Город поэта

      Гоша медленно плёлся знакомой дорогой. Город окутал туман, с неба срывался мелкий дождь. По дороге навстречу ему шли люди: те, кто несмотря на погоду, всё равно не изменяет привычке проводить оздоровительные прогулки, и студенты со школьниками, которые спешили с учёбы домой. Бештау всегда радовала такая картина: люди живут своей жизнью, и это прекрасно. Вот только сегодня оживлённая толпа не занимала его внимание. Он шёл в своё самое нелюбимое место, место, которое порождало в всегда радостном Пятигорске грусть и тоску.       Дойдя до монумента, Гоша осторожно положил цветы. Фиалки.       — Ну, здравствуйте, Михаил Юрьевич.       В ответ его лицо обдало холодным ветром.       — Сто восемьдесят два года… Вроде бы немало, но такое ощущение, что мы простились с вами вчера, — заговорил Гоша, чувствуя, как горло сдавливают слёзы.

***

      У поэтов, попавших в немилость императора, было два пути: либо на Кавказ, либо в Сибирь. Хотя Гоше это даже нравилось. Нет, поэтов, безусловно, было жаль, однако они вносили в жизнь Пятигорска определённые краски, да ещё и свои стихотворения ему посвящали, что не могло не льстить. И вообще, почему его ещё не объявили культурной столицей Кавказа?       Бештау бескрайне ценил и уважал всех творческих людей, которые волей случая попали к нему. Однако Имя Михаила Юрьевича Лермонтова отдавалось в душе Пятигорска теплее всех. Когда поэта сослали на Кавказ, сам Гоша тоже переживал не самый лучший период в своей жизни: его сердце было разбито, ибо его любимая Ставрополь всячески игнорировала все знаки внимания. Гоша тогда был слишком молод, а потому принимал всё близко к сердцу и воспринимал это через призму юношеского максимализма. Ему хотелось закрыться у себя дома и не выходить оттуда лет десять. И закрылся бы, если б не служба.       В этот момент один его товарищ настоятельно посоветовал ему развеяться. И повод был: на Кавказ приехал новый поэт и говорят, стихи его недурные.       — В Ставрополь, говорят, ехал, да вот болезнь приключилась, у нас остановился, — весело сообщил сослуживец, и Гоше вновь стало плохо: имя Вики слишком болезненно отзывалось в груди.       Пятигорск не хотел никуда идти, он хотел пережить свою личную трагедию дома. Но его друг был слишком настойчив. Нехотя, но Георгий отправился по нужному адресу.

***

      Новый поэт оказался невероятно талантливым молодым человеком. Впрочем, лишь одним словом «талантливый» навряд ли можно было описать всю силу дарования Лермонтова.       Стихотворения Михаила Юрьевича смогли залечить его сердечные раны. Гоша старался не пропускать ни одной встречи, где был Лермонтов, и, затаив дыхание, вслушивался в каждую строчку. Бештау не был поэтом и в лирике разбирался не так хорошо, как хотел бы, но он готов был поклясться, что за стихи Лермонтова можно было продать душу.       — А я вижу, тебе понравился наш новый поэт, — весело подметил сослуживец, усаживаясь рядом с Гошей. — Частенько тебя тут вижу.       — Его творения определённо стоят того, чтобы прийти послушать, — в восхищении ответил Пятигорск. — Кстати, а за что его сюда-то сослали? На Кавказ так просто не отправляют, — в последних словах Бештау вдруг проскользнула горькая усмешка.       — Слыхал, Пушкина убили?       — Да, новость об этом, кажется, по всей России разнеслась. Мне очень жаль Александра Сергеевича. Помнится, он тоже бывал здесь, лечился целебными источниками.       — Вот, — солдат подкрутил свой длинный ус, — Пушкин значит-де умер, а Михаил Юрьевич возьми да напиши стихотворение об этом. Император разгневался сильно, да и сослал бедолагу сюда. Вот теперь коротает дни здесь, на кавказском солнце.       Пятигорск ответил молчаливой улыбкой. Он даже понять не мог: ему сейчас порадоваться или расстроиться? С одной стороны, Гоша был рад, что судьба занесла столь талантливого человека в его края, но с другой, сердце от чего-то больно защемило. Всё же стало жаль его.       — Кстати, я ещё слышал, — продолжал военный, — что Михаил Юрьевич в Ставрополь направлялся, да вот, на те, простудился — все дороги вели в Пятигорск.       — Ставрополь?..       — Да, Ставрополь! Тоже неплохой город.       Пятигорск тихо вздохнул. Он уже знал про это лишнее упоминание заставило печаль вновь проснуться. Да, Ставрополь действительно неплохой город. И люди там красивые, милые и, возможно, добрые. Как и сама Вика. Для этого солдата название города ни о чём не говорило. Однако Пятигорск вдруг задумался.       — Слушай, а может, тебе уже стоит познакомиться с этим дарованием, — мужчина вдруг похлопал Бештау по плечу, заговорщически подмигнув. — Я думаю, у вас нашлись бы темы для бесед.       — Я? Познакомиться? — Пятигорск очнулся от раздумий и с выражением искреннего удивления просмотрел на сослуживца. — Помилуй, Петро! Ну что я, просто вояка, могу обсуждать с таким человеком, как он.       — Он такой же вояка. Просто пишет стихи. Так что, я б на твоём месте времени бы не терял.       С этими словами Пётр надел свою фуражку и ушёл, оставив Гошу в ещё более глубокой задумчивости.       А потом Михаил Юрьевич внезапно исчез. Исчез так же, как и появился. Говорили, что бабушка его, святая женщина, поспособствовала тому, чтобы любимого внука вернули из ссылки. Гоша вдруг почувствовал себя потерянным. Больше некому залечивать его раны. А ведь он даже не успел с ним познакомиться. И Вика так и не ответила ни на одно письмо…       Их разлука была недолгой. В 1840 году Михаил Юрьевич вновь приехал в Пятигорск. И вновь в ссылку. Поговаривали, из-за дуэли с сыном французского посла. Гоша начал подозревать, что император затаил какую-то злобу на молодое дарование. Иначе зачем бы его вновь ссылать на Кавказ?       Так или иначе, услышав, что Михаил Юрьевич вновь здесь, Гоша поспешил на первый же вечер, который посетил поэт. И я этот раз Бештау был настроен решительно. Он познакомится с Лермонтовым, чего бы ему это не стоило!       И познакомился. Весьма легко и на удивление просто. Всего лишь предложив бокал хорошего грузинского вина. Михаил Юрьевич с большой охотой согласился. Так началась их дружба. И Георгий с восхищением заметил, как же точно Михаил Юрьевич видит то, что творится на его душе. Вот, например, один раз они стояли около домика Чилаева, где остановился поэт, и ждали двух сослуживцев, чтобы отправиться с ними гулять. Вдруг Лермонтов тихо, глядя на серое небо, заговорил:

Она не гордой красотою Прельщает юношей живых, Она не водит за собою Толпу вздыхателей немых. И стан ее не стан богини, И грудь волною не встает, И в ней никто своей святыни, Припав к земле, не признает. Однако все ее движенья, Улыбки, речи и черты Так полны жизни, вдохновенья, Так полны чудной простоты. Но голос в душу проникает, Как вспоминанье лучших дней, И сердце любит и страдает, Почти стыдясь любви своей.

      Георгий не знал, что побудило Михаила Юрьевича прочитать это стихотворение. Но душа его больно заныла. Возможно, Лермонтов посвятил его кому-то очень дорогому его сердцу, но в этих строчках Гоша отчётливо видел Вику, его прекрасную Ставрополь, которая в прошлом письме настоятельно порекомендовала больше ей не писать.       — Вы загрустили, друг мой, — констатировал поэт. — Моё стихотворение вас так расстроило?       — Нет, ни в коем случае! — быстро возразил Георгий. — Просто… На этих строчках я вспомнил одну девушку… Она особенная. Вот только я для неё совершенно обычный.       Михаил Юрьевич понимающе усмехнулся. Похлопав Гошу по плечу, он задумчиво ответил:       — Да, друг мой, женщины коварны и порой очень беспощадны. Я прочёл это стихотворение, потому что сей пейзаж тоже напомнил мне об одной особе, которую я сильно любил. Простите, если нагнал на вас точку.       — Всё хорошо, — Бештау грустно улыбнулся. — Ваши стихотворение греют душу даже тогда, когда открывают её раны, — и тут Пятигорск сам себе поразился: когда он успел научится таким романтическим речам?       — Не льсти, Георгий.       — Но это чистая правда!       Михаил Юрьевич лишь загадочно покачал головой в ответ. Но с губ не сходила та же лучезарная улыбка.

***

      Их последнюю встречу Гоша запомнил надолго. Без малого, на всю жизнь. Они гуляли около грота Дианы. Шли в полной тишине, и поэт, и Бештау пребывали в своих раздумьях. Вдруг Михаил Юрьевич неожиданно сказа       — Знаете, друг мой, я написал стихотворение. О Кавказе.       Лермонтов остановился. Пятигорск сделал то же самое и внимательно посмотрел на своего спутника.       — Я пока что никому не читал его… Но мне подумалось о том, что вам его стоит непременно услышать. Как только мы с познакомились, я ощутил непонятную тягу к вам. Такое ощущение, будто я вас знаю… И знаю с самого детства, будто сто лет знакомы… Любопытно, не правда ли?       — Да, я тоже это чувствую, — признался Гоша, чуть потупив взгляд. — Скажите, бывали ли вы здесь раньше?       — На Кавказе? О, да, мне приходилось здесь бывать. Когда мне было четыре года от роду, я сильно занемог. Бабушка моя, Елизавета Алексеевна, сильно испугалась тогда, врачи разводили руками и, потеряв всякую надежду, сказали отправить меня сюда, на Кавказ. И что удивительно, я в самом деле пошёл на поправку. С тех пор я всем сердцем полюбил эти места.       «Тогда это многое объясняет», — пронеслось в мыслях у Бештау, из-за чего он ещё больше смутился. Этот молодой поэт не на шутку волновал его сердце.       — Ну ладно, не будем тратить время на долгие разговоры. Позвольте прочесть стихотворение.       — Извольте.

Тебе, Кавказ, суровый царь земли, Я посвящаю снова стих небрежный. Как сына ты его благослови И осени вершиной белоснежной; От юных лет к тебе мечты мои Прикованы судьбою неизбежной, На севере, в стране тебе чужой, Я сердцем твой — всегда и всюду твой. Еще ребенком, робкими шагами Взбирался я на гордые скалы, Увитые туманными чалмами, Как головы поклонников Аллы́. Там ветер машет вольными крылами, Там ночевать слетаются орлы, Я в гости к ним летал мечтой послушной И сердцем был — товарищ их воздушный. С тех пор прошло тяжелых много лет, И вновь меня меж скал своих ты встретил, Как некогда ребенку, твой привет Изгнаннику был радостен и светел. Он пролил в грудь мою забвенье бед, И дружно я на дружний зов ответил; И ныне здесь, в полуночном краю, Всё о тебе мечтаю и пою.

      Георгий слушал, не перебивая. А когда дослушал, понял, что его уши и щёки обдало жаром в тон закатному небу. Дыхание перехватывало с каждой новой строчкой, и даже сейчас Гоша отчётливо слышал, как сильно бьётся его сердце.       — Ну как вам? — спросил Михаил Юрьевич, отрывая свой взгляд от Машука и посмотрев на Пятигорск. — Ба! Друг мой, да вы сильно смутились. В чём дело? Неужели это стихотворение тоже напомнило вам о вашей любви?       «Да, о любви. Только не к Вике», — подумал Георгий и, подняв глаза на поэта, ответил:       — Вы абсолютно правы. Это стихотворение рассказало мне о любви. О вашей любви к этим местам.       «И ко мне тоже».       -… это было очень сильно. Я не могу найти подходящих слов, чтобы описать все мои чувства к этому стихотворению.       «И вам тоже».       — Очень рад, что тебе понравилось, — кивнул польщённый поэт. — Думаю, нём пора возвращаться, а то нас вот-вот хватятся.

***

      Это было вчера. Гоша весь оставшийся вечер ходил под глубоким впечатлением, да таким сильным, что долго не мог заснуть. На следующий день он весь светился от счастья и радости, которые по какой-то непонятной причине переполняли всю душу. Так продолжалось до тех пор, пока до него не дошла новость о предстоящей дуэли Лермонтова и Мартынова.       — Михаил Юрьевич, помилуйте! Зачем вам эта дуэль? У меня чрезвычайно плохое предчувствие! — говорил Георгий, идя сзади поэта. Вся его сущность ныла и болела от ощущения чего-то неизбежного. И чего-то очень трагичного.       Этот день он долго ещё видел в своих кошмарах. Картина безжизненного тела поэта стояла у Пятигорска перед глазами. Гошу тогда не подпустили близко, как бы он ни старался.       Бештау в деталях запомнил, как долго стоял на месте дуэли и промокал под ливнем. Сама природа скорбела о смерти поэта, и Пятигорск полностью разделал её чувства. Его щёки были мокрыми не столько от дождя, сколько от слёз, которые нещадно жгли глаза. Ноги в мгновение подкосились, и Пятигорск был вынужден опуститься на землю, которая была ещё пропитана кровью.       Погода становилась всё хуже. Над головой гремел гром, в небе показались раскаты молний. Но Гоша по-прежнему не мог сойти с места. Сгрёб пальцами холодную грязь, желая, чтоб на её месте оказался убийца.       Сколько он провёл времени на злосчастном месте дуэли, Гоша не знал. Помнил, как к нему прибежал Пётр и, накинув на него что-то тёплое, поспешил увести как можно дальше.       Придя домой, Гошу накрыла горячка. Он метался по постели, беспристрастно бредил и пылал всем телом. Медики с ног сбились, пытаясь помочь. Гоша пришёл в себя, однако после этого отказывался с кем-либо говорить. Несмотря на увещания врачей, он всё равно пошёл на похороны поэта, где было много людей. Среди них была и Вика. Но Пятигорск не видел её. Он вообще не видел ничего, кроме гроба, в котором покоилась частичка его души.

***

      Гоша почувствовал, как на его плечо легла чья-то рука. Он обернулся. Сзади стояла Ставрополь. Вика понимающе смотрела на Бештау, но ничего не говорила. В такие моменты слова в самом деле излишне. Пятигорск грустно улыбнулся ей в ответ.       Ставрополь была на похоронах Михаила Юрьевича. И, признаться честно, за всё время, что Вика знает Гошу, она впервые видела его таким потерянным и таким безутешным. Тогда ей хотелось подойти к нему, подбодрить, быть рядом — но Ставрополь понимала, в тот миг Пятигорск не успокоили бы любые слова. И даже ласка от всегда холодной Вики его бы не спасла.       — Как так вышло, — вдруг заговорил Пятигорск, глядя на монумент. — В России великое множество городов, но должно было случиться так, что именно я стал свидетелем смерти Михаила Юрьевича… Почему?       — Михаил Юрьевич любил тебя, — сказала Вика, оставив риторический вопрос без ответа.       — Он любил Кавказ… А Кавказ большой.       — Но именно Пятигорск называют поэтической родиной Лермонтова, — напомнила Вика. — И я уверена, в его сердце ты остался навсегда.       — Я был бы счастлив, если бы это оказалось правдой, — грустно ответил Бештау. — Но я знаю точно: в моём сердце Михаил Юрьевич будет всю жизнь, пока существует город Пятигорск.       — Оживить Михаила Юрьевича ты уже не сможешь… Но в твоих силах сделать так, чтобы его не забывали, — Вика ласково обнял Георгия.       Пятигорск прижал девушку к себе. Над ними раздался звук грома, маленький дождик обещал превратиться в ливень.       — Пойдём. Намокнешь, — сказала Вика и раскрыла зонтик.       — Идём, — кивнул Бештау, взяв Ставрополь за руку.       Вместе они ушли с Машука, оставив на время сей величественный монумент.