Pain

И можно было бы миллионы раз повторить все по новой, но теперь его больше не было. Его больше не было на свете, он погиб. Исчез, оставив после себя дыру в мироздании, имеющую его очертания, и не оставил ничего, кроме этой дыры. Она точно знала, что никогда нельзя привыкать к счастью. Она давным-давно проходила это, но со временем боль забылась, а теперь вспыхнула в сознании снова, ярким пламенем разливаясь по всем закоулкам памяти. Его отсутствие было пустотой на фотографии, из которой кто-то вырезал одно лицо, и теперь эта пустота так некрасиво врезалась во взгляд, что была важнее всех оставшихся лиц. — Ты выиграл, — прошептала она, прислоняясь затылком к холодной стене и медленно сползая по ней на пол. — Я всё-таки по тебе скучаю. Когда он был жив, из каждой их ссоры она устраивала практически стихийное бедствие, разбивая зеркала и круша всю посуду, которая попадется под руку. Когда он был мёртв, она боялась даже прикоснуться к кружке с недопитым кофе, потому что неосторожное прикосновение сотрёт следы его пальцев. Когда он был жив, он весь состоял из того, что её убивало, раздражало, ломало на части, из того, что ей следовало держать как можно дальше от себя ради собственной безопасности. Когда он был мёртв, он состоял из воспоминаний о тёплых объятиях, о нежных прикосновениях к её плечам, о словах любви шёпотом губы в губы, о путешествиях только вдвоём и об уютных, спокойных вечерах у камина. Он нужен был ей живым! Живым, чтобы наброситься и, задыхаясь от эмоций, пообещать никогда больше не тратить ни секунды на скандалы. Живым, чтобы запустить в него стаканом, промахнуться, схватить следующий — и так без остановки. Живым, чтобы он просто находился где-то в мире, даже не рядом, а где-то, чтобы он что-то делал, с кем-то общался, что-то ел, где-то жил, но чтобы он в этом мире всё-таки существовал. Если бы она тогда знала, что тот разговор — последний, разве стала бы высказывать что-то о его неудобном рабочем графике, раздражающих родителях, которые слишком опекают сына, и о том, что он неправильно складывает свои вещи, а ещё так и не научился варить кофе как она любит? Разве она не обняла бы его изо всех сил, не прижалась бы к нему, не уговорила бы его остаться дома и провести день рядом, если бы знала, что он последний? Разве она могла предположить, что смерть бывает настолько внезапной, нелогичной, непредсказуемой. Разве представляла, что вместе с этим умрёт и её душа тоже? Как можно было относиться друг к другу так, словно у них было много веков в запасе, тратить драгоценные минуты на то, чтобы бесконечно что-то выяснять, ссориться и оскорблять друг друга. Как можно было забыть, что его глаза она считала самыми красивыми в мире. Как можно было смотреть в них с такой злостью. Куда подевалась теплота?.. Теперь она вспоминала его тёплый взгляд. Он всегда старался смягчить его, даже когда разговор был слишком серьёзным, а в самом начале, когда они смеялись больше, чем ругались, в его взгляде был ещё и блеск с хитринкой. Теперь его глаза были закрыты, и никакой откровенный разговор не был в состоянии это исправить. — Почему так… — прошептала она, не глядя потянувшись за бутылкой, которая должна была стоять где-то рядом. Виски, который вчера заставил уснуть, сегодня тоже должен был справиться с этой задачей. Но пока она сделала только первый глоток. Даже если пить залпом, до бессознательного состояния должно было пройти время, и это было слишком больно. Хотелось настучать по голове писателю, который сочинял их роман, а потом вырвать ко всем чертям несколько последних листов и отобрать рукопись, чтобы сохранить пусть незавершённую, но и не трагичную историю их любви. За несколько недель она уже почти привыкла к боли. Тем более что с каждой новой бутылкой боль становилась все более размазанной, словно в густые краски кто-то добавил слишком много воды. Чем больше пила — тем больше краски смешивались в грязь, пока в итоге не превращались в размытое серо-черное пятно, после которого она засыпала, чаще всего на полу. Она привыкла к боли. Привыкла к алкоголю. Но не смогла привыкнуть к мраморному камню с его лицом, обрамленным в металлическую рамочку. Не смогла привыкнуть к чёрточке между двумя датами. Не смогла привыкнуть к чётному количеству гвоздик, к тому, что нельзя сесть на насыпь, чтобы с ним поговорить, потому что земля осыпется, а люди вокруг посчитают это осквернением. Не смогла смириться с тем, что, оставляя письмо ему на надгробии, на следующий день найдет конверт таким же запечатанным, как оставила. Когда он был жив, это была горечь вперемешку с воспоминаниями о любви. Когда он был мёртв, это была чистая, искренняя и безусловная любовь, что отдавала горечью в каждой клетке тела. — Я тебя обязательно потом найду, — прошептала она растерянно, рассматривая рамку с их фотографией, до которой дотянулась, не поднимаясь с пола. Она найдёт его, она в это верила, сейчас ей так было легче дышать. Найдет его там, где туманы, где цветет полынь, где колокольчиком звенит громкий детский смех, где на заднем дворе на рассвете блестят росой фиалки. Она его найдет, обязательно. Ей осталось-то всего ничего: выбрать способ и осуществить. Ни больше ни меньше. Она найдет его, и тогда они больше не будут ссориться. Он больше её не предаст, она больше ничего ему не выскажет, они больше не будут вести себя как идиоты, потому что каждый из них будет осознавать, что их любовь — наивысшая ценность. Она так мечтала никогда с ним больше не скандалить. Все мечты имеют цену, черт возьми! И сбываются! Нужно было заткнуться и никогда не произносить этого вслух. Но что уж теперь. Теперь рамка с фото аккуратно отправлена обратно на тумбу, а бутылка снова завладела безраздельным вниманием. Больно. Чертовски больно, хоть кричи, хоть волком вой, хоть на стену лезь. Больно так, что зубы сводит, а ничего не сделаешь. — Я тебя люблю, — с улыбкой, полууставшей, полупечальной, в никуда, в пустоту, во тьму ночного одиночества. Любить больше некого, тогда почему так больно от любви? Она всматривалась в темноту, и какая-то маленькая часть её подсознания надеялась, что во мраке проступит до боли родной силуэт, но ночь всегда неумолима. Он не придёт, его похоронили, и она видела это своими глазами, видела так близко, что это казалось невозможным. Она видела его лицо, спокойное, с закрытыми глазами, видела губы, каждый изгиб которых знала в мельчайших деталях, видела руки, сложенные вместе, и видела, как его накрывает крышка гроба. На первом забивающемся гвозде она на долю секунды едва не потеряла сознание, но её придержали за локоть, и она, не глядя, кто именно это сделал, кивнула, давая понять, что всё ещё стоит на ногах. Тогда стояла, а сейчас — не могла. Шок сделал своё дело, она оставалась в здравом уме ещё несколько часов, но к вечеру её больше никто не видел. И нигде, кроме кладбища, её не видели до сих пор. Горечь во рту от никому теперь не нужной любви оседает на губах печалью невысказанных слов нежности. Она убила себя собственным же безразличием к своей любви. Она убила их двоих. Он убил их двоих. Они оба не сделали ничего по-настоящему значимого, чтобы помириться один раз и навсегда. Теперь она была готова простить и выслушать, но смерть беспощадно стёрла всё. И любовь, и надежды, и счастье, и планы.