black-red kiss

Чонгуку было намного легче, чем многим. Ему повезло с семьёй, обществом, детство было наполнено счастьем и любовью отцов, которые забрали его, оставленного горе-матерью в роддоме, подростком он не стремился закрыться от всех, он много разговаривал, много откровенничал и подкреплял семейные доверительные отношения. Много откровений слетело с его уст. Они не все обдуманные, но не сказанные зря, они все направлены на тихо сидящих напротив отцов, которые, смотря внимательно и тепло, поддерживают и принимают. Не сказка ли? Достаток, забота, свобода выражения — больше ничего и не нужно? А если и нужно, то Чонгук об этом никогда не думал и не задумывался. Кроме одного, конечно же, что колышет его разум и разгоняет биение сердца так сильно, что щеки краснеют, а язык заплетается. Родители знают виновника такого состояния. О нем рассказано было ещё в детстве, когда Чонгуку было двенадцать и он ходил в среднюю школу. Школа не самая обычная: Юнги и Хосок не осмелились пускать сына в место, где появление таких родителей вызвало бы неадекватную реакцию и понесло за собой ряд событий, которые разнесут замок, который они так долго строили; в ней учеников любят и уделяют много внимания, в ней родителей не оценивают, а на появление однополой пары лишь улыбаются и ощущают слабую неловкость. В ней Чонгук с первого класса, коллектив не меняется на протяжении всего времени, как и фиксация на одном из одноклассников — слегка полненьком, с красивыми губами и грустными глазами, имеющем при себе всегда вкусный бенто и любящим брать в столовой апельсиновый сок и улыбаться. Тогда он Чонгуку казался таким красивым и притягательным, что ему хотелось сидеть с ним за партой, ходить в столовую и принимать вкусняшки, которые однокласснику мама положила с собой, кормить своими в ответ и рисовать звездочки на чужих полях тетради, пока владелец стоит у доски и очень умно решает задачки. Он очень умный, Чонгук не перестает этому восхищаться, а сам иногда путается среди примеров и виновато улыбается преподавателю. Дома ему всегда помогают родители, а тут ему помогает до боли прекрасный одноклассник, которого Чонгук с радостью проводит до дома, обнимет напоследок и поскачет домой, где родители придут только через три часа, и у него есть одиночество на шумную игру в приставку в гостиной, после которой он поужинает и расскажет о вкусняшках, историях с уроков и прогулке до дома. Ему всегда думалось, что оно так и останется — всегда-всегда, все одиннадцать лет он будет водиться с одноклассником и называть его другом, всегда они будут ходить домой вместе, рисовать звёздочки и сердечки на бумаге, тихо смеяться на последней парте от глупых ответов одноклассника, кормить друг друга разностями и разговаривать на доступные в их возрасте в силу разума темы, наивно веря придуманным собеседником фактам, а потом гонясь в шуточной форме и грозясь прибить, ведь Чонгук повелся, а родители посмеялись и ошарашили тем, что его обманули. Нет, даже не думалось: он и не мог представить, что что-то поменяется, что в один день он в свои двенадцать с родителям будет обсуждать не самые обычные вещи, которые ему мутно понятны только из-за родителей в качестве примеров, но в силу возраста слишком сложные. — Пап. Голос тихий, он тянет отца за рукав и сглатывает. Хосок роется в саду, Юнги перемещается по территории за дачей и собирает помидоры. — Что? — откинув тёмную чёлку, он поворачивается к парнишке, который не играл с лабрадором ни разу за день, хотя обычно ждёт выходные ради этого. Они с Юнги сразу отметили чужую переменчивость в настроении и решили не давить сейчас и дать возможность сказать самому. — Я хочу кое о чем рассказать, — переминается на месте и боится. — Ты же знаешь Чимина, да? — Как его не знать, — усмехается и сует лопатку в землю, садясь на траву. — Что-то случилось, вы поссорились? Ты всю неделю какой-то подавленный. — Нет, нет, — отмахивается и садится напротив, тяжело выдохнув. — Я… я не знаю, что это, пап. Совсем не знаю. Мне от этого плохо. — Гуки, из-за чего? — мужчина кладёт ладонь на чужое плечо и наклоняется вперёд. — Расскажи, пожалуйста, я очень волнуюсь за тебя. — Я не могу объяснить. Ну… — сглотнув, он срывает травинку и начинает рвать её в руках. — Пап, я не знаю, почему я хочу это делать и зачем, но… Ещё меня раздражают раздевалки. Я ненавижу находиться в них после физкультуры. Потому что мы переодеваемся. — Над тобой насмехаются? — голос тихий и встревоженный. — Нет, нет, — тараторит и облизывает губы. — Меня она раздражает, потому что я еле держусь от того, чтобы не смотреть на одноклассника. Знаешь, я держусь, пытаюсь — и даже, блин, не могу сказать причину такого желания, вот честно-честно! — но я все равно смотрю. А потом меня в жар такой бросает, что сердце начинает биться. И я краснею. Очень краснею, пап. — Это Чимин? — Да. Чимин. Он такой красивый. А ещё он в началке был низким, а сейчас почти меня догнал. Он такой красивый, пап. Я поэтому не могу не подглядеть. А если не сделаю это — то картинки перед глазами. И мне так стыдно за свою извращенность. Раньше всё было не так сильно, но сейчас да, сильнее. Крошки от травинки стряхиваются с шорт. Он смотрит на отца и, поджав губы, шмыгает носом. — Я плохой, да? Если Чимин узнает, то перестанет со мной общаться, да? Да? Я так этого боюсь, пап, — и вновь голову опускает, себя обнимая. — Ты не плохой, — Хосок садится ближе, сбоку, чтобы приобнять. — Он тебе нравится? — говорит совсем тихо и озирается по сторонам. — Да, — Чонгук шумно выдыхает и прижимается к чужому боку. — Очень нравится. Я как сумасшедший. Мне так хорошо, когда он меня кормит, когда мы дурачимся, когда мы ходим домой со школы. Но… во время борьбы мне становится… неловко. Мне страшно с ним драться не потому, что я могу навредить, а потому, что мы будем очень близко друг друга касаться. Это так страшно, пап. И хочется одновременно. Чимин один раз уже обиделся, что я встал в пару с другим мальчиком и оставил его с самым сильным одноклассником. — В этом нет ничего плохого, — мягко обняв, он целует в макушку. — Ты растешь, из ребёнка становишься взрослым. Твоё тело меняется, ты меняешься, твои желания тоже. Во влюблённости нет ничего плохого. — А вдруг я ему не нравлюсь? — звучит громче голоса Чонгука. — Вы же с папой заранее знали, что любите мужчин, а я же… я и сам в себе не уверен, а в Чимине — тем более. Вдруг я буду выглядеть странно и он догадается? Что тогда? Он перестанет со мной дружить и все! А у меня лучше друга и нет! Его никем не заменить. Вдруг ему нравятся девочки? Пап, почему я не девочка? Тогда бы я спокойно подошёл и сказал бы все, что думаю. Или подложил записку. — Не говори так, Гуки, — шепчет успокаивающе Хосок, перебирая чужие волосы. — Сейчас вы ещё слишком маленькие, чтобы очень громко говорить о любви. Тебе он нравится — честно признаюсь, я давно наблюдал за вами и почему-то думал, что вы слишком уж близкие друзья, просто ещё не понимаете этого — и в этом нет ничего плохого. Просто нужно подождать. Ты же сможешь? Примешь свою влюблённость и не будешь себя накручивать по этому поводу? Признаться самому себе очень нужно, мне когда-то стало легче из-за этого. Тогда и касания и прочее не ощущаются так остро. Нужно подождать, чтобы, когда вы были постарше и ты был готов к таким словам, рассказать. И не бойся Чимина: он очень хороший мальчик и я знаком с его родителями, которые тоже прекрасные люди. Если ты признаешься и получишь отказ, то Чимин скажет это очень осторожно и уж точно не перестанет с тобой общаться. Может быть, он тоже не гетеро. — Он может быть как я? — Конечно. — Просто вы с папой заранее знали, какие у вас предпочтения, а я не могу даже представить, что у него на уме. — Тебе ещё рано, Гуки, — Хосок отстраняется того от, чтобы сказать в лицо — может быть, у тебя из-за нашего с папой примера возникли мысли о любви к своему полу, возможно, это пройдёт, а если не пройдёт — то нужно сказать об это Чимину. Дай себе время свыкнуться и понять, что именно у тебя там в сердечке, — и тычет пальцем, мягко касаясь жёлтой футболки, — и что с этим ты хочешь сделать. Я ждал твоего папу три года и ни капли не жалею. — Вообще-то вы были уже взрослыми, — дует губы Чонгук и к груди прижимается. — А ещё вы крутые и взрослые. — Мы тогда учились в университете, и я не скажу, что был тогда взрослым. Потом папа уехал на учёбу по обмену и мы общались только переписками и редко созванивались из-за нагрузки на учёбе и работе. Мы же пережили и у тебя получится, если, конечно, у тебя не скачок гормонов. Хочешь, мы посетим психолога? Но перед этим расскажем все папе, идёт? За ужином. Он все ещё занят в огороде? — Ага. — Значит, ему нужно помочь? — Да. — Вечером мы повторно это обсудим, хорошо? — Хорошо. И спасибо, пап. Мне стало спокойнее. Чонгук испугается говорить об этом во время ужина и попросит Хосока сделать все за него. Обняв со спины, Хосок целует мужчину в шею и смотрит на стекающие с рук капли пены в раковину, совсем тихо начинает немного издалека говорить о рассказанном Чонгуком и признается, что совсем не мыслит, что нужно в такие моменты, уткнувшись лбом и испытывая стыдливость от нехватки знаний, после просит поговорить об этом с сыном перед сном. Юнги кивнет, поцелует Хосока в волосы, заверив, что зря себя Хосок унижает и стыдится, ведь они родители впервые и не могут знать всего в этом мире. Но Хосоку все равно тяжело и больно от такой его слабости. Перед сном с книгой в руках Юнги не начнёт читать её: в тишине он замечает особенность и напряжённость лежащего на боку в одеяле по голову сыне и решает не тянуть. За полчаса он поведал о своем первом опыте, который кончился отказом из-за отличности предпочтений, второй опыт, партнёр в котором сам признался, не имея представлений об интересах Юнги, и третьем, в конце которого они обручились. Примерами и пояснениями он старался показать, что в отказах нет ничего плохого и что ждать год и больше, как было перед первым признанием, ведь Юнги не знал, что внутри него творится, нормально. Чонгук к середине разговора расслабился и спрашивал подробности. Юнги предложил подождать хотя бы до шестнадцати лет. Чонгук согласился и после выключения света уснул очень быстро. Сами же родители не спали до двух ночи и, лёжа в постели, долго рассуждали о влюблённости Чонгука, отметив, что Чимин очень даже хороший и его семья такая же. Чонгук эти мысли держал в голове постоянно, пока не принял влюблённость полностью и не назвал её обыденностью. Прогулки после уроков, звёздочки в тетрадях, обмен обедами, секреты — обыденность для обоих. Желание прикоснутся, желание подсмотреть, желание представить излишки, смутится из-за близости — тоже обыденность, которая очень ярко отдаётся только в Чонгуке. Чимин слишком беззаботный, чтобы думать о таком. Он веселый, пусть и взгляд грустный. Он забывчив, он теряет вещи, однако всегда решает все самый первый, а когда в старших классах начали просить рассказать проделанное решение, то он тер шею ладонью и смотрел на доску, не находя ответа, ведь в голове все говорит на своём языке, который сложно не то, что понять — даже произнести. И у них с Чонгуком есть отдельный язык, но не слова, а жесты. К примеру, Чонгук заводит ладонь за спину, когда просит щёлкнуть ручкой столько раз, столько должно получиться в решении, Чимин кашляет, когда друг лезет в дебри неправильных решений, скользит по спине пальцами, если видит директора или классную руководительницу, подмигивает, когда играют в волейбол, донося планы на ближайшую передачу, щёлкает пальцами, когда хочет списать. У них очень много мелочей, которых специальными жестами назвать сложно — это касание руки, чтобы утянуть от препятствия в виде столба и учеников, похлопать по спине в знак поддержки, забрать чужой рюкзак без разрешения, ведь им позволительно, они в таком симбиозе, что чуть ли не мозги одни на двоих. Они знают предпочтения в еде, в видео на ютубе (Чонгук обожает подкасты и обзоры на сериалы и всякую непонятину, Чимин обожает летсплеи и трукрайм), в одежде (Чимин обожает рубашки, джинсы, большие худи и брюки, а Чонгук тащится по зипкам, ярким футболкам, спортивкам и драным джинсам), в играх (Чонгук обожает pvp игры с открытым миром, а у Чимина дня не пройдёт без карточных гача игр). Они знают столько, что дай им в руки личные дневники друг друга, так они ничему и не удивятся и нового, уж тем более, не узнают. Хотя нет, тут Чонгук сомневается: в его личном дневнике столько всего о Чимине, что дать ему почитать — обречь себя на гибель. Он не прячет его под кроватью, потом что в комнату никто не войдет, но суёт яркий жёлтый блокнот под стопки одежды каждый раз, когда Чимин решает зайти в гости для игры в приставку. В такие моменты становится жутко неловко, ведь родители все знают и могут думать слишком много, после буду ещё расспрашивать, а Чимин и так бьёт по коленке друга, когда тот выигрывает бой, что становится слишком неловко и красно. Красно ему и когда Чимин пару раз засыпает в комнате из-за позднего вчера и тяжкого дня после занятий. Они в десятом классе. Они допоздна на дополнительных занятиях. На носу экзамены и проект. Сложно готовится, однако. Они делают большинство заданий на автомате, как привыкшие к дисциплине заведения, но не смотря на это Чонгук отвлекается больше остальных: он смотрит на Чимина, получает замечание за то, что типо списывает, однако у них варианты даже разные, а пареньку интересны чужие руки с кольцами. Они аккуратные и не похудевшие так, как тело. Чимин вырос, но все равно ниже Чонгука, а вес начал уходить лет с двенадцати и теперь вместо мягкой плюшки рядом с ним сидит парень с похожим телосложением и невероятной грацией. Хотя, Чонгук никогда не будет считать себя красивее Чимина, чьи губы остались теми же и их очень хочется коснуться…. черт, опять голос преподавательницы отчитывает. Чимин тихо смеётся, ведь Чонгук на неуслышанное «можешь, пожалуйста, показать решение восьмого задания, ведь ты в нем разбираешься лучше остальных» отвечает «да я не списываю у Чимина, что вы придрались?» Чонгук и правда очень хорошо разбирается. У них подготовка к экзамену по русскому языку и у доски сын семьи Мин-Чон находит решения заданиям за мгновения. Сын семьи, которая владеет небольшим, но важным для их города бизнесом, связанным с градостроением. Может быть, Чонгук обошёлся без громких и нелестных высказываний в его сторону, ведь многие родители его одноклассников работают именно в их компании, но общение с остальными у него вполне хорошее, просто не такое близкое, как с Чимином, ведь Чонгуку легче найти одного самого лучшего и не распылять себя на многих. «Ты как Юнги» говорит часто папа, на что второй закатывает глаза, мол «зато я не общаюсь с каждым так, будто они в отношениях» и Хосок целует в щеку того, словно говоря «зато я никого не целую и не люблю так сильно, как тебя». На ум приходит то, что у них с Чимином схожие жесты. Только они не целуются. К сожалению. Вопрос влюблённости они не поднимали больше ни разу после прохождения терапии. Она не многое изменила, просто утвердило желание отложить любовь на важную полочку и вручить её позже, когда они будут окрепшими. Окрепшими. Им, к слову, уже по семнадцать. За пять лет(«о боже, пять лет??? я не верю!!!» взрывается в голове каждый раз, когда он осознает цифру) он так и не осмелился. Да и не очень хотелось портить их общение, иногда вызывающее красные щеки и быстрое сердцебиение. Окрепший ли он? Да, если честно, сам не понимает. Если он так легко краснеет и смущается, то, может быть, рано? Вдруг он все ещё не та версия себя, который следует говорить на такие темы? Папа Хосок сказал, что это не влияет. И сказал это во время ожидания завтрака, постаравшись сделать непринуждённо, однако папа Юнги, выходя из ванной, задал с энтузиазмом вопрос «а что? время пришло? я дождался и не успел состариться?», вызывая громкое возмущение из уст сына и злой взгляд. Конечно, злой по-доброму, ведь он не злится по-настоящему, а папа по-настоящему не издевается. Чонгуку не верится, что такой лучезарный человек вселяет страх в сотрудников. Родители Чимина тоже работают в компании Чон-Мин, гордо носящая название «HJM» и хранящее в себе первых буквы их имён. Расшифровку так и не удалось придумать и по офису все ещё ходит шутка, что тому кто создаст идеальное название с тремя словами, начинающимися на эти буквы, выпишут премию размером в годовой оклад. Когда Чонгук об этом узнал, то так старательно придумывал, однако после слов папы, что «оклад у неработающего равен нулю» пропало такое яркое желание. К Чимину желание так легко не гаснет. Иногда Чонгуку даже жаль, ведь наличие влюблённости настолько невыносимо, что хочется кричать. Кричать хочется сейчас: осень наступила быстрее, чем им хотелось, однако частые прогулки под одним зонтом звучит как прекрасная компенсация грязи, желтой и коричневой листвы. «А мне очень осень нравится.» Как то возмутился Чимин на бурчащего любителя жаркого лета Чонгука, который отвлекся от пинания камня по асфальту. Чимину нравится. Он знал это и раньше, однако тогда не было красноречивого монолога о красоте времени года, после которого Чонгук задумался, нравится ли ему теперь осень по-настоящему или это все Чимин? Сложно, однако, поэтому решил не обременять себя думаньем и кивнул на чужие слова. «Хорошо-хорошо, красивая твоя осень» Как и ты. «Но лето я все равно люблю больше» А у Чимина тяжелая переносимость жары, аллергия на лактозу. Чонгук обожает пить молоко и загорать на солнце, пряча Чимина под широким зонтом на территории их дома, пока сам носится по территории с Хоппи, которая очень любит лучшего друга его хозяина. Он тащит его в бассейн и перекидывает в воду через бортики, сам же гордо забираясь по лестнице, зная заранее, что после такого поступка его будут долго мучать и совать под толщи воды, сопровождая это действие громким смехом. Родители все еще в офисе, подростки тратят все летнее время на такие дурашничества и ощущают себя люто неловко, когда родители появляются раньше ожидаемого, а Чимин сидит на кухне и ест хлопья. Ему не неловко за такое, ведь он семье Мин-Чон как родной — на нем чонгукова толстовка и треники, ведь одежда вся промокла, и Чонгук сейчас занимается ее развешиванием в ванной комнате, искренне веря, что в этот раз она точно высохнет. Не высохнет. Чимина подвезут до родного дома. Чонгук, зайдя в квартиру по просьбе друга, получит одолженную в прошлый раз одежду и поздоровается с родителями Пака, которые тоже привыкли к такому ходу событий и для который Чонгук — чуть ли не сын. Наверное, родители Чимина не начинают двусмысленно смотреть на их сына после таких ситуаций. А Хосок и Юнги смотрят, стараясь не улыбаться( Чонгук бы добавил «как идиоты!», но каждый раз держится). Потом они, естественно, подметят, что Чимин уехал в любимой толстовке их сына. Чонгук согласится и прыснет, что вообще-то сынок их все еще влюбленный и это не повод для язвительных двусмысленных вопросов. Иногда ему очень легко сказать «пап, ты же знаешь, что я его люблю, че ты из себя тут строишь?» и закатить глаза, а иногда становится так трепетно и беспокойно, когда его застают с уснувшим в процессе просмотра фильма Чимина с головой на плече, когда они обмениваются одеждой. В такие моменты накатывает ощущение, что это моменты больше, чем дружеские. Осень, значит. Чонгук пялит в окно и краем уха слушает музыку с проигрывателя в машине. Папы сидят на передних сидениях, Юнги поздно лег, поэтому досыпает минуты в машине, обняв себя в черной кожанке и щурясь от солнечного света глазами из под черной челки. День рождения Чонгука прошло две недели назад, но воспоминания о нем настигают каждое утро. Никаких лишних людей, только родители и Чимин, который подарил им в знак дружбы парные колечки, бананового молока из корейского магазинчика и кастомную клавиатуру в стиле его любимого персонажа с игры и подсветкой, ведь знал, что родители подарят ему компьютер взамен на старый ноут. Чонгук вспоминает именно колечки и носит свое ежедневно на большом пальце левой руки из удобства, а не каких-то там предпочтений, как и Чимин. Но Чонгук не может утверждать, делает ли он это из удобства или кольцо на левом большом пальце, значение которого было обнаружено в процессе изучения ориентации. Чонгук много разного узнал и прочитал о себе. Он смотрел видео, читал книги по психологии и те, что можно приравнять к достоверным источникам информации, иногда предаваясь чтению художественной литературы. У него полно классики в любимом компактном издательстве в желтом цвете в мягкой обложке, но в последнее время мелькает много ярких и более современных. Сейчас он покупает их через маркетплейсы, а до появления их на таких платформах ходил в книжные, где получал отказ из-за недостижения совершеннолетия. После чего пришлось тянуть с собой кого-то из родителей. В один из последних одиноких разов простого посещения с целью посмотреть, а не приобрести, он уловил слухом обсуждение его какими-то школьницами. Причиной был выбранный отдел литературы. Придя с Хосоком, он поделился той историей и что видит их и сейчас. Родитель списал все на их невоспитанность и дурость. Однако Чонгуку стало дискомфортно ходить даже с кем-то и после этого книги по просьбе покупал кто-то из пап, а позже Чонгук начал заказывать и забирать их с пункта выдачи заказов. С Чимином они никогда не ходили в книжный. Не потому что Чимин не любит читать, а потому что Чонгук стеснялся. Ему было бы очень неловко взять в руки книгу с мужскими отношениями, даже просто посмотреть. Чимин хороший, но кто знает, что от него ожидать? Однажды он поделился этим с Хосоком, на что тот напомнил, что Чимин никогда не задает вопрос на счет книг на полках, которые очевидны из-за внешности и издательства, а часть стоит так, что видно обложку. К тому же, у Чимина есть все томы «Благословения Небожителей». Чонгук все никак не осмелится у него их попросить. Покинув машину, он встречается с холодным ветром и стоящим на входе на территорию Чимином в черном пальто практически до пола. Под ним скрыта белая толстовка. Чонгукова толстовка. Он забыл ее отдать после одного из дня, когда они купались. Чонгуку становится трепетно и волнующе, ведь они никогда не носили чужую одежду в обществе. На рукавах толстовки — черные языки пламени. Их Чонгук нарисовал сам. Очевидно, что это именно толстовка Чонгука. Может быть, никто и не заметит? Может быть, в ношении одежды нет ничего такого? На Чонгуке черная ветровка, широкие джинсы и желтая футболка, которую он украл у папы, за спиной массивный рюкзак в цвет верхней одежды, в боковом кармане из сетки ярко выделяется пластиковая баночка молока. Мимо идет ряд первоклашек, Чонгук неосторожно их огибает и оказывается рядом с Чимином, которого родители всегда привозят на десяток минут раньше. На улице немного прохладно, чужие кончики ушей покраснели. Чонгуку хочется их согреть. — Ты не замерз? — интересуется и старается незаметно узнать свою толстовку и ошибиться. Но нет — это она, с кривыми «JK» на груди. — Все в норме, — Чимин жмет плечами и они следуют к входу. До начала занятий осталось около пятнадцати минут. — Напомни, у нас сегодня три дополнительных? — Ага, — на тяжелом вздохе отвечает Чонгук и сует руки в карманы. Взглядом изучает орнамент плитки под ногами и в один момент чуть не падает из-за запинания о ступеньку, но к счастью, у Чимина быстрая реакция и прикованный к другу взгляд. — Ты в норме? Не выспался? — отпустив вставшего с колен, поворачивается. — Да, вроде, нормально спал. Не знаю, что на меня нашло. Чимин ниже Чонгука на несколько сантиметров. Но каждый раз, когда Пак смотрит своими серыми глазами из-за регулярно на протяжении года осветляемой блондинистой челки, он ощущает себя малюсеньким. — Я уже забыл про эту толстовку, — звучит не в тему и необдуманно, он облизывает губы и смотрит куда угодно, но не на парня напротив. — Я помнил, но забыл, куда ее засунул. — Так сильно не хотел отдавать? — Не в этом дело, — они продолжают путь. — Она случайно оказалась в одежде, которая мне особо не интересна. Ты тогда у меня ночевал, да? Вот. И ты забыл ее взять. — Ясно. Я уже вообще не помню этого. — Странно, что она одна у тебя кастомная. Тебе пора выставлять их на продажу за кучу денег. — Она не такая уж особенная. Еще и надпись в центре дурацкая. — Ничего не дурацкая, цыц, — и тычет локтем. — Я мог ее запихнуть куда угодно, но не туда. — Тебя это смущает? — Чимин сует снятое по дороге пальто женщине в гардеробной, чтобы она выдала номерок. Черт. Его прямолинейность — это слишком. — Что? — Что на ней твое имя, — Чимин тычет себе на грудь. Чонгук решает потянуть время и отдать куртку. Номерок ему не дадут, потому что куртки Чимина и Чонгука из-за их слезных просьб вешают вместе с начальной школы. — Нет, просто дурацкое. — Я бы дурацкое не надел. Могу, конечно, снять, но с учетом того, что ты отдашь мне футболку: я ничего под нее не надевал. — Ладно, ладно, я перестану страдать, — на приподнятый край толстовки, мол, смотри у меня тут только намеки на пресс и ничего более, Чонгук паникует и отрицательно мотает головой. — Просто неловко. Это не самая удачная толстовка. — Ты ее часто носил, — хмыкает Чимин и они идут к лестнице на второй этаж. — Но это я. А это ты. Тебе нужно носить вещи покруче. — Нарисуешь? Кстати, я видел тренд, где на футболках и рубашках оставляют поцелуи. Сможешь такое нарисовать? Я заплачу много денег. Футболка или рубашка. В поцелуях. Чонгук такие видел. Их создают для второй половинки. — Ты хочешь ее расцеловать и дать мне закончить? Оформление, там, закрепить краску. — Так неинтересно. Что насчет того, чтобы ты ее зацеловал? Чимин либо наивный, либо слишком смелый. — Моя форма губ не такая выразительная, чтоли. В общем, не так хорошо будет смотреться. — Тебе кажется. В коридоре пусто. До начала занятия пара минут. Они замолкают, попадая в класс с пятнадцатью учениками. Заняв свою любимую последнюю парту в центральном ряду, они достают принадлежности. Диалог останется на потом. Чимин совсем забудет обсуждаемую тему, а Чонгук будет намеренно делать вид, что ее не существует. Чимин вынимает лист с блочной тетради и не планирует слушать преподавателя. Написав пару слов, он сует бумажку соседу слева и, подперев голову левой рукой, смотрит то на доску, то на молодую преподавательницу. «тебя напрягает то, что я в ней?» Да что прицепляется то. Чонгук поджимает губы и пишет ответ. «а если кто узнает мою толстовку?» и притягивает, на что Чимин вздыхает и говорит, что нужно ответ давать, а не вопрос. «а почему тебя это напрягает?» «я не знаю» — Если тебе не нравится такое, то мог просто сказать. Летом тебя это не смущало. — Там никого лишнего не было, — шепчет так же тихо и принимается записывать термин. «боишься того, что подумают?» и сует. Чонгук кивает старается выглядеть очень занятым. «да о нас думать нечего. друзья же. и тебе её сегодня отдать?» Чимин кладёт бумагу ближе к другу и смотрит на доску, перенося пару слов в тетрадь. — Она тебе очень нравится? — Очень — слишком недостаточное слово, чтобы передать мою любовь к ней. — Тогда оставь. — Тебе не жалко? — Нет. И получают замечание, во время которого Чимин шепчет «спасибо» и вызывает улыбку у Чонгука. «я буду её очень беречь!!!» Он кладёт бумагу рядом. Толстовка очень красивая. И Чимину она идёт даже больше, чем Чонгуку. «хорошо» «а что на счёт рубашки с поцелуями???» Чонгук смущается. Он смотрит на Чимина, который слишком наивный и невинный. К сожалению, он не знает, о чем думает голова друга. «это.. слишком? ты же знаешь, что они значат?» «но мы друзья. почему нельзя сделать дружескую? мы же друзья, да?» «да» Чонгуково «да» написано со слабой дрожью в руке. Он смотрит на друга и возвращается к тетради. «я что-то не так сказал?» Чимин ложится на парту и поворачивает голову к собеседнику. — Все в порядке. — У тебя рука дрожит. Что случилось? — Чимин скользит взглядом по чужой фигуре и с глубоким вздохом останавливается на лице. — Все в норме. — Я не верю. После твоего дня рождения все началось. Тебе что-то не понравилось? Я очень старался сделать с твоими родителями все лучшим образом, поэтому у меня даже мысли нет, что что-то не так. — Нет, мне все очень сильно понравилось, — сглотнув, откладывает ручку, ведь преподаватель вышла. — Папа Юнги приготовил шикарный торт, а вы с папой Хо украсили все. И подарки очень сильно понравились. Комп, твои подарки конечно — клавиатура и… — И колечки, — перебивает и хмыкает. Глаза от скрытой за тканью рукава улыбкой становятся не такими грустными. — И колечки, — Чонгук кивает и ведёт губой, ощущая себя в очередной раз неловко. Спросить, что они значат? Спросить, почему именно кольца? На дне рождения после ужина они поднялись на второй этаж в комнату, где Чимин должен был просто забрать вещи и пойти домой, однако прощание затянулось: он попросил закрыть глаза и положил на чужие вытянутые ладони колечко — простое, широкое, из металла — и сказал, что купил себе такое же. — Это в знак нашей дружбы, — и с улыбкой вытащил свое такое же с кармана. Чонгуку повезло, что была из источников света включена лишь подсветка глубокого сиреневого цвета, ведь его красные щеки никто не увидел. Тогда он не спросил причину выбора парных предметов не браслетов, как все делают, а именно колец. — А почему именно кольца? — предавшись воспоминаниям, спрашивает раньше, чем думает. — М? — с доски переводит взгляд на парня. — Ну… обычно выбирают браслеты, брелки. Вот и мне стало интересно, почему ты выбрал именно кольца. — Потому что всякие браслетики и брелки — недостаточны для скрепления нашей дружбы. — Да? — Да. Наша дружба выше всего остального. И круче. В сотню раз круче. В кабинете немного шумно. Это не мешает слышать друг друга, ведь они будто переносятся в свой мир, закрываются от прочих барьером. — Спасибо за ответ. — Если тебе не нравится, можешь не носить. Может быть, поменять на цепочку на шею? Ах нет, так, вроде бы, делают те, кто потеряли девственность. — Откуда ты знаешь? — Читал на форумах. — А про значения колец читал? — Было дело. Хочешь, чтобы я определил по положению кольца, кто ты? — и хмыкает. — Я где удобно ношу. — То есть ты тоже знаешь? — Да. — Хотя, у тебя родители знающие. Но ты в негативном ключе не подумай. Я про то, что у них прошаренность из-за прямого отношения к такому. — А ты носишь без причины? — и смотрит на большой палец левой руки. — Частично. К сожалению, на левый мизинец кольца не нашлось. И знает, что Чонгук понимает. Левый мизинец — свободный гомосексуал. — Ахахах, — трёт шею и смотрит в окно. Чимин не будет без причины говорить о таком. Это так много значит, что у Чонгука перехватывает дыхание и он теряется. Черт, такой хороший момент, чтобы задать важный вопрос. Родители давно говорили, что если дают зелёный свет — то нельзя упускать шанс, потому что после будет жалеть очень сильно. Преподаватель вернулась. Осталось десять минут до конца занятия. — Могу я кое о чем спросить? Точнее, рассказать, — шепчет и смотрит на Чимина, который безмолвно кивает. Чонгук находит на столе исписанный ими листочек и, слегка отвернувшись, начинает писать, сдерживая дрожь. «я очень давно это хотел сказать, прости, что так резко и не в лучшей обстановке, но позже я не решусь. ты мне нравишься. очень давно нравишься и мне кажется, что даже больше, чем нравишься. если слова о кольцах правда, то ты меня не оттолкнешь, да? не то, чтобы ты меня принимал полностью со всей влюблённостью, но хотя-бы адекватно отреагируешь на это.» и отдаёт, после чего Чимин выпрямляется и начинает читать. У Чонгука сердцебиение бьётся по перепонкам, он забыл, как нужно дышать и существовать, глаза смотрят на пол за партой, а руки сложены в замок на столе. — Даже если бы я не относился к гомо, то я бы в любом случае адекватно тебя принял, — шёпот так остро ощущается на ушах, что Чонгуку хочется рыдать, прыгать до потолка от счастья. Затем он получает сложенный пополам лист обратно. «это взаимно» Чонгука мгновенно покрывает пот, а сердце вовсе скоро сломает грудную клетку. Он смотрит и учащенно дышит открытым ртом на лист бумаги, слыша над ухом: — Давай прогуляем дополнительные? На что кивает и закусывает губу. Ему так не верится в это, что осознание конца занятия доходит только после слов Чимина об этом, который так быстро собрал все вещи и начал помогать с этим Чонгуку, которому все ещё эйфорично и сложно понимаемо, как друг может так легко себя вести, ведь они, черт, только что друг другу признались. Из-за переполнения разума он упускает момент, когда они сбегают на первый этаж и уже оказываются за пределами школы, на входе в неё, в куртках и с сумками за спиной. — Прогуляем? — только сейчас, осознав всю ситуацию, спрашивает Чонгук. — Да. Нам стоит поговорить. А терпеть я не могу. Я и так пол года терплю. — Я в любом случае терплю больше тебя, — слегка вздернув нос, гордится собой Чонгук. — Сколько? — Чимин берет его под руку и ведёт в сторону парка. — Лет пять? — Стоп.. пять? — громко удивляется парень. — Серьёзно пять? Это во сколько лет то..? — Двенадцать. Тогда я все родителям рассказал и они сказали подождать, чтобы я вырос и понял, правда ли ты мне нравишься или это все из-за того, мои родители в подобных отношениях. Правда, я там не говорил то, что ощущаю. сейчас — тогда это было просто стеснение, желание подсмотреть за тобой на физре и всякие мысли в голове. После того, как я это принял, мне стало легче жить. И за последний год ощущения обострились. И ты начал более ещё более тесно со мной общаться, хотя, куда ещё теснее то. — Вот именно, — смеётся с последнего Чимин. — Никогда бы не подумал, что я тебя так давно интересую. У меня года два назад начали возникать мысли, что вот у тебя такие то родители и из-за них ты можешь тоже. Сейчас понимаю, что не только в воспитании дело, но тогда мне стало жуть как интересно. И я начал искать информацию об этом и все пришло к тому, что я начал задумываться, а кто интересен мне? И не сразу я пришёл к выводу, что пол не столь важен. Потом внимание сместилось на тебя и я задумывался о том, что «а если мне нравится Чонгук? он же может нравится мне?». Пришло все к тому, что я понял, что ты мне начал не просто нравиться. Я старался слишком громко не вести себя и иногда делать знаки внимания, которые для меня будут иметь особый смысл. Если честно, толстовку я правда прятал у себя. Потому что она твоя. И сегодня решил одеть просто так. Осмелился и не зря. — Я так и знал. — Ой, ой, ой, умный какой, — тычет локтем в бок и тянет на пешеходный переход. Начинают собираться тучи. — Хотя, ты думаешь обо мне не просто как о друге очень долго, потому мог догадаться. — Мне кажется, я родителей знаю хуже, чем тебя. — Слишком много чести для меня одного. — Твои тоже меня хорошо знают. — Это другое. А твои родители очень тепло относятся ко мне. — Ты хороший. И не только потому что я в тебя влюблен. Они просто любят тебя. А когда узнали о влюблённости и я подрос — начали больше нам разрешать. Те же ночёвки и долгие игры. Они надеялись, что, если дадут свободы, то будет лучше. Так и есть. — Я бы не влюбился в тебя, если бы мы были очень далеко друг от друга, как все остальные одноклассники. Нужно сказать твоим родителям спасибо. — Ох, представляю, как они будут вспоминать ещё миллион ужинов эту ситуацию, — Чонгук прячет лицо в ладонях. — Они уж о-о-о-очень это любят. — Это потому что они тебя любят, — усмехается Чимин и приобнимает. — Пойдём на лавочку? — и кивает налево, где в тени стоит названный предмет. Они не заметили, как настигли пустого парка. Чонгук кивает и они садятся рядом друг с другом. Блондин скатывается и садится более расслабленно, закинул щиколотку на бедро. Слышен гром. Теперь понятно, почему тут никого нет. — А теперь я должен услышать все подробности твоей грешной влюблённой жизни. — Все что я делал — это смущался и стыдится этого, — Чонгук убирает с лица тёмные волосы и поворачивается боком к Чимину. Подперев голову о спинку лавочки левой рукой, смотрит на лицо. — Интереснее узнать, как ты до такого докатился? — А че сразу докатился? — возмущается. — Вообще-то, влюбился, — и тыкает в чужой нос пальцем и убирает его быстрее, чем Чонгук успевает укусить. — Расскажи побольше, — стонет в просьбе, дополняя: — я вообще-то тебе рассказал все. — Я даже не знаю. Мы всегда общались так, как сейчас и я не уследил, какой именно момент стал значимым. То, что ты вырос. Внешне и внутренне. Ты стал выше, а походы в зал с Юнги сказываются на тебе положительно: немного руки накачались и пресс. Я начал смотреть на тебя не как на друга. Твою душу я знаю наизусть, но не тело, — Он отворачивается из-за откровений. — Ты меня начал привлекать физически. Мне часто хотелось тебя поцеловать, когда ты спал, когда ты сосредоточенно делал домашку, когда ты играл в приставку и смотрел фильм. Знал бы, как я часто об этом думаю, — и накрывает ладонями лицо. — и мне даже не только поцеловать хочется, — и смотрит меж пальцев. Чонгук закусывает нижнюю губу и тихо смеется. — Можно, но не так быстро, — коснувшись чужих волосы, он растрепывает их, отчего Чимин закатывает глаза и поправляет, ведь волосы у него пушистые и так, а Чонгук испортил всю укладку. — Не зли меня, иначе быстро наступит прямо сейчас. — Поцелуешь? — А че нет то? — Чимин, потеряв смысл в борьбе с волосами, холодно смотрит. — Ты на цыпленка похож. И смеется. Громко смеется. Потом бежит от злющего Чимина. — Ты меня раздражаешь! Дурак! Будь хоть иногда серьезным! — угрожая, бежит блондин за Чонгуком, который только громче смеется. — Только остановись — я тебя прикончу! Будешь знать, как мешать моим серьезным откровениям! — А перед этим поцелуешь? — Чего? — без громкого крика Чимин приостанавливается, пытаясь отдышаться. Чонгук тоже замедляется, но близко не подходит: боится. — Поцелуешь же перед тем, как меня прикончить? Я жду этого дольше, чем ты, так что имею право, — ладошкой ловит капли редкого дождя. Тучи решили обрушиться тут. — А под дождем это будет очень даже романтично. — Поцелую, когда ты извинишься. — За что? — За то, что не можешь потерпеть со своими лишними словами, пока я о серьезном говорю. — Но ты правда похож на цыпленка, — он подходит ближе, ведь дождь усиливается и его будет плохо слышно. — Я не люблю это сравнение. — Тогда я буду звать тебя солнцем, — Чонгук улыбается и касается светлых пушистых волос, принявшие свою естественную кудрявую структуру из-за воды. — А потом, когда ты разрешишь, верну твою любовь к сравнению с цыпленком. Ты не заслужил того, чтобы прекрасное сравнение все еще напоминало о тех плохих одноклассниках, — сглотнув,скользит влажными ладонями по волосам, вискам и останавливается на щеках. Глаза отрываются от чужих и смотрят на губы, а потом возвращаются и будто спрашивают и пытаются понять, уместно ли. Чимин из наигранно злого становится серьезным и слегка напряженным, а губы плотно сомкнуты. Сглотнув, он кивает и шумно выдыхает через рот, подавшись чуть вперед, закрыв глаза. — Блять, — и врезается носом в чужие чёрные волосы. — Чонгук, ты сегодня слишком раздражительный, я боюсь, ты меня выбесишь быстрее, чем мы начнем встречаться. На что Чонгук подносит палец к чужим губам, прося приостановить гнев. — Да, пап? — Чонгук по вибрации в кармане понял, кто позвонил и что будут спрашивать. От Юнги слышен вопрос о нахождении подростка относительно школы, на что он отвечает, давя в себе смех: — Я прогуливаю, — и опережает чужой вздох и отчитывание: — А ты можешь нас забрать? Иначе мы совсем скоро промокнем до смерти. Я с Чимином, с кем же еще, — бурчит, а на согласие улыбается и на месте подпрыгивает. — Мы в парке, который рядом со школой. Да, там, пап. Спасибо! Люблю тебя! — сунув телефон в карман, обращается уже к Чимину: — Этот звонок всем своим желанием я не мог проигнорировать. Папа спрашивал, где я и скоро нас заберет. Конечно, поругает, но немного. Зато мы будем дома у меня пить горячий чай и что-нибудь смотреть. — Просто чаем ты не отделаешься, — усмехается Чимин. — Ты мне уже вторую попытку поцеловаться обрываешь. — Первая была, когда мы сидели на лавочке? —и получает кивок. — А, теперь я понимаю, почему ты так взбесился, — хихикает. — Пойдем к выходу, дома решим все твои возникшие возмущения. — Только давай пока не будем никому говорить о нашем признании? — Конечно, — кивнув, берет за руку и ведет в сторону выхода. — Может, они сами догадаются, но специально я пока что не скажу. Но у нас же все по-настоящему может быть, да? — Конечно, еще спрашиваешь. — Знаешь, у меня есть идея, — Чонгук сжимает чужую ладонь крепче, — а давай в ответ на их вечные сватанья вести себя как парочка, а говорить, что ничего такого нет? Конечно, когда мы начнем встречаться и вот это все, но идея классная, да? Знал бы ты, как я хочу им отомстить! — Ахах, идет. Я люблю их шипперские штучки, но их слишком много. — А это ты еще с ними не живешь! Хотя, ладно, признаюсь, мне это нравится. — Ладно, мне тоже. Достигнув входа, они встречаются с остановившейся перед ними черной машиной. Сев быстро на задние сидения, Чонгук облизывает губы и чуть не смеется, пока смотрит на родителей, которые все также придаются изучению воды на лобовом стекле. — Ругать мы, конечно, не будем, но сделайте вид, то выговор был и завтра придите чуть менее веселыми на занятия, — лениво проговаривает Юнги на пассажирском переднем сидении. — И твоим родителям мы рассказали, Чимин. У вас полная посещаемость, поэтому они не злы, — Хосок делает поворот и едет обратным путем. — Хорошо. спасибо Вам, — кивает Чимин и шмыгает носом. — Мы вас оставим и вернемся обратно. Остались еще дела. — Хорошо, — кивает Гук. — А чего сбежали? — Я дурачок? — наивничает Чонгук. — Помимо этого должна быть причина. — Когда мы сбегали с пар, ты меня дурачком не называл. — Это другое. — Почему же? — усмехается и смотрит на мужа. — Потому,что мы были взрослыми дураками, а еще — влюбленными, — прыскает с довольной улыбкой, повернувшись. — А вы ими случайно не остались? — встревает со своей никому не нужной шуткой. — Нет. Потому что нам сбегать больше и не нужно. Общий кабинет, никто без стука не войдет, — довольным от собственных слов Юнги потягивается. — Чимин, я надеюсь у вас все по согласию. — Я его и позвал. Просто они опять ставят слишком много дополнительных занятий, это невыносимо. — Остался год. Нагрузка высокая, я не спорю, но зато есть толк, — улыбнувшись, Хосок смотрит на них через зеркало заднего вида: Чонгук уже стянул куртку и вместе с чужим пальто отложил подальше и устроится головой на плече Чимина. — Вы потом будете только благодарны, — дополняет Юнги. — Да у меня сомнений нет. Я вообще-то хочу как вы с папой живёте. На готовое я не хочу, я сам хочу создать что-то, похожее на вашу компанию. Найду себе напарника, потому что я один не потяну, и прекрасно. — А искать зачем? — Я про бизнес партнера. — Можно быть два в одном. Юнги тихо смеётся в кулак от Чонгукого недопонимания. — Рано ещё об этом думать. Потом решим, чем будем заправлять и сколько денег зарабатывать. — Для начала вам нужно хотя-бы от холода не умереть. Чимину найдешь фен, идёт? — Мне кажется, Чимин лучше знает, что где лежит. — А ты шаришь только за свой беспорядок, — комментирует Юнги и убирает телефон. — И ещё: завтра скажите классной, что вам стало плохо. Шавухой траванулись, там. Чтобы реалистично было и она не так сильно злилась. — Ужас, Юнги, какой мы подаём пример сыну. — Я не буду напоминать наши шалости, — лукаво улыбается. — Гадости свои припаси на потом, — Хосок перемещает ладонь с подлокотника на чужое бедро. — У нас работы ещё на часа два? — Думаю, два. А потом я жутко хочу в рестик. Ты, я, вкусная еда, вино. Думаю, Чонгук без нас не умрёт, поэтому посидим подольше. А потом прогуляемся, ок? — Давай. Мы давно не занимались этим. — А что на счёт? — он не договаривает и сжимает чужую ладонь на своем бедре. — Тот же отель? — В прошлый раз меня все устроило. Завтрак, правда, был ужасным. — Тут ты прав, — Хосок морщится. — Сделаем заказ на доставку утром. — Ужас, я требую тоже самое после загруженного дня в школе. — Сегодня ты прогулял, но будешь иметь весь дом в своём распоряжении. Так что меньше выпендривайся. Еще долго диалоги родителей крутились вокруг желаемого завтрака, остатках работы и желания просто лежать и целоваться. Чонгуку такие разговоры как родные, они не переходят грань и никогда этим не травмировали. Чонгуку наоборот нравится, что они спустя почти двадцать лет брака все еще такие молодые в душе: они дурачатся с Чонгуком, идут на глупые поступки по воле влюбленного сердца, они не стараются показать власть над сыном и наоборот ставят всегда его на один уровень с собой и дают право выбора, самовыражения. Чонгук сам себе завидует, ведь забери его другая семья, он мог расти среди холодных родителей и стремиться к лучшим результатам не из личного желания. Чонгук редко думает о подобном, потому что грустные мысли о таком не копятся. В голове наоборот полно энтузиазма, ярких воспоминаний и прочего, даваемого родителями. Чонгук раньше очень сильно любил размышлять о знакомстве родителей и развитии их любви, а ещё больше ему нравилось в тайне ото всех продумывать историю, заменяя в ней ключевых персонажей на себя и Чимина. Красками загорелись фантазии про знакомство Юнги и Хосока на первом курсе экономического, их скорый съезд из-за комфортного общения и слишком дорогой аренды (Юнги часто говорит, что не предложи Хосок им съехаться как друзьям — большего бы и не было) в однокомнатную квартиру, оплачиваемую заработком с фриланса. Они спали на одном диване, ели в одно время и готовили сначала по очереди, а потом — вместе. Они играли в одни игры, любили разную литературу, но начинали втихаря брать друг у друга книги и изучать, что же там пока что другу и уже соседу интересно, и они часто ловили себя на мысли, что им интереснее скорее попытка понять друг друга ещё больше, нежели чтение. Так начались развиваться их ночные разговоры по душам, сидя на кухонном балконе и смотря на луну на пике. Им рано утром в универ, а вечером полно заказов, но диалоги очень не хочется разрывать. Диалоги становились все более откровенными, движения — более неловкими. Неловкими на таком пустом месте, что у обоих возникала мысль о глупости таких ощущений; они же друзья, они же не большее. Большее стало частыми гостем. Вслух, правда, не произносили его. Потом неловкости становились все более общими, взгляды — более долгими, а руки — более влажными от признаний во вкусном ужине или интересной книги. Сказать напрямую было очень страшно, однажды в комнате появилась более современная литература, не состоящая из фентези, философии и детективов. Её забрал у курьера Юнги. А прозрачной плёнке предстала книга с пометкой о возрасте и двумя мужчинами на обложке. Эта книга не его, а человека, который придёт с пробежки через пару минут сразу же после доставки и столкнётся в проходе с Юнги. Сначала он не понял причины, а от проятнутой книги стало неловко. Они не обсуждали эту ситуацию и пришли к более холодному общению, в котором купались около недели. Не выдержали и в один из вечеров Юнги решил составить компанию Хосоку на балконе, не стараясь вплести свои вопросы в непринуждённый диалог. «Я слышал о той книге, что ты заказал. Правда, заказывать я её не хотел и начал читать в электронном виде. Она, вроде бы, популярная.» «Только из-за популярности?» Голос Хосока дрожит. Он смотрит ровно перед собой на заходящее солнце. «Нет. Мы с ней похожи. Хотелось бы быть похожими ещё в том, что я и она тебе нравимся, но это уже слишком.» «Нравишься.» Голос дрогнул ещё сильнее. Хосок шумно сглотнул и посмотрел на Юнги. Обратного пути уже точно нет. Ему и не следовало быть. Тогда бы Чонгук точно бы оказался в какой-то неблагополучной семье, Юнги бы остался за границей, куда уезжал на учёбу по обмену на старших курсах и где слёзно скучал по Хосоку и их квартирке, а Хосок остался жить там же и из-за отсутствия опоры не поднялся выше рядового сотрудника. Чонгука они взяли под опеку в двадцать пять лет, когда университет уже был давно позади, а бизнес начинался строится. Парнишке был год, он был ярким солнышком и воспитан в хорошем доме малютки, посему принял чужие объятия и спустя пол года регулярных встреч предложение стать сыном. Для решивших стать родителями было очень тревожно брать ребёнка, они боялись, что им его не дадут, однако условия были прекрасные, а однополый брак из-за престижности заведения и адекватных владельцев не стал помехой. Они прочитали много книг, посетили много курсов и прошли школу для родителей, они очень стремились поскорее завести себе яркое солнышко, чтобы ощутить ещё более счастливыми. Временами настигал страх неправильного воспитания, возможной травли в школе или травме Чонгука из-за брошенности и двух отцов. Они боялись и много беседовали с психологом, водили туда сына и были слёзно счастливы из-за слов, что все хорошо. Постепенно страх стал уходить и они стали более раскрепощенными, поэтому Чонгук имеет такие крепкие и доверительные отношения с ними. Они останавливаются около дома и просят лишь одного — чтобы дом остался целым. Подростки убедительно кивают и спешат в дом под проливным дождём с пальто и курткой в руках. Чонгук с самого входа начинает освобождаться от сырых вещей и поднимается на второй этаж в одних джинсах, оставив футболку и носки где-то на лестнице, ведь он ненавидит промокать, и быстро отыскивает замену в виде черного лонгслива и спортивок и несёт такой же набор Чимину, только серого цвета. Тот уже собрал чужие вещи и разместил на сушилке в ванной, где и был замечен и отруган. — Если ты заболеешь, то виноваты будем мы оба, — злится Чонгук и кладёт вещи на стиральную машинку. — Забей на эти вещи, их все равно стирать. — Потом Хосок будет ворчать, что мы опять засрали весь пол водой и супер дорогой паркет пойдёт коту под хвост. — Тут ты прав, — Чонгук отыскивает швабру и исчезает с нею за дверью. Вернувшись через пару минут, он ставит её на место и окидывает взглядом Чимина в таком же большом костюме. За спиной у того шумит стиральная машинка. — Надеюсь, что я получу худи обратно, — Чимин отворачивается к зеркалу и заглядывает на полки с дверцами под раковиной. Среди прочего аккуратно расставленного находит фен и выпрямляется. — Я не планировал забирать, — Жмёт плечами. — Высушишь и пойдём обедать. Я так хочу есть, жуть. — К счастью, я быстро: смысла волосы укладывать адекватно нет, потому что нужно опять их мыть. Только высушу. Тебе, к слову, тоже не помешает. Если ты заболеешь, то тоже получим оба. — Сделаешь? — Да. — Прекрасно, — Чонгук обходит того и садится на край ванной. — Только обед с тебя. Сделаешь бутеров? — Меня на большее, сам знаешь не хватит, так что да. — Хорошо, — кивает и включает фен, попутно расческой пытаясь вытянуть кудри хотя-бы немого. В машине за получасовую поездку вода с волос просочилась на кожаные сидения, на толстовку, на шею и стекла по позвоночнику к кромке штанов, скопившись там в безумных количествах, на чужих волосах, когда на опущенную Чонгуком на плечо голову захотелось опереться виском. Со вздохом он смотрит на себя и поджимает губы: толку от попытки привести себя в лучшее состояние нет. — Давай я затылок посушу? — негромко интересуется Чонгук и встаёт позади. Он знает, что Чимин и сам справится, он сушит волосы чуть ли не ежедневно. И Чимин понимает, что прекрасно справится, однако протягивает фен и слегка опускает голову. —Кудряшки твои красивые, — Чонгука благодаря низкому уровню шума устройства хорошо слышно. — Зря ты так. — О чем ты? — Я же вижу, как ты чуть ли не плачешь из-за них, — сглотнув, Чонгук осмеливается поцеловать куда-то в волосы. — Зря ты так. Знаешь, я бы очень хотел себе подобное, потому что волосы у меня не такие густые и прямые. Ты такой солнечный с ними, жуть. Мне так это в тебе нравится. Осмелюсь сказать, что очень люблю в тебе эту черту внешности. — Любишь? — Ага. Давно уже, — он мягко проводит по волосам сзади, чтобы проверить, насколько они сухие. — Мне так больно стало, когда ты в один момент осветлился и начал выпрямлять. — Из-за осветления они стали менее гибким и кудрявыми. — Представь, как красиво будет, если отрастить твои тёмные волосы и дать им разрешения быть настоящими? — Не уверен, что вернусь к такому. — Папа Юнги не то, чтобы вернулся, но отрастил волосы из-за папы Хосока. Потому что он начал ощущать себя очень любимым и все страхи пропали. У Юнги волосы на десять сантиметров ниже мочек ушей. Раньше он не позволял себе такое и стриг шторки по щеки и брил затылок, но с Хосоком стало так легко и беззаботно жить, что поначалу он просто пропускал дни, в которые обычно стригся, а спустя месяц спросил у Хосока, как тот отнесется к тому, что Мин хочет отрастить их. Ответ, конечно, был положительным и даже восхищенным, потому что Хосок пару раз представлял своего парня с длинным волосами и ему эта фантазия казалась ну очень красивой. — И ты будешь ощущать себя очень и очень любимым, я обещаю. — Надеюсь, у нас получится, — Чимин принимает фен с чужих рук и выпрямляется. — Давай я тебя посушу? — Они уже не сырые почти, — отмахивается тот, но Чимин тянет того за руку и ставить напротив зеркала над раковиной. — Они все ещё мокрые. Ты просто привык к холоду, — включив устройство, он берет расчёску. Просушка прошла намного быстрее и через пятёрку минут тишины и шума фена волосы уже были сухими. Чуть длиннее угла челюсти, со шторами по нос. Чонгук берет с полки резинку и скоро завязывает хвост на затылке из верхней части волос и чёлки. Он шмыгает носом и вытирает его тыльной стороны ладони. — Ещё нам нужен горячий чай. Много. Иначе мы правда заболеем. — Угу. Но надеюсь, все будет ок, — он убирает устройство на месте. Чонгук спешит на кухню, где из сыра и колбасы на быстро делат горячие бутерброды, дополнил их помидоркой сверху. Для чая выбирает самые большие кружки и ставит перед на смежные на угле места. Чимин возвращается уже в тапочках, найденных в комнате Чонгука (это его личная пара, Чонгук сам их купил и сказал, что тот обязан их носить, ссылаясь на холодный пол. Пол, правда с подогревом, но это никого не смущало). Сев, он глотает жидкость и приступает к еде первый, пока Чонгук изучает холодильник и думает, чем бы им ещё дополнить обед. В шкафу обнаруживается несколько печенья с шоколадными крошками, купленные на днях в пекарне. — Приятного аппетита, — Чонгук садится и начинает есть. — Тебе тоже. Чем займёмся? — Честно, не знаю. Мне ничего не хочется делать. Может быть, фильм? — У меня есть идея получше. Помнишь мою просьбу? — Чонгук отрицательно мотает головой. — У тебя найдётся белая рубашка или толстовка? — Хер знает, может быть. Они точно ношенные. А что? — Я все ещё хочу толстовку с поцелуями. Чонгук давится. — Ты не передумал? — вытирая рот салфеткой, он сглатывает. — С чего бы это. Я очень хочу. Тем более, мы влюблены и такая вещь уже не будет какой-то неподходящей. Сделаем друг другу толстовки, а? — и доедает третий бутерброд. — Вот прямо сейчас, пока твои родители на работе. Запремся в комнате и будем рисовать. — У меня помады нет. — Там нужны краски. У тебя точно есть акрил. — Ты не оставляешь мне выбора. — А ты как думал? Я, вообще-то, теперь буду официально тебя донимать, зная, что ты в меня влюблен. — Ну Чимин, — стонет Чонгук и поднимается из-за стола с посудой. — Не издевайся надо мной. — Это не издевательства: ты сам дал мне зеленый свет, чего возмущаешься? — Не так же быстро, — Чонгук боковым зрением видит, как тот задвигает стулья, скользит к окну и смотрит на стекающие капли. Закончив с посудой, он оборачивается к другу и тот резво хватает за руку и тянет на второй этаж. — Чи, я не уверен, что у меня найдется что-то приличное, — начинает шариться по шкафу в попытке спасти себя от ну уж очень неловкой деятельности, но интересной и местами интимной, если все будет происходить так, как задумалось. Но — парень мотает головой, отдаляя мысли — такого произойти сегодня не должно, иначе он умрет от переизбытка чувств. Чимин так спокойно принял признание и после него будто ничего не поменялось. Словно отношения были всегда и сейчас они просто обручились (параллельно с этим в голове скользит то, что почти обручение было, когда Чимин на день рождения подарил кольца). Странно и эйфорично все это. У родителей так легко не было: они еще долго неловничались и после еще одного разговора с объятиями, случайно и желанно перетекающие в поцелуи, вернулись к тому, что было до той книги. Интересно, а как скоро они с Чимином поцелуются? Чонгук никогда не хотел поцеловать кого-то другого, а о Чимине часто размышлял в таком плане и итогом становились вспотевшие ладони и перевозбужденноть. — Я возьму у твоих родителей, — легко отвечает парень и затягивает Чонгука, не отошедшего от насильного поднятия по лестнице, в комнату. — Ну уж нет. — Они будут прыгать от счастья, если узнают, что их вещи пошли на благое дело. Я им замену куплю, — найдя резинку, зацепляет волосы и заглядывает в шкаф. Среди черных вещей он находит белые толстовки. — Между прочим, я с тобой ходил за ними, — разворачивается, показывая. — Ты хотел расписать, но времени и идей не нашлось, — и бросает на кровать, на самого Чонгука, смеясь. — Теперь, думаю, настало их время. — Ты меня убиваешь, — не убрав с себя толстовки, падает телом на кровать. — Я стараюсь сделать обратное, — он суется головой в глубокую полку и ищет акрил. — Но я ощущаю себя неловко. Вот умру от этого и станешь вдовцом. — Только попробуй, ага. А из-за чего же? — высовывается и встает с кистями и тюбиками краски. Черная и красная. — Просто ощущение, будто ничего не поменялось. Не, это не плохо, просто я не ожидал именно этого. — Не думаю, что мы должны были смущаться, стесняться и начать пищать с каждого прикосновения, а ладошки — потеть просто потому, что мы сидим за одной партой. Зачем? Я иногда думал, должно ли что-то такое свалиться на нас, если ты тоже влюбишься и мы расскажем друг другу, и пришел к выводу, что это бессмыслица. Оно нам не нужно. Мы плечом к плечу идем с первого класса и какая-то там влюбленность не имеет право возвращать наше общение к заводским настройкам. Мы выше этого. Вот представь, лучше было бы, если мы стали неловкими и стеснительными, как во всех твоих книжках, — и кистями указывает не глядя на яркие корешки, — которые у меня, к слову, тоже есть, — говорит эти слова тише, откровенничая. Чонгук, сев в начале чужих слов, отрицательно кивает. — Ну вот — значит мы выше этого. Так что не волнуйся и не думай об этом в негативном ключе, идет? Мы просто будем целоваться и делать всякие гадости, как твои папы, — жмет плечами и получает толстовкой в лицо. — Ты своими гадостями только речь испортил! — Чонгук бросает вторую, а Чимин заливается смехом. — Я старался тебя смутить! Ты милый, когда смущаешься. — А ты всегда милый, — Чонгук мягко улыбается. Для работы с толстовками они убрали мохнатый черный ковер под кровать. Рисовать будут друг на друге, поэтому не подстилают ничего. Толстовки надевают, к слову, отвернувшись: стесняются. Вернувшись из разных углов комнаты, садятся друг напротив друга. Помимо красок приготовили салфетки, зеркало и растительное масло. — Кистями вообще будет удобно наносить краску? — вскидывает бровь и смотрит на названный предмет, а потом на Чонгука. — Думаю да, но нужны жестче и короче ворс, — Чонгук ползет к полке и достает нужные. — Давай ты первый? — Хорошо, — взяв кисть, он берет зеркальце. — Я хочу использовать черную краску, — и закусывает губу вместо того, чтобы сказать, что на Чонгуке черные поцелуи будут выглядеть сексуально. Конечно, не на лице, а на толстовке, но это пока что. — Тебя устроит красная? — Да, она мне больше нравится. — Она цветом, как самая дорогая помада моей мамы, — Чимин отдает тюбик и приступает к своему. Кистью он собирает слегка выдавленную из тюбика краску и подносит к губам. Очертив контур, поправляет и заполняет внутреннюю область. Вытерев в уголках губ, осматривает себя и показывает Чонгуку. — Все хорошо. Мне нравится. Твои губы очень красивые. — Твои тоже, но они еще лучше смотрелись на моих губах. Но да ладно, с этим позже. И смеется, пока Чонгук краснеет и ищет в сиреневой подсветке комнаты кисть на полу. губы красит чуть дольше из-за более сложной формы губ. Чимин отполз спиной к кровати и в ожидании скроллил ленту. Когда контур подправлен, а внутри все заполнено плотным слоем ярко красной краски, он откладывает зеркало и оборачивается на Чимина, привлекая внимание. Тот как лис подбирается и садится рядом рядом, касаясь коленями чужие. Он тычется лицом в чужое, будто в таком свете можно что-то увидеть, и выпрямляется и убирает ладони с коленей, не отсаживаясь. — Ты первый, — Чимин тычет на толстовку. — Целуй везде, где хочешь. Только не в лицо, не сейчас, — усмехается. Чонгук кивает и умалчивает о желании поцеловать первым делом губы. Сделав глубокий вдох и выдох, садится удобнее и наклоняется, оставляя первое пятно краски на солнечном сплетении. Мягко, тепло и трепетно. Он ощущает, как чужое сердце начинает биться быстрее. Хочется облизнуть судорожно губы, но на них горькая краска, оттого кончик языка становится противным. Коснувшись губами чуть выше, где примерно находится левая ключица, спускается к грудной клетке и зацеловывает свое первое пятно вокруг. Чимину безумно хочется коснуться чужих волос, поцеловать за ухом и поднять за подбородок, чтобы губы с горечью целовали не ткань. Он держит себя в руках и выгибается навстречу, чтобы Чонгуку было удобнее. Целующий смелеет и кладет ладони на колени блондина, сжимает ткань и кожу, сложив свои ноги в позу лотоса. Чимин скользит носом по чужими волосам и улыбается. — А могло быть так, что мы делали бы это просто? — Чимин садится ровно, когда Чонгук отстраняется. На груди хаотично раскинуты следы губ, Чимин среди их различает маленькие сердца: Чонгук целовал под разными углами, чтобы сделать их. И словно цветок и именная роспись — в центре кругом стоят рядочком красные поцелуи. Чон осматривает результат и по лицу и улыбке видно, что ему нравится. — Тогда бы мы целовали каждый сам себе и положили их на пол, — Чонгук облизывает остатки красной краски. Чимин нагло пялится. — И каждый носил бы свою толстовку. — Но мы же будем носить друг друга? — Чимин проверяет в зеркале свои губы и садится удобнее. — Да. Твои губы особенные, поэтому нас сразу раскусят, — и усмехается. — Мне кажется, для них это будет просто подтверждение, — скользнув ладонями по бедрам, он останавливается на середине и сжимает. Наклонивлись, без стеснения целует в шею. Слышит над ухом «ты промахнулся» и смеётся, спускаясь к ткани. Оставляет в центре грудной клетки, интуитивно определяет положение соска и целует в него. Не промахивается. Целует единоразово, чтобы не испортить, но долго и прижав открытые губы, а потом проворачивает тоже самое, тяжело выдохнув, чтобы Чонгуку стало тепло и ещё более трепетно. Чонгук дышит беззвучно. Чимин спускается ниже и очерчивает сердце, соединяя три поцелуя в сердце. Заполняет чёрный контур изнутри, он старается оставить как можно больше краски на ткани. Когда заканчивает со своим творением и воплощением любви — сжимает бедра сильнее и поднимает голову. Он сидит на коленях, упираясь коленями в чужие немного разведенные, смотрит и находится очень близко. — Краска на шее красиво смотрится, — шепчет и сглатывает. На губах осталось чернота по краям. — На губах она будет смотреться ещё лучше, — Чонгук усмехается и оставляет красную отметину на уголке губ. У Чимина по коже проходятся мурашки и растворяются, как и заполненность внутри него, оставляя только трепет и волнение. — Могу? Я, кстати, года два назад учился с одной девчонкой в лагере целоваться. Она была как я, но зато такие штуки языком вытворяла и согласилась меня научить. Только она мне не нравилась: мне вообще девочки не нравятся, только как подруги. Но я тебя как пылесос не засосу, не пугайся. — Идиот, — смеётся и ласково ругается из-за нелепо испорченного момента. Чимин не отвечает и льнет к губам, касаясь их, слегка наклонив голову. Он никуда не спешит, старается не касаться телом чужого, ведь тогда рисунок смажется. Они не подумали, что снять будет достаточно сложно, но тогда бы поцелуя не было. Чонгук поддаётся вперёд и опускает веки. Они сидят так недолго, посему чего Чимин поворачивает голову и мягко закусывает верхнюю губу, скользнув перед этим по ним языком. Чонгук в ответ кусает нижнюю, а Чимин улыбается и скользит меж губ языком, прежде чем прикоснуться вновь и смешать остатки краски ещё гуще. Они сливаются языками, Чонгук доверяет и повторяет за официально больше, чем другом, скользят меж губ в ротовую полость — горячую и влажную. Левой ладонью он касается чужой шеи, где ему хотелось бы тоже оставить поцелуи. Вторая рука локтем упирается в корпус кровати позади. Чиминовы продолжают властно гладить кожу, отстраняется от губ и следует поцелуями по подбородку, но не долго — Чонгук обеими ладонями обхватывает лицо и притягивает к себе, касаясь губ. Слюна безумно горькая, губы влажные и скользкие, им жарко в тёплой квартире в толстовках и из-за жары друг друга. На лбу выступил пот, нужно было открыть окно, фиолетовый свет ложится на их контура и грубо их очерчивают. Чимину облизывает губы и целует вновь, чмокает и вновь пускается ниже, останавливаясь на шее, на чёрной отметине. — Краска горькая, пиздец, — смеётся, тяжело дыша от жары в чужих волосах, от поцелуев и близости. Толстовками, к слову, они не коснулись. — Да, пиздец, — Чонгук льнет к шее и много раз целует, вызывая с чужих уст смех. — Чего же ты продолжаешь? — Потому что я в тебя влюблен, — окончательно раскрепостившись, отвечает Чонгук и целует в волосы. — И ты тоже. — Надеюсь, мы не отравимся. — Или не получим пизды, — Чимин отстраняется и садится рядом с парнем, откинув голову на матрас кровати. — У нас не так уж грязно. — Ты свое лицо видел? — и поворачивается, смотря на него. — Все щеки в чёрном и красноте. И губы. — У тебя тоже самое, — тычет пальцем. — Пошли отмывать, масло захвати.