Градация

В тесной комнате, залитой ярким светом, копошились двое: Достоевский достал с верхней полки коробку и подал Сигме, который сразу же открыл ее. В пыли лежали темно-синие туфли, выцелованные солнечными лучами и лунным сиянием. Как же так получилось, что неумолимый негласный глава Смерти Небожителей и один из безучастливых членов оказались заняты совместной уборкой? Свободное время и неосознанное желание близости. Как душевной, так и физической. Стоит ли упоминать, что Федор вызвался помочь лишь по причине присутствия Сигмы? А Сигма, в свою очередь, принял помощь лишь из-за того, что это Достоевский, пленяющий неопытное сердце и обращающийся с ним как ему вздумается. — Почему ты не носишь их? — Федор узнал в обуви свой прошлый подарок. Факт того, что любовник забросил его в дальний угол гардероба, уколом отдался в груди. — Они очень красивые. — Сигма помог мужчине спуститься, придерживая того за руку. — Я боюсь, что испорчу их. — А после сам поднялся, захватив тряпку, и прошелся ею по пыли. — Иногда подворачиваю ноги, а там и каблуки отпадают. — Надень их сейчас. — И все-же неожиданный укол в миг расплылся по груди медом. Достоевский, хоть и вызвался помочь, но для того, чтобы протереть пыль у него сил не хватит. По крайней мере, не на верхних полках. — Но ведь… — Сигма умолк, стоило ему встретиться с винными просящими глазами и едва-едва заметными приподнятыми уголками губ. — Я сам тебе их надену. — Федор учтиво взял юношу за руку и помог спуститься. — Позволишь? — Ах, — Парень неосознанно принял помощь мужчины и осознал это, когда Достоевский уже усаживал его на стул. — Да, конечно. — Туман неопределенности и капли смущения лег на плечи, но Сигма продолжал воодушевленно встречаться с винной учтивостью Федора. Достоевский осторожно снял привычную пару обуви Управляющего и отставил ее в сторону. По лодыжкам проскользнули лобызаниями мимолетные ласки холодных рук, вальяжно спускаясь к ступням. Однако, стоило парню вздрогнуть под невольной щекоткой, как Федор насильно подставил к груди небольшие пальцы ног. Чувствительная кожа уткнулась в грубую ткань, от чего по телу вновь пробежалась приятная щепетильная волна нежности и заставила выдернуть ногу из хватки мужчины, но у него это не получилось. Ни проронив ни слова, Сигма встретился с уставшим взглядом любовника и, сведя брови к переносице, хотел уже было взмолиться, не смея больше терпеть приятную дрожь сердца, но слова все никак не хотели слетать с дрожащих в пелене наслаждения губ. По мере того, как ледяными касаниями Федор обходит выпирающую кость, заводит пальцы к сухожилию и очерчивает округлый силуэт стопы, Сигма с каждой секундой меняется в лице: брови хоть и были все так-же сведены к переносице, однако веки оказались прикрыты в блаженстве, губы изредка вздрагивали, когда Достоевский вновь проходил по чувствительной коже льдом любовности. Мысли о примерке уже не беспокоили ни одного из них, и Сигма, найдя в себе силы, толкнулся в слабую хватку мужчины. Стопа аккуратно прошлась по подушечкам пальцев и встретилась с расстегнутым воротником и частью открытых ключиц. Впрочем, этот невидимый сладострастный жест покорности вышел совершенно случайно. На деле же Сигма яро пытался уйти от обжигающих прикосновений, заставляющих тело наполниться легким возбуждением. Достоевский ни шелохнулся, когда в грудь пришелся несильный толчок. Это даже позабавило мужчину, и он не смог сдержать надменный смешок, который заставил Сигму еще усерднее пытаться освободиться из крепких объятий ожидаемой похоти. Однако, Федор, заметив предсмертные трепыхания, ощутил лишь неимоверное желание разложить податливое тело прямо на полу. — Успокойся. — Ах! Как ему тяжело вести себя учтиво с тем, чье тело томно лелеял ночами. Холодный голос несдержанно коснулся парня, и тот покрылся легким инеем. — Я не сделаю ничего плохого. — Но кому, как не Сигме, знать о истинных желаниях его любовника? Да, он не сделает ничего плохого. Хотя бы переубедит Сигму в том, что ничего плохого не происходило. Стоило Сигме ответит смелым «угу», как на его икру пришелся осторожный, но совершенно бесстыдный поцелуй. Следом его коснулись разгоряченными губами еще несколько раз, и со всяким поцелуем с собственных губ слетали интимные вздохи. Бедра же едва заметно задрожали ровно так же, как и руки, которые потянулись к стене-опоре. Удержаться под точными ласками, которые ранили из раза в раз в самые чувствительные точки, Сигма был более не в силах, как и Достоевский, решивший не утаивать сокровенности от того, кто не сможет не подчиниться. Все такие-же осторожные поцелуи трепетно коснулись колена, которое в миг Сигма попытался согнуть, однако крепкой достоевской хваткой неподчинение остановили. Спустя секунду раздался болезненный плач, и дрожащая рука легла на темные волосы, однако ни просьбы, ни мольбы не послышалось далее. Медленными движениями прикосновения поднялись ко внутренней части колена и, едва надавив на него, Сигма в очередной раз вздрогнул. Под довольным хмыканьем Федор поспешил вернуться к ступне, чтобы еще раз поцелуями подняться к колену и вновь надавить на него и насладиться случайным вздохом парня и грубой болью у корней волос, в миг утихающей стоит только Сигме осознать свои действия. Сердце начинает биться быстрее, стоит только подумать о том, что в руках Федора – одно из чувствительных мест, лаская которое до парня доносятся еще больше наслаждений, чем от прикосновения к члену. — Еще! — Взмолился Сигма, стоило Достоевскому на мгновение отстать. — Прошу, еще! — Хоть прикосновения и отдавались болезненным возбуждением, но то, в какие судороги вводили они бедра парня и искажали мысли, оставило след в желаниях Сигмы. Совсем недавно напряженные ноги ластились под чужие руки, намереваясь вновь почувствовать уязвимость и власть над собой. Федор не стал мучать любовника и с довольной улыбкой обвел ступню, вальсом завел пальцы на интимную мягкую ложбинку под большим пальцем и несильно надавил. Несдержанные стоны не заставили себя ждать. По мере продвижения к намеченной середине, массажные движения то утихали, то наоборот набирали интенсивность, и в такие резкие перемены парень готов был отказаться от достоевского благословения и убрать ногу, но вот Федор не готов был отпускать Сигму так рано. Он притягивал стопу и прижимал к груди. Резкие движения парня лишь разогревали интерес к увлечениям подобного рода. Одно из движений вышло излишне грубым и смазанным, но вот Сигма нашел в нем что-то, что вызвало предоргазменный стон, и выгнулся в спине неестественно округло. Достоевский сразу отнял руки от раскрытого лепестками парня. Он едва не кончил, в то время как Федор намеревался поиграть подольше. — А? Почему ты… — Недовольно пробурчал Сигма, сводя брови к переносице. Тело пронзила тяжелая боль недоведенного до конца разврата и осела в ногах. — Не так быстро. — Учтиво пояснил Достоевский, припав губами к ступне в качестве сердечного извинения. Мягкие опаленные возбуждением губы осторожно проходились по подушечкам пальцев ног под смущенные душевные метания Сигмы. — Стой! — Сверху до Федора донесся смятый глубокий вздох. После прерванного оргазма ласки отдавались еще более отчетливо, вызывали по всей ноге истомные судороги, но и утягивали за наслаждением тяготы боли, трогающие уже давно возбужденный член. Однако, тщетные попытки остановить происходящее только разжигали и без того яркий огонь страсти. Многочисленные поцелуи не теряли своей глубокой чувственности, наоборот, со временем секунды соприкосновения лишь увеличивались, кончиком языка Федор осторожно проводил по едва заметным линиям, изредка пугая Сигму легким укусом в боковую сторону стопы, который в миг осыпался бездумными мокрыми лобызаниями и нераскаивающимися извинениями. Сигма невольно закусил губу, не смея отвести взгляд от глубоких стараний Достоевского, и зарылся рукой, ранее безрассудно сжимавшей корни, в темные волосы, которые с каждым рвением души оказывались под риском быть вновь сжатыми и притянутыми к члену. Игнорирование Федором достигшего возбуждения смущало и манило одновременно. Стоило только Федору коснуться кончиком языка липкой кожи между пальцев, как Сигма вновь не сдержал предоргазменный громкий стон, запрокинув голову назад и выставив вторую ногу на плечо мужчины. Достоевский в тот же момент отстранился, с внимательным любопытством вглядываясь в прекрасное разочарование на лице любовника: брови вздрагивали в вальсе нежности, становились «домиком», губы окатывали неосознанные желания прикусить их как можно сильнее, после чего они приобретали вишневый оттенок, который так хотел попробовать Федор, а ушей касался редкий плач. — Душа моя, — Как ни в чем не бывало обратился Достоевский, скрупулезно проводя пальцем по линии дрожащей ступни. — прошу, расположись на полу. — После обрушившихся любовных игр Сигма готов был принять любое желание того, кто ответственен за вопиющее недоразумение. Достоевский аккуратно поставил дрожащие ноги на пол, оставив целомудренные поцелуи на коленках, и позволил Сигме остаться с выжигающим смущением наедине, поворачиваясь к нему спиной. Пока позади раздавались интимные вздохи и шорох одежды, Федор не прекращал восхищаться своими идеалами. Несвойственная ему робость охватила тело мужчины, однако яркое возбуждение, растекшееся чуть ниже пупка, напрочь перекрывало все светлые и невинные помыслы в отношении парня. Воображение неохотно рисовало смазанные картины: смущенный Сигма, пытающийся совладать с судорогами, мягким приказом стелется на полу, поджимает ноги к груди и обхватывает их со всей силой в надежде спрятать возбуждение. Но такого смущения, как раньше, Сигма уже не испытывал. Да и с самого начала «смущение» было не очень-то и понятно ему. Оно имело место быть лишь между самим Федором. — И долго ты еще будешь пялиться в одну точку? — Упрек прозвучал привычно мягко, но Федор не спешил возвращаться к дрожащему телу. Взглядом он искал за что бы зацепиться. Туфли, туфли, туфли… И еще раз туфли! — Федо-о-ор, — На выдохе раздался приглушенный стон. Тяжесть невинных ласк в полной мере вернулась только сейчас, ведь Достоевский оставил Сигму наедине не с выдуманным им самим смущением, а с пережитком грязных игрищ. — я выполнил то, что ты сказал. — В голосе слышались явное нетерпение и едва заметная просьба поторопиться. — Душа моя, прошу, закрой глаза и дай мне десять секунд. — Позади послышался разочарованный выдох и медленный отсчет. Достоевский обернулся. Перед ним в изнеженности расплылся Сигма. Волосы прилипли ко лбу, грудь заметно поднималась и опускалась, а руки водили ласки по бедрам, так и норовясь хоть немного прикоснуться к члену и ослабить бешенство, в которое его ввел Федор. — Пять… — Достоевский наугад выбирает пару туфель: красота сумерек окутала их презентабельную сторону, украсила бисерным сиянием звезд и заменила лунный свет искусным камнем, обшитым кружевами, и поспешно надевает их. — Восе— Вдруг счет внезапно прерывается испуганным стоном, секундным выжженым содроганием тела, Сигма широко раскрывает глаза и тянется окоченевшими руками вперед. Впрочем, он сам не понял что произошло: условленные десять секунд дали полное спокойствие и отвлеченность, если не считать ноющую боль, как вдруг на член опустилось что-то твердое, вместе с этим принося холодную волну легкой тошноты и желание приподнять бедра. — Федор! — Из груди вырвался хриплый зов, и Сигма невольно потянулся к ноге Достоевского, сам того не понимая, получил новую дозу приятной тяжести, касающийся его чуть выше члена. Новыми протяжными стонами парень вызвал довольную улыбку на лице Федора и четкий приказ «Ляг». Под натиском липкого наслаждения Сигма унял желание прижаться к ноге Достоевского и наконец оценил ситуацию: на собственном члене парень увидел одну из его туфель. В этот же момент Федор медленно повел острым кончиком чуть ниже, утыкаясь в разгоряченную плоть и немного вдавливая ее. Сигма в мгновение покраснел из-за нахлынувших ощущений и пристального взгляда невозмутимых винных глаз, одним лишь видом морально оголявших того. — Стой! — Он попытался дотянуться до ноги и отстранить ее от себя, но Федор был быстрее. Медленными разогревающими интерес движениями Достоевский вызвал в любовнике дрожь и немую истому. Более Сигма не мог пошевелиться по своему желанию. Окутавшие его тело ласки двигали им, заставляли свести бедра, отнимали руки и вводили в уже и без того бездумное вожделение. Стоило Сигме взмолиться, как Федор безжалостно пресекал тщетные попытки. Лишь одно заставило мужчину отстраниться: очередной приближающийся оргазм парня. — Дай мне кончить… — Проныл Сигма и повел прикосновения к члену, однако их прервал холодный бисер туфель, не давший прикоснуться к себе. — Я устал! — Из последних сил парень коснулся лодыжки Достоевского и потянул вниз, чтобы мужчина продолжил ласки. Однако, нога ни на сантиметр не сдвинулась. — Пожалуйста! — Вдруг Сигму окатило отвратительное чувство смущения от бездумных молитв. Пресмыкаться под Достоевским – отвратительно. — Прости меня, душа моя, — Ироничной насмешкой закончил он. — в следующий раз обязательно. — Выбитый из колеи вид увядшего под грузом неудачного оргазма парня пробуждал в Достоевском что-то инстинктивно-любовное, но не светлое и невинное, наоборот, глубокое чувственное и вожделеющее нездоровым желанием обладать и видеть без пелены смущения. — Быстрее! — Парень в миг закончил с пуговицей на штанах и приспустил их вместе с нижним бельем. Достоевский все же решил помочь любовнику, а потому и вовсе оголил чужие ноги. От худых бедер, белоснежных, ни одной родинки, пятнышка или шрама, не отвести взгляд. Единственное, на внутренней стороне еще оставался след от недавнего укуса. Чуть выше — истекший предэакулятом член, раскрасневшийся от долгих прелюдий и ласки. От одного его вида у Федора появляется желание взять в рот. Тем более, в мыслях играет яркое смущение Сигмы, попытки отстранить мужчину, что на самом деле было неправдой. По крайней мере теперь. Острым концом туфли мужчина опрокинул член на живот Сигмы и, оперевшись на вторую ногу, невесомо наступил. Несдержанный стон коснулся обоих всего спустя мгновение, а вскоре он перешел в тихие мольбы: — Федор, прошу. — Сигма приподнял бедра навстречу иступляющей боли, которая только и делала, что возбуждала лишь сильнее. — Ты обещал, что я смогу кончить! — Я помню свое обещание. — Прикосновения спустились ниже к основанию, оставляя член без должных ласк. — И ты сможешь кончить, но не сейчас. — После совершенно не обнадеживающих слов поддержки Сигма издал полустон-полуплач и уже хотел оттолкнуть Достоевского и закончить самостоятельно, как вдруг сверху раздалась очередная просьба, которой ослушаться равносильно предательству их чувств: — Смажь каблук. — Сигма замер на несколько секунд, обдумывая чужие слова. Однако, уже спустя мгновение дрожащие руки опустились на член и начали собирать невидимые капли перламутра. Парень сам не заметил, когда непреднамеренные прикосновения перешли в открытые ласки: сжав член между пальцев, растягивал наслаждение, якобы помогал вытечь оставшейся жидкости, но истинные намерения стали ясны Достоевскому, когда лобызания невольно сорвались на открытые уверенные движения. Под внимательным презрительным взглядом винных глаз тело обдавало удушающим жаром разврата, но, несмотря на это, движения выходили машинально. Сигма даже поймал себя на мысли, что ему нравится, когда Федор смотрит. Достоевский ничего не сказал на замеченное пренебрежение. Только вдавил носок в основание члена посильнее. И сразу же раздался болезненный стон и тяжелое дыхание вместе с беспорядочными попытками сместить ногу. Но ни жалобный вид, ни тщетные попытки не смягчили Федора. — Это не то, о чем я тебя просил. — Монотонно отозвался мужчина, все еще принося Сигме яркую боль вместе с удовольствием. Сигма не глупый: не он сейчас имеет власть. И если не сделать то, о чем его просили — желанного окончания так и не ощутит. Заставить отнять руку его смог звонкий шлепок по бедру, громким неожиданным стоном отдавшийся после. Кожу в момент прижгло, однако, и так разгоряченное тело только подпалил оставшийся огненный след. Наконец в уголках глаз начали скапливаться жемчужины, прослеживаемые блестящими дорожками. Достоевский не мог налюбоваться видом любовника: что бы не происходило с изящным телом — не оставит мужчину равнодушным. После нравоучения Сигма и подумать не мог о том, чтобы в ближайшие десять минуть притронуться к себе. Он послушно продолжил собирать обильную влагу с члена и смазывать ею каблук под собственные нечастые полустоны. — Умница. — Федор довольно улыбнулся и неожиданно проехался по напряженному члену, вдавливая его в невольно втянутый живот. Сигма был уверен: если бы не боль, в момент пронзившая все тело — он кончил бы. — Не смотри на меня так печально, — Достоевский повел чуть ниже, ступая каблуком меж ягодиц. — тебя ведь не мучают. — Холодные прикосновения отозвались невольными судорогами. Сигма, как бы он не хотел, все же не мог смириться с твердостью, которая одним своим прикосновениям приносила не только страх, но и нескрываемый дискомфорт. Приподнявшись, парень хотел было немного отползти, чтобы уйти из-под каблука, но Федор среагировал быстро: несколько звонких ударов, срывающие невольные стоны, пришлись на раскрасневшееся бедро, и Сигма упал на пол от бессилия и секундой эйфории каждого удара. В размышлениях наслаждения от недавних шлепков Сигма и не заметил, как тело пронзила громкая боль чуть ниже члена: Федор с нескрываемой ухмылкой медленно надавливал что на член, что на ягодицы, однако носок заметно отставал. От тонкого каблука все тело сводило, оно металось между попытками отстраниться, поскольку боль становилась все заметнее и заметнее, и желанием встретиться разгоряченной кожей с холодной подошвой. Но Достоевского не волновали душевные страдания, поскольку вид упивающегося похотью Сигмы был важнее. Стопа резко приподнялась, а после без предупреждения прижалась обратно. В мгновение раздался тихий дрожащий стон. Это то, что преодолело порог боли и дало желаемое. — Даже через туфли я чувствую, насколько ты стал липким. — Носок уткнулся в мошонку и не торопясь повел немой интерес к ласкам в ранее нетронутых Федором местах. — Потом вымою тебя. — Мысли и предстоящей ванне заставили улыбнуться. Но Сигма даже не вслушивался. За невольным ритмом бедер и стонов, парень позабыл о том, что Достоевский может что-то сказать. Стоило Федору вогнать каблук полностью и наступить в последний раз, как по телу раздалась секундная обжигающая вспышка, прежде чем парень кончил на собственные туфли и лодыжки Достоевского. И даже после этого измученное тело содрогалось в приступах судорог, стоны невольно сходили с сухих губ, а сам Сигма, сжав член, пытался продлить момент оргазма. Федор за все время ни разу не отвел взгляд. Он видел отторжение, недовольство, смущение, наслаждение и оргазм. Каждая эмоция, каждый недовольный звук и невольный стон — ничто не ушло из внимания Достоевского. И сейчас мужчина всматривается в окоченевшее тело еще тщательнее: бедра застыли в судорогах, грудь выпятилась настолько, что Федор мог провести по ней рукой, а лицо накрыла пьянящее чувство осознанного смущения и удовольствия. Уголки губ заметно приподнялись, когда Достоевский ощутил влажное тепло на собственной лодыжке. Легким движением он смазал полупрозрачные капли и мазнул кончиком языка, пока Сигма все еще корчился от нахлынувших спазмов.