таки устоять на ногах. Точнее говоря, на коленях. Инк садится на кровать, по-собственнически раздвигая ноги — на лице лишь внимательность с нахмуренными вниз бровями и нейтрально сложенными губами — программист ещё ничего не сделал, чтобы заслужить улыбки.       Эррор поднял глаза, встретившись взглядом с художником — принуждающим, буквально заставляющим его чувствовать себя там — внизу, на коленях, с комом в горле и дрожащими зрачками, потому что сейчас его статус сравним максимум с дворовой собакой, и это было бы похвалой.       О собаках Эррору напомнил слишком уж знакомый предмет — всё такой же чёрный, с красно вышитой каймой и тянущейся, чуть поблёскивающей железной цепью, оканчивающейся кожаной петлёй. С тихим звоном на шее была закреплена серебряная застёжка, и он чувствует, как давит на горло туго затянувшийся предмет.       Инк ещё не отдаёт приказы — он молчит, ожидая от своей собаки должного послушания и без звука собственного голоса. Характерное звучание расстёгивающейся ширинки стал тому подтверждением — Эррор открывает рот, заполняя собственное горло членом полностью. Он пытается дышать медленно, через нос — делая глубокие вдохи и выдохи с перерывами, двигая головой неспешным темпом, пока Эррора не тянут за поводок с, казалось, невозможной силой — орган прокатывается по нёбу, уткнувшись головкой близ миндалин и верхней части глотки. Он теряет контроль — дыхание, и начинает пытаться ловить воздух хоть как-то, пока ошейник всё ещё натянут до предела вверх. Задыхается.       Глотает много-много раз, а в глазах — паника — скорее даже инстинктивная. Во взгляде сверху читается удовлетворение в наблюдении за тем, как Эррор давится членом хозяина, и тот всё-таки ослабляет собственную хватку. Пёс сопит, а в уголках глаз уже виднеются проблески прозрачных крупинок слёз, потому что ему так и не дают до конца отстраниться и восстановить собственное сбитое дыхание. Единственное, что остаётся — продолжать двигать головой в неровном темпе, потому что другое Эррору и не позволяют. Остаётся лишь молиться на чужую ладонь сверху собственной макушки, прокатывающейся длинными пальцами сквозь пряди, но держащей всё так же крепко, направляющей. Её так и не оказывается на голове, пока Эррора снова заставляют позволить члену прокатиться по глотке, с беспорядочно елозящим языком принимая внутрь белёсую жидкость — он снова сглатывает через силу несколько раз, пока наконец не дают сделать вздох.       — Плохо стараешься. Встать, — голос Инка резонирует внутри, слишком тот казался сейчас властным над ним, самой личностью Эррора, потому что он сейчас — не программист, не человек — пёс, выполняющий приказы. Эррор слушается, встаёт с дрожащими коленями, сам кривым шагом падает на кровать — его жмут к простыни животом вниз. На шее яркой вспышкой чувствуется укус — скорее метка — он принадлежит Инку. Дрожит под чужими ладонями, плотно обхватывающие член у основания, и Эррору уже хочется скулить. Он закусывает собственную губу — сильно, слишком сильно, чувствуя привкус металла во рту. Хмурит брови, но быстро себя одёргивает, возводя их к верху.       Ощущает, как между ног проскальзывает холод кажущейся сейчас ледяной смазки, а после — внутри — с двумя пальцами Инка, дающими оттенок боли для неподготовленного Эррора. Движения внутри грубые, давящие на стенки, растягивающие — пёс таки не сдерживается и скулит. Тихо, на полутонах, шипя сквозь всё ещё закусанные губы и тыкаясь лицом в простынь. Тут же — чувствует резкий удар по ягодице — сильный, заставляющий сжаться и вскрикнуть с неожиданности. Нет, это не было впервые — Эррор просто не мог привыкнуть. Никак.       Внутри все органы будто выворачиваются наизнанку, заставляя виться на кровати, подписываемый ещё двумя крупными хлопками от собственных же действий. По щекам — слёзы, текущие тонкие ручейками и падающими на белёсую простынь, пока его тело покидают уже три пальца, изрядно измазанные в смазке. Эррор не заметил, когда их прибавилось на один — боль заглушает всё — рассудок, восприятие, чувства. Он не может сконцентрироваться.       Громкий, раздавшийся будто по всей комнате всхлип сопровождает переворачивание собственного тела — Эррор чувствовал себя бабочкой, запутавшейся в сетях и трепыхающейся в отчаянии выбраться на волю — из верёвок, из спальни, из этого дома а может, бабочка и не хочет выбираться. Инк наклоняется, в, казалось бы, чувственном жесте слизывая уже не перестающие течь чужие слёзы — пробуя на вкус и улыбаясь. В насмешке, в величии. И Эррор чувствует себя подавленным. Ощущает каждой частичкой своего тела.       Инк чуть отстраняется, потянувшись за ещё одной лежащей на кровати вещи — настолько Эррору знакомой, что он даже не задумался о ней — принял как данность, открывая рот и давая застегнуть ремень от кляпа на голове. Прокатываясь языком по застрявшему во рту шару пёс зажмуривается, смаргивая ещё больше слёз. Инк удовлетворённо хмыкает, переворачивая тушу обратно и вдолбив головой в кровать — лицом вниз, оставляя белый цвет в мокрых пятнах ещё больше, больше, больше…       Проникает одним грубым, глубоким рывком — тело Эррора пытается выгнуться в спине, но верёвки не дают. Он вертится, словно на невероятно жарких углях, останавливаемый только тяжёлым переплетением лёна и руками, всё ещё держащими голову плотно вниз. Постепенные движения внутри стали нарастать почти сразу — каждый толчок отдавался резонирующе во всём теле, давая псу повод ещё больше поскулить. Эррор проходился лицом по постели, всхлипывал, хрипел, кашлял, задыхался и снова кричал. Сквозь кляп, еле-еле пытаясь не удушить самого себя, пока собственный член всё ещё держали у основания — пëс кончит тогда, когда Инк прикажет, и хозяин обожал мучить питомца ещë больше.       Он вбивался в чужое тело со всей силой, которой только не мог — не сдерживался ни капли, на лице — улыбка, граничащая своим видом с безумием искренне наслаждающегося чужими слезами, всхлипами, попытками вдохнуть и собственной властью. Вспомнив о лежащим без дела поводке хозяин тянет резко, слышит — задушенная попытка вздоха, закатанные глаза на багровом лице с переплётами мокрого под глазами — и всё это выглядело так до невероятного красиво, что хотелось больше, сильнее, до потери сознания.       Отпускает и снова берёт — дышать никак не получается, только снова-снова-снова скулить, всхлипывать, хрипеть — и так по кругу, будто бесконечно, не давая ему свалиться в обморок от асфиксии, лишь только держать все задушенные стоны при себе, на грани обморока с удовольствием. Потому что Инк видит — видит этот блеск в глазах, эти эмоции — видит, но внутри, в глубине сознания сомневается, не доводя до конца, оставляя Эррора висеть «на грани» вместе с вопросом «а точно ли нравится? — так же, как и ему, до безумия, настоящего, настолько приятного сумасшествия».       Раз — хозяин снова отпускает поводок вместе с чужим членом, заставляя Эррора содрогаться в конвульсиях и рыдать, чувствуя, как собственное тело заполняют и делают всё больше своим. Инк тянется распустить кляп — как прекрасны эти звуки, издаваемые после этого — дыхание настолько скомканное, рваное, перемешанное с крупными всхлипываниями. Художник смотрит на чужое лицо — ярко-красное, чуть опухшее, невероятно уставшее с медленно опускающимися веками, но он успевает словить взгляд Эррора — довольный, приятно удовлетворённый.       Инк улыбается, целуя в лоб. И делает вывод — нравится.