Running with dawn

      За пыльным окном старого, обшарпанного мотеля брезжил слабый свет подбитого уличного фонаря. Его периодическое мерцание щедро разбрасывало вокруг расплывчатые, жутковатые тени. Юнги провожал их ленивым взглядом, вальяжно раскинувшись на продавленном, потертом кресле, подлокотники которого были порваны в нескольких местах. Из них, словно притаившиеся гремучие змеи, осторожно выглядывали зеленоватые куски поролона. Они были молчаливы, однако будто передали свое мерзкое шипение громоздкому антикварному телевизору, что стоял на покосившейся деревянной тумбе напротив. Юнги предварительно полностью отключил звук, выкрутив тугое колесико, но абсолютной тишины так и не наступило.       Из деревянной рамы окна, сквозь множественные мелкие трещины, в комнату пробивался холодный ночной воздух, заставлявший узорчатые, выцветшие занавески невесомо покачиваться. Время здесь, внутри этого номера, как будто застыло около полувека назад, с тех пор не отсчитав ни одной новой секунды, однако громадные настенные часы все же бесперебойно скрипели, проталкивая тонкую кривоватую стрелку по бесконечному кругу. Они подсказывали, что осталось совсем немного до рассвета, и Юнги смотрел на них в ответ с задумчивым прищуром. Он подтянул к себе тяжелую стеклянную пепельницу и небрежно стряхнул в нее пепел с зажатой меж пальцев сигареты. Его отросшие почти до подбородка угольно-черные пряди упали ему на глаза, закрывая часть обзора, но Юнги больше не пошевелился и продолжил всматриваться в циферблат сквозь них. Он словно ждал чего-то. Его внутреннее ощущение редко обманывало его, а сегодня и вовсе неистово бесновалось, как будто что-то предвкушая.       Юнги сделал последнюю затяжку и, затушив сигарету, поднялся с кресла, затем подошел к окну. Он плавно задвинул шторы, оставив лишь крохотную щель, через которую желтоватый свет фонаря прокладывал тонкую полосу, наверняка придавшую чуть больше жизни его бледноватому лицу. От близости хлесткого сквозняка становилось легче дышать. Скученный, густой воздух, пропахший сигаретами и дешевой выпивкой, приелся почти до тошноты, но так было немного проще, немного безопаснее. До этого момента. В следующую секунду ночную тишину нарушил короткий визг шин, что раздался совсем рядом, однако автомобиля, которому он принадлежал, нигде не наблюдалось. Тем не менее Юнги знал, что он скоро будет здесь. Потому что он и был тем, кого внутренний голос распорядился ожидать. И Юнги покорно ждал, расположив рядом с пепельницей знакомый им обоим пистолет, который теперь оказался за спиной, всего в метре от окна. Но Юнги к нему не потянулся, так и оставшись стоять на месте, не отрывая спокойного взгляда от грязноватого стекла. Потому что он его предупредил. Потому что мог подъехать бесшумно. Так же, как сейчас заходил в этот номер, скрывая как будто даже свое дыхание. Но Юнги не мог не ощущать, что он уже здесь.

***

      Несколько месяцев назад…       — Так сильно ненавидишь меня? — Юнги усмехнулся.       Прищурившись, он смотрел в глаза высокому, крепкому парню, моложе него на несколько лет. Они стояли напротив друг друга, оба напряжены до крайности, на лице Юнги — защитная самодовольная маска, в груди — громогласные удары обезумевшего сердца, охваченного смесью страха и дикого адреналина.       — Ты знаешь, зачем я здесь. Я не должен даже разговаривать с тобой, — раздраженно ответил парень, поджав губы и отвернувшись в сторону. — Ты предатель.       Юнги ласково улыбнулся и сделал шаг вперед. Он догадывался, что за ним отправят именно Чонгука, и оттого чувствовал еще большую вину перед ним. Юнги привык умерщвлять собственные эмоции, внутренние тревоги и сейчас старался снова сделать это, однако теперь ему было намного труднее.       — Но я все еще жив, — произнес он, приблизившись еще на шаг и понизив слышимость своего сиплого голоса до уровня полушепота. — И мы оба знаем, почему. Да, Чонгуки?       Чонгук повернулся к нему. Его взгляд вонзался острым кинжалом в наполненное мнимой самоуверенностью лицо Юнги. Он скручивал позвоночник своим режущим холодом и мог бы с легкостью выбить почву из-под ног, но он же крепко удерживал ее своим уязвимым, губительным небезразличием. Чонгук негромко сглотнул, всего на секунду посмотрев на губы Юнги. Пытался ли он вспомнить их вкус или, возможно, жалел о том, что вообще однажды почувствовал их на своей коже? Юнги бы предпочел второй вариант. Так было бы легче самому Чонгуку.       Они находились за несколько десятков километров от ближайшего населенного пункта, на территории небольшого лесистого участка, где два черных, блестящих автомобиля оставили свои вдавленные в землю отпечатки. Машины замерли в не случившемся столкновении, будто решили вдруг отдохнуть после недавней усердной гонки. Среди заснувшего вокруг мрака они напоминали слепящие факелы, осмелившиеся вторгнуться в ночную прохладную тишину.       Юнги медленно потянулся к зажатому в руке Чонгука пистолету. Он не надеялся всерьез, что это сработает, оттого смотрел в чужое лицо спокойно и выжидательно. Ему лишь хотелось поскорее разобраться со всем этим, только бы не стоять здесь, в закоченевшей неизвестности. Даже смерть не казалась ему хуже неопределенности.       Чонгук предсказуемо отдернул руку в сторону, не позволив добраться до оружия, но и не наставил его на Юнги. Его внутренние метания были слишком очевидны, искажали его лицо неприятием произошедшего. Однако это ничуть не убавляло его красоты, и Юнги снова улыбнулся, позволяя себе открыто любоваться им. Если эти чарующие, но сейчас чрезмерно напряженные, черты — последнее, что он сможет увидеть, значит, Вселенная окажется к нему даже слишком благосклонна.       Юнги немного подался вперед и осторожно прижался к чужим сухим, теплым губам своими. Почти невесомо. Как будто дразня или подталкивая к любым решительным действиям. Чонгук продолжал колебаться. Он был неподвижен, словно пытался заставить себя никак не реагировать, но при этом жадно и несдержанно втягивал носом воздух, будто не мог надышаться желанным отсутствием расстояния между ними. От него одуряюще пахло любимым парфюмом Юнги с горечью сандала, немного сигаретным дымом и влажной ночной свежестью. Юнги коснулся его губ настойчивее, однако Чонгук мгновенно отстранился. Он стиснул зубы и на миг зажмурился. Его привычное хладнокровие, что автоматически включалось в нем в необходимых для того ситуациях, сейчас впервые отторгалось им.       Юнги со смиренной ухмылкой вновь потянулся к нему. Не встретив сопротивления, он мягко провел кончиком носа по чужой теплой шее. Его неглубокое дыхание наверняка щекотало бархатистую, карамельного цвета, кожу.       — Поторопись, Чонгуки, — тихо произнес он, затем плавно коснулся губами чужой мочки, целуя прохладу металлических колечек. — Скоро рассвет.       До рассвета жизнь Юнги должна оборваться — такой приказ получил Чонгук. Вспомнив об этом, он шумно сглотнул. Его дыхание также зазвучало громче, но теперь это скорее выдавало его злость. Казалось, с каждой секундой она усиливалась в нем в несоизмеримых масштабах. Он злился на Юнги — за его поступок, на себя — за то, что до сих пор не нажал на курок. У него не оставалось иного выбора, кроме как предать одного из важных для него людей: того, кто однажды приютил его у себя, а теперь ждал исполнения приказа, или того, к кому он привязался намного сильнее, чем должен был.       Юнги вновь оставил слабый поцелуй на его коже, прямо под линией подбородка, затем хотел сделать то же самое чуть ниже, но Чонгук внезапно схватил его за шею, не пытаясь удушить, однако все же ощутимо сдавливая. Необузданная злость пузырилась в его глазах, словно в кипящей воде. Губы Юнги непроизвольно растянулись в задорной улыбке.       — Суров и горяч.       Из-за нехватки кислорода его голос звучал негромко и хрипло, а вырвавшаяся усмешка прошлась острым лезвием по напряженному горлу. Он не отрывал прямого взгляда от Чонгука, наблюдая за тем, как тот раздраженно жует свою нижнюю губу, задевая поблескивающий в лунном свечении пирсинг.       — Блядь… Что с тобой не так, хён…       Он произнес это почти жалобно, и Юнги медленно протянул руку к его прекрасному лицу, ласково коснулся пальцами подбородка, затем все с той же беспечной улыбкой, но с более серьезным взглядом, спокойно ответил:       — Со всеми нами что-то не так, Чонгук. И это нормально.       Где-то далеко, среди деревьев, громко вскрикнула птица, то ли согласившись, то ли по-своему посмеявшись над ними. Чонгук глубоко, прерывисто вздохнул и в следующую секунду убрал ладонь с шеи Юнги. Не дав опомниться, он схватил его за запястье и дернул на себя. Юнги, слишком неуклюже для человека с завидной координацией, вжался в чужое подтянутое тело, скрытое сейчас за кожаной курткой и широкими джинсами. Чонгук больше не медлил. Он напористо прижался к губам Юнги, втянул его в грубый поцелуй, вторгся своим настойчивым языком в его рот, словно хотел подарить острое удовольствие, насладиться самому и одновременно — покарать их обоих. Он не глядя отбросил оружие куда-то в траву и освободившимися руками обхватил бедра Юнги, затем резко развернулся и прижал его своим телом к закрытой дверце автомобиля, что стоял совсем рядом. Юнги тихо охнул. Он мог приложить усилия и оттолкнуть от себя Чонгука, но сейчас хотелось позволить ему делать все, чего он пожелает, хотелось дать ему хоть что-то, помимо тех мучений, которые уже неминуемо ждали его впереди. Казалось, Чонгук решил перенаправить бушевавшую внутри него злость в почти животную страсть, отголоски которой всегда хранились в нем, — но если раньше он держал их где-то в зоне недосягаемости, то теперь как будто позволил полностью вырваться на свободу, смести все на своем пути и устроить победный пляс на руинах прежних оков.       Юнги отчетливо чувствовал на своем теле несдержанность чужих цепких рук. Они уверенными движениями расстегнули его куртку, скинули ее с плеч, небрежно стянули его футболку; изящные длинные пальцы почти по-хозяйски ухватились за застежку ремня. Юнги не привык видеть Чонгука таким. От его неуемности по телу стремительно проносилась мелкая дрожь, а легкие жгло от нехватки воздуха. Чонгук, несмотря на свою грозную необузданность, сейчас казался эфирным живительным нектаром, что способен продлить жизнь Юнги еще совсем ненадолго. Его губы являлись губительно-спасительным морфином, прикосновения — обжигающе-согревающими языками пламени.       Чонгук разорвал долгий поцелуй и, жадно дыша, переместился губами к шее Юнги. Светлая кожа заискрилась влажными поцелуями, пестрыми укусами, впитывала в себя чужие тихие стоны и жаркое дыхание. Чонгук скинул с себя кожаную куртку, которую привык носить на голое тело, и тесно прижался к Юнги. Даже сквозь неплотный мрак исчезающей ночи был заметен завлекательный контраст их оттенков кожи. Взбешенная перепадом разномастных чувств кровь отталкивала от них пелену холода, позволяя им опалять друг друга своим неугасающим теплом.       Они переместились на заднее сиденье машины, где Чонгук тут же навис сверху, вновь жадно терзая губы Юнги. Слишком тесно, слишком неудобно, но так крайне необходимо. Чонгук шумно дышал Юнги в шею, оставлял пылкие укусы на ключицах, груди, животе, обводил горячим языком твердые соски. Своими действиями он не давал Юнги и секунды на то, чтобы перевести дух. Стянув с них по очереди последние жалкие куски одежды и небрежно бросив их на передние сиденья, Чонгук вытащил откуда-то запечатанный пакет со смазкой и презервативами, затем неаккуратно разорвал зубами упаковку. Юнги усмехнулся. Он и забыл, что отправил Чонгука подальше от планируемого кровавого месива под таким дурацким предлогом — съездить в аптеку. Его наполненное в тот момент соблазнительным воодушевлением лицо оставило на сердце Юнги слишком болезненное клеймо, которое исчезнет лишь с последним глухим стуком под ребрами. Сейчас — Чонгук излучал нечто абсолютно иное. Он обвел тело Юнги медленным, пристальным взглядом, затем плавно наклонился и, коротко прикусив кожу на внутренней стороне бедра, обхватил губами возбужденный член, сразу же протолкнув его предельно глубоко. Юнги громко простонал, почувствовав, как головка уперлась в горячее горло. Чонгук еще ни разу не был с ним настолько жаден. Он чаще любил получать ласку, а взамен дарил свою невероятную отзывчивость. От его чувствительности Юнги всегда сносило крышу, но теперь они будто полностью поменялись местами. Словно Чонгук решил получить и безоговорочно присвоить себе все, что только сможет. Потому что сейчас или никогда. И потому что скоро рассвет.       Они, как два закованных цербера, которые вдруг смогли выдернуть свои цепи с корнями, оставив лишь тяжелые металлические ошейники, и в ту же секунду, не в силах обуздать это, сразу же набросились друг на друга. Чонгук едва ли не вгрызался в губы Юнги, оставлял на его коже яркие багровые метки, выбивал из него низкие несдержанные стоны. Злость Чонгука, что закрывала собой его почти детскую обиду, теперь будто смешалась с горящей адским пламенем страстью, образуя единый клубок сложных, непонятных ощущений, что столь насыщенно отражались на его лице. Он не стремился навредить своими действиями и был по-своему прекрасен в этой беснующейся несдержанности. Юнги любовался бы им целую вечность.       Он чувствовал под своими пальцами жар кожи Чонгука, который разжигал внутри них обоих еще большую ненасытность, еще теснее сплетал их тела воедино. Кровь сильнее ударяла в голову, подсвечивала весь мир вокруг пленительно-алым, отключала лишнее. Юнги ощущал в себе длинные пальцы Чонгука, что подрагивали в нетерпении, но двигались крайне аккуратно, — это будто ненадолго возвращало к нему его прежнего ласкового и заботливого мальчишку, — но следом на губы ложился жгучий поцелуй, пылкий и настойчивый, и тут же перетягивал все внимание на себя, обрушивал назад изменившуюся реальность.       Чонгук был полон сомнений и противоречий, растерянности и неоднозначности. Его взгляд нежно обволакивал Юнги крепкими, запретными чувствами, и в то же время его руки сжимали светлую кожу сильнее, чем они оба привыкли. Он импульсивно, раздраженно разрывал упаковку презерватива, пристраивался у ног Юнги, но входил очень осторожно и медленно, чтобы не причинить боли. Юнги не заслуживал его. Не заслуживал того восхищения, что видел в его глазах раньше, не заслуживал того небезразличия, что всем своим естеством ощущал сейчас.       Каждое движение Чонгука заставляло нервные клетки Юнги безнадежно выгорать, лопаться, превращаться в труху от поглощающей тело эйфории. Из этого облака томительного удовольствия не удавалось вырваться хотя бы на мгновение, чтобы подтвердить свою связь с действительностью. Она нещадно ускользала все дальше, как размытый мираж, несбывшийся сон, фата-моргана. Реальность теперь держалась лишь на жалобном поскрипывании заднего сиденья автомобиля и облепленных плотным туманом дыхания, еще совсем недавно прозрачных, стеклах.       У Юнги нестерпимо затекли все мышцы от крайне неудобного положения, а тело покрылось горячим потом. Его пальцы беспрерывно скользили по такой же влажной коже Чонгука, обводили его напряженные, крепкие мышцы, иногда зарывались в его слипшиеся черные кудри, губы поглощали общие надломленные стоны, слившиеся в единое, будоражащее перегретую кровь звучание, — эта реальность казалась чрезмерно дорогим подарком. Юнги дрожащей рукой мягко убрал в сторону чужую прядь, прилипшую к мокрому лбу. Чонгук в ответ невольно потянулся за его ладонью, умиротворенно опустив веки. Такой открытый, такой ранимый и такой желанный — даже сейчас, получив больше контроля и практически не имея никаких ограничительных рамок, он жаждал любой ласки, которую мог ему дать Юнги; даже в таком положении он растворялся в каждом прикосновении, вкладывал столь много себя в каждый поцелуй, делясь своим теплом с тем, кто обрек его на незаслуженные душевные терзания.       Сейчас они любовники, но стоит их совместному безумию, окутанному вспыхнувшей страстью, закончиться, — снова станут врагами. И это ничем не изменить. А первый блеклый луч ощутим даже через запотевшие стекла.       Юнги с протяжным стоном кончил себе в руку, едва успев сделать пару движений. Чонгук догнал его спустя несколько секунд. Вырвавшийся из его горла громогласный стон больше напоминал настоящий звериный рык. Чонгук коснулся дрожащими пальцами шеи Юнги и, несмотря на катастрофическую нехватку воздуха, прижался к его губам коротким, требовательным поцелуем, следом почти без сил рухнув вниз. Звучание его сердца отдавалось шумной вибрацией по коже и перекликалось с другим, настолько же сбившимся пульсом. Казалось, оба сердца сейчас вырвутся наружу и разлетятся вокруг трагично прекрасными конфетти. И красота их будет в прощальной вспышке, в ее быстротечности и долгожданной легкости. Юнги мягко вплел свои ослабшие пальцы в темные волнистые локоны так, чтобы Чонгук не почувствовал. Этот невинный жест — скорее секундная слабость, которой Юнги давал волю не так уж часто.       Они смогли отдышаться далеко не сразу, позволили прохладному воздуху заползти в салон автомобиля и пройтись нещадным кнутом по их разомлевшим телам. Чонгук наконец неохотно пошевелился и медленно вылез из машины, прихватив с собой помятые вещи. Он одевался молча и будто с каждой секундой ограждался от собственной искренности, настраиваясь на холодную, расчетливую действительность. Юнги, уже полностью одетый, выскользнул из салона, прислонился к дверце и лениво смотрел на первые рыжеватые лучи. Этот краткий период времени можно считать почти волшебством: небо еще сохраняет остатки своей чернильной мрачности, звезды из ярких драгоценных камней превращаются в одинаково застывшие сосульки, что тают прямо на глазах, а подсвеченное нежно-розовым солнце в нетерпении выглядывает из-за горизонта. В эти недолгие минуты ночь борется с утром, заведомо зная, что проиграет, но все равно не сдается, будто надеется на некое чудо. Юнги тихо усмехнулся. Природа все же гораздо умнее людей.       Чонгук глубоко вздохнул и поежился от холода. Он выглядел полностью вымотанным, но держался весьма умело, и если бы Юнги не знал его настолько детально, то мог бы поверить, что он бодр и полон решимости. Это стало еще более убедительным, когда Чонгук поднял с травы оружие, что успело покрыться слабой дымкой росы, и невесомо провел по нему пальцами. Он долго молчал и о чем-то думал, а Юнги терпеливо ждал, стараясь не думать ни о чем. Наконец, Чонгук подошел к нему и, поджав губы, протянул пистолет. Юнги удивленно приподнял бровь.       — Здесь всего одна пуля, — негромко заговорил Чонгук. — Ты можешь использовать ее сейчас или оставить до нашей следующей встречи. Если выберешь второй вариант, то я дам тебе полчаса. Со всем остальным разберусь сам. Но в следующий раз я выстрелю, хён.       Юнги понимающе улыбнулся и плавным движением забрал холодное оружие из чужих теплых рук.       — Только если сделаешь другой выбор, — с едва заметной ухмылкой ответил он, затем забрался в автомобиль, на котором доехал сюда, и вдавил педаль газа, проводив взглядом прекрасную фигуру, охваченную крадущейся рассветной негой.

***

      Настоящее время…       Юнги смотрел на тусклый фонарь через все то же грязное окно, рамы которого все так же пропускали в комнату мерзкий сквозняк, однако чувствовал на своем затылке теплое щекочущее дыхание. От запаха знакомого приятного парфюма в позвоночник сотнями иглами вонзились безжалостные мурашки, точно голодные звери, почувствовавшие самое желанное лакомство. Юнги продолжил стоять не шевелясь, лишь тихо ухмыльнулся.       — Давно нашел меня?       — Два дня назад, — раздался хрипловатый голос за спиной.       Тело незаметно вздрогнуло, реагируя на пленительное звучание, о котором успело немного позабыть, по которому невыносимо соскучилось. Юнги напряженно вглядывался в стекло и постепенно смог различить знакомые черты.       — Итак, Чон Чонгук… За нами стоит кровать, а на столе заряженный ствол. Что ты выбираешь? — Юнги улыбнулся. — Только поспеши. У нас всего час до рассвета.