time for two (and Jisung)

      Когда Джисон прогибается в пояснице — это почти экзекуция, апофеоз греха и предсмертная молитва. Потому что губы Минхо как магнитом тянет к этим двум проступающим ямочкам, к этой геометрически восхитительной ложбинке меж ягодиц, к мягкой плоти, которая ложится в ладонь так тепло и правильно, что Минхо руки обжигает дрожью.       Его кожа — мед и бронза, бархатный настил.       Минхо так хочет настелиться.       Невероятность.       Джисон тихо дышит в подушку и жалобно скулит, когда ему проводят пальцами по мошонке. Он сжимается в позвоночнике, ерзает, чтобы прикосновение расплавило его там, где кожа ноет о любви, но Минхо уводит пальцы в сторону, гладит бедро.       Дразнит.       У них впервые за долгое время есть целый свободный вечер, ночь и часть утра до одиннадцати часов, когда они могут посвятить время себе и своим человеческим бытовым потребностям. Их график — сука, а менеджеры компании — садисты, но работу в их сфере не то чтобы выбирают, поэтому жаловаться не имеет смысла.       Только трата времени.       А ведь время можно потратить на себя.       И на Джисона.       В нем хлюпает смазка под пальцами, в нем — в горле — хлюпает невысказанная просьба (или приказ, Минхо точно не понял), но он работает рукой активнее, сжимая ягодицу так сильно, что у самого фаланги сводит.       У Джисона сводит ноги. А у Минхо — живот.       Джисон мнет коленями смятую простынь, выгибаясь текущей кошкой, но его голос — тихий, влажный, с проскальзывающей кутающей бархатцой — заставляет кости Минхо изламывать от желания.       Желание грызет ему мышцы, желание вьет веревки из сухожилий, натягивая их как канаты на мачтах; желание лижет ему пах и — прости господи — собственную промежность, потому что Джисон такой, какого Минхо хочет во всех мыслимых и немыслимых смыслах.       У Джисона трапеции под кожей перекатываются, когда он сводит вместе лопатки и дергается от простреливающего чувства в простате, и Минхо сам хочет перекатиться под него. Хочет, но держится.       Но держать всего себя не получается, и пульс стучит даже не в висках — колошматит мягким набатом в лобных долях — и он ничего вокруг не видит и не слышит, кроме ощущения теплой подрагивающей кожи под мокростью языка. Слюна тянется, лениво ползет за движением, маршрутной нитью соединяет копчик с шеей. Позвонки под языком дрожат, спина гнется то вверх, то вниз, и Минхо как иссыхающий от жажды ныряет губами в теплую мокрую ямку за ухом.       Джисон почти поет.       Минхо двигает рукой, и теплота вокруг пальцев — это цитадель Рая. Такая мягкая, такая ждущая, под каждым касанием отзывается трепетом — и Минхо не может перестать думать об этом. Какой Джисон ждущий.       Его — Минхо — ждущий.       Но Минхо не готов. Он не может вот так — с места в карьер. Потому что устал торопиться, играть в догонялки с графиком и публичной жизнью. Он хочет в кои-то веки провести время хорошо. Сделать Джисону хорошо.       Чтобы им обоим — без камер, без мыслей в голове, без напоминалок на вибрирующих часах — было хорошо.       Джисон ведет тазом — подстраивается под ритм, неуемный, — елозит руками по кровати в поисках того, за что бы зацепиться, пока Минхо цепляется пальцами ему за зад и зубами за ушной хрящик. Джисон на секунду дергается и обмякает — Минхо никогда не сделает ему больнее, чем тот сам захочет, и испуг этот чисто рефлекторный, тут же успокаивающийся родной сладостью поцелуя в мочку.       А пальцы долбят зад.       Джисон хрипом орет и вгрызается в подушку, потому что таран в его анусе сродни той самой машине, которой разбивают асфальт, и самым краем поблекшего сознания Джисон удивляется, откуда такая сноровка — с крохотной-то минховской лапкой, меньше его собственных ладоней. Это Джисону надо так работать — силы его бицепсов и узловатости пальцев хватит на то, чтобы изничтожить Минхо до состояния влажной мечты, — но почему-то его влажная мечта таранит его зад с такой силой, что Джисон жмурится и кромсает подушку.       Бицепсы болят от того, как пытаются спасти свое тело.       Бицепсы болят, мышцы внутри горят — и молят о тишине и продолжении одновременно. Потому что этого так много и мало, мало и много, и Минхо, господи, Минхо, его милый Минхо.       Куда же ты делся, милый нежный Минхо?       Он нежный — нежен в своей безжалостности. Он прижимает собой Джисона к постели и не дает укрыться от его любви и заботы — а та врывается ему внутрь огнем и похотью. Джисон чувствует мокрую от слюней наволочку, прилипающую к языку, чувствует влагу на глазах и сопли, потому что он правда почти ревет, лягушкой брыкается и пытается уползти, но Минхо держит его, трясется в мышцах от напряжения, но не останавливается.       Джисон больше не может.       Он так сильно не может, что запрокидывает голову и жалобно воет. Судороги сковывают ноги, бедра и живот, и он жмурится в молитве, и тогда Минхо останавливается. Анус истерично ощупывает пустоту — с облегчением и тоской потери, — а Джисону целуют щеку так ласково, что он теряет последнюю здравую мысль.       Остается только Минхо.       Минхо забирает с собой влажное теплое чувство — отползает в сторону — и у Джисона есть пара десятков секунд, чтобы заземлиться и вспомнить хотя бы свое имя. Вспомнить, что он ел на завтрак, какое интервью у них сегодня было, какую лирику он написал в заметках и как Минхо пришел к нему вечером смотреть аниме.       Джисон перебирает в уме секунды прошедшего дня и крупно вздрагивает, оборачиваясь через плечо.       Минхо готов.       Джисон смотрит на него — голого, мокрого — и вид у него такой, будто это его только что разорвал пожар изнутри. Джисон вспоминает все те разы, когда они менялись местами, и Минхо лежал на животе в ощущении собственного пота на простынках, и понимает, что ему откровенно мстят.       Самая сладкая, самая нежная, самая заботливая месть на свете.       Такая месть ему разрывает сердце своей остротой и любовью.       У него ноги дрожат и не слушаются, но он все равно пытается свести колени, чтобы прогнуть поясницу и показать Минхо его любимые ямочки — хочется хотя бы так ублажить, хотя бы немножечко в ответ, — но Минхо давит на спину и заставляет лечь. Подгибает слабую ногу под коленкой и отводит в сторону, открывая себе пространство.       Джисон сжимается — сердцем, телом и анусом.       Все дальше — не с ним. Не с Джисоном.       Он помнит, как через плечо, приподнявшись на локте, с мукой ожидания и паникой следил за Минхо. Как тот, пошире расставив бедра, наполнял его, с явным удовольствием проникая в размученный зад. А зад и правда размученный — Минхо не просто подготовил его; он раздолбал его пальцами так, что Джисон чувствовал нежной кожей каждую рябь воздуха рядом с собой.       Чужая плоть ощущалась особенно остро.       Джисон мычит, поджимая губы, и неосознанно хочет отодвинуться. Ползет локтем куда-то в сторону, но Минхо дергает его за бедра — и Джисона нет.       Он умер.       Но его снова таранят, насадив одним рывком, и держат за бедро так крепко, что хочется пищать. Не получается. Его пихают, и он, бедный, елозит туда обратно, что-то воет, что-то хрипит, что-то хнычет — и не может отползти.       Не хочет отползать.       Джисон падает лицом прямо в ту самую мокрость собственных слюней, и его таскают туда-сюда как швабру — туда, обратно, туда, обратно. Его нос неудобно сплющивается, пальцы скрежещут по простынке, губа больно вздергивается от каждого проезжающегося движения, но во всем этом есть неоспоримый плюс.       Никто не слышит, как Джисон орет.       А он орет.       Он орет что-то нечеловеческое, плачущее и протянутое, пытается свести ноги и снова спрятаться, и это совсем не потому, что Минхо делает что-то не так — Минхо делает все так, даже лучше, чем просто так.       Просто Джисон не выдерживает.       Он почти задыхается, когда Минхо помогает ему дышать — обнимает шею ладонью и отрывает от подушки, второй рукой прикрывая мокрый хнычущий рот. Джисон искренне благодарен и хочет бесконечно талдонить спасибо: за заботу, за любовь, за теплый сладкий член в заднице.       За то, что заставляет терпеть удовольствие.       Джисон скорострел, и он это знает. Они с Минхо в принципе не секс-марафонцы, им вполне хватает двадцатиминутного забега для полного удовлетворения; зато какого.       Джисон знает, что терпеть осталось недолго. Но терпеть — это долго. Долго, трудно и невыносимо до дрожи в желудке.       До приятного невыносимо.       Совсем пришпиливает тогда, когда Минхо прижимает его весом, долбится внутрь, все еще закрывая рот рукой, куда Джисон напускал слюней, слез и соплей, и берет ровный, до смерти ровный устойчивый темп. Целует ему шею и шумно дышит на ухо. Хрипло шепчет о чем-то ласково-пошлом и родном.       Джисон не помнит, как он кончает.       Помнит только то, что в судорогах заехал Минхо головой по носу, и даже сквозь собственный рев услышал, как у того хрустнуло.       Минхо оказался в порядке. Джисон перевернулся — дрожащий, в судорогах, потерянный в пространстве и времени, с затуманенной, но видной целью проверить, все ли хорошо — и Минхо дал ему потрогать свой нос, освобождая тело Джисона от действительно сверхнормальной нагрузки.       Джисон дал Минхо использовать свои бедра.       Их работа — сука, а компания — безжалостная мразь, но Джисон не хочет думать ни о графике, ни о пропущенном от менеджера, потому что лежать, возвращать на место дыхание и обнимать лучшего человека в мире — его законное, человеческое, неотъемлемое право.       И он будет за него бороться.