Бармен, неси бензин

Лемар насупилась, сведя брови, взгляд её — колкий, холодный — был направлен куда-то за покрытое снаружи мелкой россыпью капель окно их любимого с Годжо ресторана. Тот ждал её, придя заранее и заказав к столу любимые блюда француженки, позаботился о том, чтобы официант поставил в большую прозрачную вазу роскошный букет цветов, купленных в довесок к извинениям, которые мужчина собирался принести. Букет, выдающий своей красотой и объёмом немалую стоимость, не был пошлым — из тех безвкусных образцов, что покупали своим жёнам мужчины, не шибко вкладывающие душу в этот жест. Мари чертовски не любила подобных знаков внимания, доведённых до скучающего автоматизма. Блондин же, ожидаемо, отнёсся к покупке с большей долей внимания, очевидно, замучив юную флористку из цветочного неподалёку. Впрочем, подумалось француженке, сделанная за раз касса и возможность вести беседу со столь очаровательным мужчиной, стоили подобных мучений. Мари и сама не могла заставить себя злиться на Сатору долго. Это был, конечно, не первый конфликт в их жизни — проведя целое десятилетие бок о бок, разделив друг с другом сложные периоды своих жизней, проблемы, психологические травмы и потери, они не раз и не два проецировали свою боль и негатив друг на друга. Хорошей новостью было то, что оба остывали быстро, различая разницу между унижением и искренней просьбой о прощении. Они садились за один стол, терпеливо выслушивали друг друга и приходили к общему. А общим и главным было одно — их ценность в глазах друг друга и привязанность, ставшая единственной отдушиной, были гораздо выше глупых ссор и прочих недопониманий. Сейчас же ситуация была острее всех тех, что остались за их спинами, так как задетая Сатору тема была не просто ахиллесовой пятой Мари, но и тем, что та так тщательно скрывала от своей семьи долгие годы. Теперь же — выбора не было — ей пришлось обнажить свою душу перед Рёменом, настоявшим на озвучивании неприглядной правды. Не то чтобы она стеснялась или боялась собственного брата, но случившееся с ней определённо не было тем, чем она хотела бы делиться за чашечкой кофе или даже бокалом чего-то более жгучего. Просто… ей и вовсе не хотелось возвращаться в прошлое даже мысленно. Слишком болезненным был рубец. Слишком тяжело было признаваться в собственной наивности и глупости. Любовь, которой она отдалась без остатка, оставила на ней шрамы, всё ещё ноющие каждый раз, когда её сердце начинало ускорять свой ход при мыслях о ком-то. Это было непозволительной роскошью — и одновременно ужасной дуростью — вновь раскрывать свою душу перед кем-то, без каких-либо гарантий, что её снова, едва собранную по кусочкам, не разобьют вдребезги. Слишком высоким был риск. С тех пор и отныне Лемар видела безопасность только в отце, брате и Сатору, который давно уже был для неё таким же членом семьи, как и Рёмен, если не ближе — сказывались времена, когда во всём огромном мире только они с Годжо были друг у друга в такой уже далёкой и будто бы успевшей стать чужой Франции. Той Франции, где они с этим харизматичным блондином с глазами цвета полюбившихся ей коктейлей с сиропом блю кюрасао качали босыми ногами, свешенными с балкона её уютной европейской квартирки под крышей одного из тысячи старых жилых зданий Парижа. С разбросанной по комнате косметикой, неубранной кроватью и оставленными где-то по пути на балкон пробкой и защитной фольгой — вместо минеральной воды они с Сатору предпочитали дорогое шампанское. Где-то в глубине комнаты работал допотопный музыкальный центр — подарок французского дедушки, но смех Сатору заглушал Carla Morrison — Devuélvete — любимую песню Лемар. fue que, de pronto, encontré un secreto en todo tu ser que me enredó en tus ojos de luna Сатору не знал испанского языка, но песню знал наизусть — когда через несколько лет Мари будет лежать у него на коленях, потирая красные, опухшие от слёз глаза, влаги в которых уже не осталось вовсе, он будет тихо петь для неё, поглаживая шёлковые чёрные волосы, вдруг так по-идиотски напомнившие ему волосы, которых он не касался целую вечность. Но тогда — ночной Париж, шампанское, разговоры по душам о чём-то важном и не очень, смешном и печальном, свежем, давно забытом… В тех разговорах, Лемар помнит, так или иначе всегда был Сугуру — даже не говоря о нём вслух, Годжо всегда носил его с собой в своём сердце. В словах, что произносил, не переводя на французский, в жестах, что перенял, во вкусах и колкостях, в молчании при взгляде на звёзды, он думал, — Мари знала наверняка, — что где-то в Токио Гето уже, наверное, просыпается, неспешно заваривая себе американо. fueron tan pocos días conocí tu manera de amar Его дурацкая манера продолжать любить того, кто его уже давно «не» раздражала француженку до чёртиков, но Сатору упрямо отказывался душить свои чувства, давно уже ставшие частью его самого. Это упрямство вкупе с верностью своему единственному выбору, сделанному так давно, что пора уже было навсегда закрыть эту главу, двигаясь дальше, только долгие годы спустя открылись для Мари с новой стороны. Столкнувшись с предательством, болью и ненавистью, что когда-то была самой сильной и нежной любовью, Лемар и представить не могла, сколько силы и неисправимой веры в светлое и вечное было у Годжо, продолжавшего любить сквозь расстояние, расставание и забвение. Она бы никогда не сказала ему этого вслух — но, заперев собственное под семью замками, девушка восхищалась его огромным сердцем, разбившемся вдребезги, но никогда не перестававшим любить. Обхватывая едва шершавые от проклюнувшейся щетины щёки или трепля светлые кудряшки на бедовой голове, она думала лишь о том, что любой ценой защитила бы этого великовозрастного ребёнка, своей открытостью и нравом напоминающего скорее золотистого ретривера, нежели молодого человека. В глубине души она знала, что его сердце ещё окажется перемолотым в пыль, но всё ещё надеялась, что ему хватит здравого смысла больше никогда не хотеть видеть Гето перед собой. Наивная. Теперь он сидел перед ней, виновато склонив голову набок — ну, точно огромный щенок — почти незаметно примирительно улыбаясь, будто бы в ожидании похвалы за свои старания. Бесконечно пляшущий на любимых граблях. Не хватало только ровного строя дырок во лбу. И у Мари, конечно, уже не было никаких сил злиться за устроенную им перед Рёменом сцену. Она показательно фыркнула, аккуратно обхватив губами трубочку в высоком стакане холодного чая, и долго пила, прежде чем начала говорить. — Ты, конечно, фееричный идиот и всё такое, — девушка сделала паузу, заметив, как в небесных глазах напротив загорелись искорки, — но не тупица и всё про себя знаешь и без моих объяснений. — Знаю, — послушно склонил голову блондин, — я гад, придурок, чудовищный друг и нет мне прощения, но… Лемар поморщилась. — Избавь меня от этих высокопарных речей, — остановила Годжо она, — проедем уже. У меня было время позлиться и поненавидеть тебя. — Всегда знал, — хитро улыбнулся Сатору, — твоё великодушие безгранично. — Так же безгранично, как и твоё желание снова и снова плясать на любимых граблях, — приподняла бровь брюнетка, наблюдая за тем, как ухмылка сползает с лица наглеца. — Об этом… — Годжо закусил губу, переходя на французский. — Мы должны встретиться сегодня вечером. У меня дома. — У вас теперь отношения такого рода? — ирония в голосе Мари была плохо замаскирована удивлением. — После всего, что было? Просто секс ради секса? — Нет, нет, — спешно ответил блондин. — Мы с Сугуру продолжаем работать в заданном направлении с «Кайдзен». Тот раз… это было случайностью. Не думаю, что он захочет повторить свою пьяную ошибку. — Случайность, Сатору, — протянула Лемар, — это когда ты забываешь в такси зонт, взятый с собой в дождливый день, а не секс с человеком, которого любишь чёртову половину собственной жизни, причём, страдая большую часть из этого времени. Мужчина вяло принялся за завтрак — что-то с авокадо и яйцом, европейская привычка, — не отвечая девушке сразу. Да и чем, в общем-то, было крыть? Француженка была права во всех своих умозаключениях, касаемо сложившейся ситуации. Если говорить о разуме и рациональности. Но если говорить о Сугуру… Сугуру, льнущем к телу блондина под мягкостью влажного от их пота одеяла, Сугуру, на чьей бледной коже бликует отблесками ночных фонарей неспящий Токио за окном… ни разум, ни рациональность ничего не могли здесь поделать. Складывали оружие, уповая только на Бога. — Не знаю, что и сказать, — пожал плечами он, расправившись с блюдом, — ты во всём права. — Говори мне это почаще, и я перестану на тебя злиться, — наигранно устало вздохнула Мари. — А теперь выкладывай всё.

***

Закончив к вечеру с делами в «Кайдзен» и несколькими рабочими встречами, уже к половине восьмого Годжо вошёл в свои апартаменты, взволнованно глядя на циферблат, встроенный в систему умного домофона. Времени было достаточно для того, чтобы принять душ, перекусить, структурировать взятые из архива «Кайдзен» бумаги и встретить Гето, чей визит ожидался к девяти. Не медля, Сатору принялся за задачи в установленном порядке, беглым взглядом осмотрев гостиную перед тем, как скрыться в ванной комнате — чистота была неидеальной, но, если останется время, десяти минут вполне хватит, чтобы привести сдвоенную со столовой гостиную в божеский вид. Но времени на уборку всё-таки не осталось — едва мужчина успел поставить к разложенным на кофейном столике папкам с документацией графин со свежей водой и два стакана, в дверь позвонили. Вдохнув поглубже, Годжо задержался на несколько секунд у зеркала в холле — попытался пригладить влажные и взъерошенные после душа волосы, поправил воротничок на белом домашнем поло, провёл пальцами по гладко выбритому лицу. «Неужто готовишься к свиданию», — раздался в голове саркастичный голос Мари. Усмехнувшись самому себе — то было, наверное, нервное, — Сатору щёлкнул входным замком, открывая дверь. Сугуру, одетый в простой домашний набор из чёрных хлопковых брюк на резинке и такого же цвета лонгслив, оказался перед ним лицом к лицу. Последний раз Сатору видел это лицо под собой в ту ночь — пьяное и утопающее в удовольствии, до которого, наконец, дорвался, отпустив себя. — Я зайду? — вежливо поинтересовался он, не отводя взгляда раскосых чёрных глаз с внимательно вглядывающихся в него небесно-голубых. Из глубины квартиры доносилась музыка — наверное, играло что-то французское, но Гето, плохо разбирающийся в европейских языках, не был уверен наверняка. Сатору, готовя для себя нехитрый ужин, включил свой плейлист на колонке, чтобы снять напряжение от ожидания прихода Сугуру. Это было, конечно, бесполезно. Едва он увидел его — и блядское тело словно забыло всё, о чем они договорились с разумом ещё вчера. Ни о чём не спрашивать, ни на что не намекать, не пересекать черту. Сугуру пришёл сам — то ли из чувства долга за принятую в дар машину, то ли из-за особенной черты характера, в которую входило стремление доводить взятые некогда дела до логической развязки. Это было не важно. Сугуру пришёл, и он был здесь сейчас — Сатору не совершит ни единой ошибки, делая шаг к минному полю. — А, — хрипловато откликнулся Годжо, делая шаг назад, вглубь просторного холла, — да. — Ты, наверное, удивился, — совсем мимолётно усмехнулся Гето, оставляя у двери резиновые тапочки, типа тех, что люди всего мира предпочитают носить как пляжную обувь. — Чему? — спросил Сатору, думая, что, в общем-то, между ними уже случилось достаточно вещей, которые могли бы его удивить. Достаточно, чтобы он уже не удивлялся ничему. — Что я сам к тебе пришёл, — пояснил брюнет, делая крошечный, почти незаметный шаг навстречу к Годжо. — Ты ведь думал, что я, как обычно, сбегу, сунув голову в песок. — Да, — не стал юлить Сатору, чувствуя, как напряжение между ними, сгущаясь, нарастает, превращая воздух в патоку. — Так и подумал. «Нет, Сатору, — мысленно дёрнул он самого себя, не переставая смотреть на Сугуру, оказавшегося вдруг ещё ближе, — никаких лишних движений». Ему же не кажется? Гето ступал так мягко и осторожно, словно крадущийся кот, что Годжо даже не заметил, как сам попятился к стене, избегая прикосновений к чужому телу. Но Сугуру словно не замечал его отчаянных попыток избежать эскалации. Замерев перед Сатору и слегка поведя подбородком вверх, он, словно изучавший лицо мужчины перед собой, казался чересчур спокойным для человека, оказавшемся в ситуации, которую, Годжо думалось, он изо всех сил хотел бы миновать. Право слово, этот человек однажды сведёт его с ума, и жизнь Сатору Годжо непременно закончится в унылых казённых стенах, обшитых мягкими матрасами. Наверняка. А пока… Ткань его поло касалась тёмного хлопка кофты Сугуру, а пальцы Гето уже поднимались вверх — туда, где слегка закрученные светлые пряди казались тяжёлыми от собравшихся на кончиках влаги. Коснувшись их, брюнет почувствовал, как подушечки его пальцев становятся мокрыми. И внезапно в коридоре закончился вообще весь воздух. Вообще весь — остался только ненавязчивый аромат шампуня Сатору, повисший между ними. Такой свежий и нежный одновременно. Сугуру ещё долго представлял этот запах, будто бы въевшийся в его ноздри после той ночи, что они провели вместе. Тогда, на пьяную голову, ему казалось, что это — шлейф от почти что выдохшегося парфюма Годжо, но всё оказалось проще. Это был аромат его шампуня. — Я ни капли не пьян, — снова усмехнулся Гето, на этот раз над собственным оправданием, — просто жутко устал бегать. Так устал, Сатору. Последнюю фразу он прошептал, опустившись лбом на плечо блондина. Не касаясь его ничем, кроме лба и — немного — ровно вздымающейся грудью. — Устал, — повторил он, не зная, слышит ли его замерший где-то в столкнувшихся и разбившихся вселенных Сатору, переставший дышать и, возможно, существовать вовсе. — Хотя бы сегодня. Сдаюсь. Ты позволишь мне? Годжо запрокинул голову назад, ощущая, как предательски печёт вмиг увлажнившиеся солью глаза. Не решаясь коснуться Гето, не решаясь обнять его, прижав к себе, едва справляясь с собственным дыханием и сердцебиением, уже давно сбившимся с мало-мальски адекватного ритма. Сатору уже видел эту сцену. Он знает, чем кончится это кино. eres tan vital para mí ¿qué no entiendes que siento morir devuélvete pronto a mi piel me secaste, enloquezco de sed Сатору помнил, как песню, что сейчас лилась тихой мелодией из гостиной, он пел разбитому сердцу Мари, словно убаюкивая и своё собственное. Словно обещая им обоим, что они непременно справятся, смогут отболеть и пойти дальше. Смогут залечить свои раны. Смогут не любить. Никогда больше не любить. — Я люблю тебя, — Сатору сам не узнаёт свой голос. Сатору больше не узнаёт ничего и никого — только руки Сугуру, обхватывающие его лицо, мягко и бережно, словно только этого и ждали все эти десять лет. Словно не тогда, по пьяни и в спешке, а сейчас — по-настоящему. — К сожалению, — шепчет Сугуру ему прямо в губы. — Не жалел ни дня, — Годжо гладит его спину, притягивая к себе, — ни секунды. Сугуру хочется сказать так много, но их губы встречаются в поцелуе — мягком и горьком, как текущая из глубины квартиры Сатору песня. Гето не понимает ни слова — но, ему кажется, это могло быть песней о них. Их историей. Которая, конечно, не закончится счастливым финалом. Конечно, не закончится. Но здесь и сейчас… Сугуру углубляет поцелуй, кажущийся теперь на самом деле их первым — самым первым, аккуратным и невесомым, но до невозможного совершенным. Одним из тех, что они делили целую вечность назад — молодые, угловатые и неловкие в своей захватывающей с головой страсти. В своей удушающей нежности, от которой сводило зубы так, словно они до отвала наелись чем-то до ужаса приторным. В своей несчастной вере, что любовь — это про «жили они долго и счастливо» без всяких преодолений и проволочек. Что они нашли друг друга в этом огромном мире — Сатору и Сугуру — и никакой злой рок никогда не сможет нарушить эту идиллию. Оборачиваясь назад, Гето знает, что несмотря ни на что, он бы пошёл на всё это снова и снова, потому что Годжо, чёрт побери, Годжо, сейчас обхватывающий его с такой силой, словно пытающийся остановить мгновение, был счастьем, без которого само существование Сугуру потеряло бы всякий смысл. Даже зная наперёд о боли и разрухе, что ждала их впереди, он малодушно закрыл бы глаза на правду. Как и сейчас. Постельное бельё пахнет Сатору, и весь воздух вокруг пропитан Сатору и сам он — Сугуру касается его голого торса, влажного от пота, проступившего от волнения и сгустившегося вокруг них возбуждения — горячий, бархатный и тяжёлый, затмевающей собой всё. В его спальне темно, но свет в коридоре горит, отбрасывая полоску света в комнату, никто и не подумал нажать на выключатель, двигаясь в сторону постели. — Нет сил, как хочу тебя, — голос блондина хрипит, от чего у Гето сводит живот, пальцы Сатору скользят по коже вокруг его пупка, опускаются ниже, к тазобедренным костям, задевая зону, от прикосновения к которой по обнажённому телу Сугуру разбегается полчище мурашек. Его член пульсирует, требуя внимания к себе, и Сатору наклоняется, мягко обхватывая губами влажную головку. Гето рвано выдыхает, слегка вскидывая бёдрами, и Годжо нежно оглаживает его живот, словно успокаивая. — Сатору, — шепчет брюнет, запуская пальцы в светлые локоны, всё ещё влажные после недавнего душа, — я хочу… — Тшш, — Годжо покрывает нежными поцелуями его член, спускаясь к лобку и коже на внутренней части бедра, — я всё сделаю. Гето трясёт от ощущения прикосновений там, где его так давно никто не касался. Никто не касался так, как Сатору.