Бармен, неси бензин

Поморщившись от ощущения скачущих по его лицу солнечных зайчиков, Годжо зажмурился, закопавшись лицом в подушку. Судя по тому, как нещадно майское солнце пыталось сжечь его кожу, время подходило к полудню. Это значит, что… Когда воспоминания прошедшей ночи окатили его, словно из ведра с ледяной водой, Сатору резко распахнул глаза, прежде чем слабо забившаяся в душе надежда тут же обратилась глухим разочарованием. Конечно, Сугуру не спал с ним рядом, нежно уткнувшись в саторово плечо. Если бы не красноречиво смятое постельное белье, влажные пятна на котором превратились в уродливые разводы, намекающие на случившееся между мужчинами, Годжо мог бы решить, что он всё-таки окончательно свихнулся, а плавящийся под ним Гето был плодом его буйно разыгравшегося приступа шизофрении. Блондин протянул руку, проведя ладонью по той части кровати, где должен был спать Сугуру. Ожидаемый холод простыни, неприятно обжегший кожу Сатору, говорил о том, что, завернувшись в кокон из одеяла и объятий Годжо, Гето вовсе не провалился в сон на рассвете, когда токийский пейзаж за окном начал погружаться в первую розоватую дымку, а, дождавшись, пока Сатору уснёт, тихо улизнул, оставив блондина в одиночестве. Закусив губу от внезапно заколовшей где-то в подреберье обиды, мужчина потупил взгляд, уставившись в окно, жизнь за которым уже давным-давно кипела, пока чувствительные голубые глаза не заполнились слезами: не то от одномоментно рухнувших надежд уснуть и проснуться с Сугуру под своим боком, не то от яркого света. Откинувшись головой в подушки, Годжо почувствовал, как несколько горячих капель скользнули по его скулам, неприятно задевая уши. Надо же. За прошедшие годы, ему казалось, он пережил столько боли и разочарований, что ничто уже не было способно его задеть до такой степени. Вот только одной ночи с Сугуру было достаточно, чтобы всё, что скрывалось под рёбрами Годжо, вновь оказалось перемолото мясорубкой. Будто там вообще хоть что-то осталось. Залипнув в потолок, почти не моргая, Сатору прокручивал в голове каждую секунду прожитой ночи, пытаясь выжечь мерцающие воспоминания на своей сетчатке. Одновременно так ярко и, это было страшнее всего, уже скрыто дымкой, завесой, разделяющей настоящее и прошлое. Даже эта ночь, кажущаяся в моменте бесконечной, будто время навсегда остановилось для них двоих, закончилась, превратившись в уже прожитое, былое. Обрекающая Годжо на новое неясное ожидание. Неясное и неочевидное, мучающее его своей неопределённостью. Когда-то давно, ещё в прошлой своей жизни, где Сугуру гарантировано был в каждом новом его дне, Сатору мучился от невозможности жить вместе с Гето. Просто знать, что каждое утро, открывая глаза, он будет видеть спящего Сугуру на соседней подушке. Или — у себя на груди. Или — вовсе не спящего, а, например, бреющегося в ванной в одних трусах… Готовящего для них завтрак на кухне, приплясывающего текущей из портативной колонки музыке. Только крепкое осознание того, что Гето может быть рядом с ним по-настоящему, могло успокоить тревожную душу Годжо. Но и этому не суждено было сбыться. Теперь же — только существование от крупицы внимания Сугуру до очередного момента, когда он даст слабину, чтобы потом, взмахнув лощёной шевелюрой, исчезнуть, тихо прикрыв за собой дверь. Исчезнуть с такой холодностью, словно каждый его уход не оставлял после себя выжженное поле. Доносящийся с кухни грохот посуды заставил Сатору выйти из оцепенения и отвлечься от круговорота разрушительных мыслей. Готовящего для них завтрак на кухне… слабый огонёк надежды вспыхнул в груди Годжо, тут же лишая его рассудка. Резко поднявшись на кровати, он, едва не упав, запутавшись в одеяле, вскочил на ноги, бросаясь на кухню. Неужели был ещё шанс… шанс, что Сугуру остался? — Прикрылся бы, — присвистнул Сукуна, глядя на остолбеневшего Сатору, вылетевшего из-за угла квартиры в чём мать родила, — хотя, чего я там не видел. В конце концов, в душевую в зале Годжо ходит уж точно не в плавках. Блондин, хлопая белёсыми ресницами, замер, глядя на неясно откуда взявшихся гостей, среди которых, конечно же, не было Сугуру Гето. — БОЖЕ, ГОДЖО, — взвизгнула стоящая у его кофе-машины Мари, прикрыв ладонью глаза, — какого чёрта ты саботировал трусы? Не спеша прикрыться — а то не эта самая француженка на спор прыгала с ним в Сену нагишом, — Годжо опешил. — Я-то у себя дома, а вот что здесь делаете вы двое? — нахмурился Сатору, переводя взгляд с Рёмена на Мари. — Прикройся, ради Бога, — замахала рукой Лемар под гогот брата, — ты не брал трубку, а потом ещё вечность не открывал свою чёртову дверь, что мне нужно было делать? Tu m'as fait peur, idiot. На последней фразе Мари повысила голос, чтобы наверняка воздействовать на крайне недовольного Годжо, всё ещё стоящего нагишом посреди столовой. Тот, однако, не спешил благодарить друзей за их чрезмерную заботу. Слишком сильно было разочарование — при всей любви и преданности, здесь и сейчас оба отпрыска клана Сукуна были не теми, кого ожидал увидеть Годжо на своей кухне. Жестом указав раскинувшемуся на диване Рёмену на валяющийся рядом с ним халат, Сатору, поймав его подачу, наконец облачился. — Мари распсиховалась, попросила меня прийти к твоей двери, — лениво пояснил Сукуна, а когда мы вошли к тебе в спальню, то поняли, что ты просто храпишь без задних ног. — И что ночь у тебя, судя по всему, прошла весьма бурно, — буркнула Лемар, отпивая свежезаваренный кофе. Весь её вид, как и тон, говорили о том, что она действительно до смерти перепугалась. Годжо хотел было возмутиться тем, как запросто эта парочка нарушает его личные границы, но вовремя прикусил язык. В конце концов, у Мари действительно был повод паниковать. Кто знает, если бы её худые руки не вытягивали его из чёрт пойми каких богемных притонов Парижа, может быть, история его жизни закончилась намного быстрее и печальнее. И, всё же, он не мог не чувствовать досады от несовпадения реальности с тем, что он на самом деле хотел увидеть. — А если бы я был тут не один? — приподнял бровь Годжо. — Это было бы, как минимум, неуважительно по отношению к моему партнёру… — Твой партнёр съебался, не оставшись на завтрак, так что про уважение можешь не рассказывать, — беспечно подметил Рёмен, попадая ровнёхонько по болевой точке мужчины. Блондин закусил губу, не вернув Сукуне привычную шпильку. Мари, уловив тень, опустившуюся на лицо и так подавленного чем-то Годжо, совсем не похожего на довольного насыщенной ночью любовника, вопреки следам от царапин и засосов на его теле, открыла рот, мысленно обнаружив разгадку. — Нет, — покачала головой она, поймав опустошённый взгляд Сатору. — Да, — поняв её без лишних слов, кивнул он в ответ. — Нет, Сатору, — свела брови девушка, жалостливо глядя на него, будто на собственное неразумное дитя. Годжо промолчал, потупившись. — О чём вы двое, ёпт? — уловив, что ценная информация проходит без его ведома, встрял Сукуна. — Чего морды скривили-то? — Кое-кому нравится над собой издеваться и терзать себе душу, — с обидой в голосе произнесла Лемар, отвернувшись и пробормотав себе под нос, — l’amour est aveugle. — Мне не нравится, я просто… — запнулся Годжо. — Что — просто? — взорвалась на эту нелепую попытку оправдаться Мари, почувствовавшая себя до смерти уставшей от застрявшего в её печёнках Сугуру Гето. — Вести себя как половая тряпка — просто? Да, это у тебя и вправду отлично получается! — Да, — тут же осклабился Сатору, — тебе ли не знать. Это же не ты позволяла вытирать о себя ноги своему ненаглядному? Лицо Лемар вытянулось. Ненароком взглянув на навострившего уши брата, она вспомнила о договорённости с Годжо не посвящать бугая в подробности случившейся с Мари несчастной любви. Во избежание. Но, кажется, по Сатору в самом деле проехалось катком — обычно смешливые глаза, глядящие на неё с теплом и заботой, сейчас казались бесцветными, пустыми льдинками, не выражающими никаких эмоций. — Это… — она пыталась подобрать слова так, чтобы не углубляться в собственное прошлое. — On parle de toi, pas de moi! — Вот именно, — ответил ей Сатору на японском, — обо мне! Ты ни черта не знаешь о любви, обожглась однажды и спрятала голову в песок. Уж лучше я буду тряпкой, чем трусихой и… — Je ne suis pas lâche! — на глазах у Мари выступили слёзы, её пальцы крепко стиснули мраморный уголок кухонного острова Годжо. — В отличии от тебя у меня нашлась смелость уйти от ничтожества, разбившего мне сердце. — Сугуру не ничтожество, — прорычал блондин сквозь зубы, — а ты не ушла бы далеко, если бы тебе не пришлось сделать из-за этого придурка… — Se taire! — Лемар вскрикнула, хлопнув по столу ладонью. Сатору замер. Боль, исказившая её лицо — от сильного удара рукой или же от всё ещё причиняющих страдания воспоминаний, а, может, от того, что самый близкий для неё человек сейчас намеренно бил в её ахиллесову пяту, — была слишком говорящей. Годжо действительно зашёл слишком далеко, как угодивший в капкан зверь, кусающий руку того, кто бросился его освободить. Мари просто попалась ему под горячую руку. Слишком крепко было разочарование от ухода Гето, слишком полоснуло лезвием по сердцу то, как легко ему удавалось приходить и уходить — с изяществом бездомного кота, он будто бы и вовсе не мог испытывать чувство привязанности. Но Сатору был прикован к нему цепями и лентами. Грёбаными цепями и лентами, вытряхивающими из него всю душу. — Вы ебанулись? — подал голос молча наблюдавший за развернувшейся ссорой Сукуна, озадаченный совершенным непониманием контекста. — Годжо, дружище, прикусил бы ты свой говёный язык. А ты прекращай реветь и выкладывай, что этот говнюк имел ввиду. На последней фразе он обратился к сестре, всем своим видом давая понять, что назад он уже не сдаст и, несмотря на крайне слабые способности к дедукции, приложит усилия, чтобы докопаться до правды. Может, он не был самым примерным братом, но одна мысль о том, что кто-то мог причинить боль его сестре, заставляла его кровь кипеть. Одним ебланом больше, одним меньше. Планета не оскудеет. Тем паче, Рёмен терпеть не мог женские слёзы. Вернее сказать, ввиду того, что общение с женщинами тет-а-тет у него происходило с минимумом слов и, в основном, в горизонтальном формате, он не часто становился свидетелем женского плача… Чаще — искреннего испуга, когда ему случалось избавляться от своих обтягивающих боксеров. И, тем не менее, плач действовал ему на нервы. Однако Мари, пропустив его слова мимо ушей и бросив напоследок взгляд затравленного зверя на Сатору, выскочила из столовой, а спустя несколько секунд и вовсе хлопнула входной дверью. — Красава, — сыронизировал Сукуна, поднимаясь с дивана. — Дурёха утром весь свой маник сгрызла, за тебя всё волновалась, ныла. Рёмен сузил глаза, равняясь с Годжо и быстрым взглядом окидывая доступные его глазу отметки бурной ночи, пестрившие на теле мужчины. — А Гето молодец, на два фронта работает, — отплюнулся он. — Держит марку. Последовав за сестрой, качок оставил Сатору в оглушительной тишине его квартиры. — Блять… — блондин, схватившись за волосы, потрепал самого себя по голове, словно пытаясь выбить из неё дурь, заставившую его наговорить таких гадостей Мари, да ещё и поставив её в сложное положение перед Рёменом. Что уж там — ещё и предав её доверие. Заботу. Любовь. — Блять, блять… — спустившись спиной по стенке, Годжо уткнулся в свои же колени, тупо уставившись в одну точку. — Безнадёжный… безнадёжный, сука, идиот. Спустя какое-то время вернувшись в спальню и найдя на тумбочке около кровати свой мобильник, Сатору набрал уже наизусть заученный номер в слепой надежде. Очередной безнадёжный финт. Просто у него больше не осталось людей, которых он хотел бы сейчас видеть, и он, да пошло нахуй вообще всё, до обжигающего внутренности пиздеца хотел уткнуться в родное плечо. — Возьми… — глухо шептал он ровным гудкам, раздающимся из динамика, — пожалуйста. Пока смартфон беззвучно вибрировал в заднем кармане домашних брюк Сугуру, сам он, схватившись влажными ладонями о край тумбы с раковиной в ванной комнате, осматривал свой обнажённый торс в зеркале — вернувшись от Годжо ему хватило сил лишь на то, чтобы не раздеваясь рухнуть в гостиной, провалившись в долгий, глубокий сон. Проснувшись, когда время уже подошло к полудню, он надеялся, что всё, о чём он теперь помнил, было просто фантазией его замутненного алкоголем разума. И задницу тянет исключительно в качестве фантомных болей. Теперь же, решившись взглянуть на свое опухшее заспанное лицо, перед Гето открылся также истинный масштаб того, что случилось с ним этой ночью — всё его тело было покрыто, словно грёбаной ветрянкой, засосами и укусами, оставленными на нём Сатору. И, право слово, глядя на них сейчас, Сугуру снова явственно ощутил то, как нежно, но требовательно губы Годжо скользили по его телу. По-хозяйски, как и положено человеку, знавшему наизусть каждую его родинку и шрамик, но так обходительно — почти с опаской, боясь, что брюнет вот прямо сейчас подскочит и скроется за дверью, на середине прекращая то, ради чего и оказался в объятиях Сатору. Он ведь оказался в них совершенно намеренно, лишь немного набравшись смелости в бутылке с горячительным. Он же знал, на что шёл, когда передавал свой телефон Нанами, когда, осознавая все риски, просил того набрать номер Сатору. Когда несколькими днями до корпоратива бесстыдно дрочил в душе, вспоминая ладонь Годжо, обхватившую его поясницу в темноте лестницы, ведущей к крыше «High Five». Когда не мог заснуть ночами, глядя в потолок погружённой в темноту спальни, снова и снова перекатывая на языке фразу Сатору о любви. «Когда любят? Нет, когда любят — люди не расстаются». — Да что ты, блять, знаешь о расставаниях, — до крови закусил губу Гето, опуская голову ниже — не видеть эти блядские отметины, выдающие его с потрохами, тут же ощущая давно забытое чувство до боли пекущих глаз. Не брать — телефон на беззвучном, но Сугуру почти слышит голос Сатору, молящий его поднять трубку. — Идиот, — сорвалось с пропитанного вкусом металла языка брюнета. — Я безнадёжный, безнадёжный идиот.