«Лабиринт»

      Ждать пришлось долго. Хоть и разругавшись с Бендером почти в пух и прах, Остап всё же остался на улице дожидаться его, чтобы, в случае чего, прикрыть отцовский зад, который даже после неудачной аферы с бриллиантовым жезлом продолжал искать где-нибудь неприятности.       Хрустальная и неприкосновенная мечта о Рио, белых штанах и высоких, уходящих в небо, пальмах, с каждым днём всё вернее уходила в разряд несбыточных, вроде мифического присоединения Бразилии к Стране советов. Однако насчёт всего этого Бендер, по своему обычаю с долей небрежности зажав двумя пальцами сигару, громко цокал языком и осаждал излишне воодушевлённого сына:       — Будет. Всё будет. Терпение, мурзик. И на нашу улицу когда-нибудь придёт праздник.       Но пространные обещания не вносили в мятежную душу Остапа никакого успокоения. Рио хотелось сейчас, белые штаны тоже. Хотелось быть очаровательным, хотелось пьянеть от взглядов девушек, на лица которых бросали сетчатный росчерк теней соломенные шляпы; почему-то хотелось настоящей знойной жары, чтобы можно было сидеть под огромным зонтом и брать бокал с шампанским, приятно холодящий ладонь. Хотелось романтики. Что такое счастье, Остап конкретно не знал. Но что-то внутри него было твёрдо уверено в том, что все привидевшиеся в золотом дожде мечтания — именно оно и есть.       Остапу снились тонкие загорелые руки, кокетливо касающиеся его плеч, снился виноград на позолоченных блюдах, на которые в солнечном свете было больно смотреть, виделся дрожащий в мареве сладкого лета горизонт, где море сливалось с прелестным лазурным небом в единую черту, снился белый пароход в ореоле беспечных и глухих из-за расстояния криков чаек.       И снилась не менее волнующая сердце ночь. Белый в лунном свете песок, серебрящееся тёплое море, ровные кусты роз вдоль широких и светлых дорожек, мягкий воздух, приятно ласкающий кожу, чей-то горячий шёпот и рука, ведущая его куда-то прочь.       Это было прекрасно. Оттого и несбыточно. И наутро Остапа каждый раз всё больше придавливала к земле суровая советская реальность. Он стал более циничен, научился скрывать свои жаркие душевные порывы, привыкая к терпению, которому его учил Ибрагим.       В конце концов, сны столь трепетного содержания перестали преследовать его каждую ночь. Это не расстраивало, скорее, вносило даже некоторое успокоение, отчего думать на холодную голову было гораздо легче.       — Ося! Ноги в руки, Ося! Не стой, как памятник Менделееву, удирай, чёрт тебя раздери!       От неожиданности Остап так сильно шаркнул спиной по стене, к которой до этого стоял прислонившись, что почувствовал, как содрал не только штукатурку, но и кожу на лопатках. Похоже, бате не повезло.       Ночная улица без единого фонаря приняла в свои пыльные объятия двух компаньонов, которые неслись по дороге, как американские ковбои, только разве что без лошадей. Сквозь свист ветра в ушах Остапу удалось распознать в бегущей за ними тени сторожа с ружьём в руках. Но Бендер, похоже, вляпался на этот раз основательно, потому что одним сторожем преследование не ограничилось. Противно резанувший по слуху свисток, летящий с перерывами из-за быстрого бега свистевшего, сказал обо всём яснее слов.       Остап вдруг не вовремя подумал о том, какого чёрта он бежит вместе с Бендером, если конкретно сам ничего не натворил. Ему вдруг не понравилось понимание, что в любых экстренных ситуациях он привык слушаться отца беспрекословно. Вот и сейчас, когда всё его существо противилось грабить ночью какую-то вдову под видом любовного знакомства со взломом, он всё же остался рядом. Подстраховать.       Кто же знал, что поблизости окажется очень некстати неспящий сторож и совершающий ночную прогулку патруль.       — Сюда! Живо!       Быстро и жадно глотая воздух, они плотно прижались друг к другу в каком-то проулке, куда Ибрагим дёрнул Остапа прямо на бегу. С противоположного конца проулок освещал фонарь, одинокий, как берёза в поле.       — Вы сумасшедший, папа! — зло прошептал Остап.       — Мерси, — тот ухмыльнулся самой наглой ухмылкой из всего своего богатого арсенала. — Дайте мне руку.       Настроения давать руку не было. Остап был зажат между стеной и отцовской грудью, и хоть то и другое было весьма жёстким, больше всего он сейчас жалел лопатки, неосторожно задетые накануне.       — Слышишь? Дай мне руку!       Громкий шёпот совсем рядом с ухом почти заглушил разозлённый топот сторожа и шелест переговаривающихся голосов на дороге.       — Тише, Бендер! — Остап всё-таки вытянул руку в свободное от их тел место. — Хотите, чтобы нас заметили? Что это?..       — Чистый доход выражается в семидесяти четырёх рублях, — плохо освещаемый бледно-голубым фонарным светом, заговорил Ибрагим. Он небрежно нащупал чужую руку, вкладывая туда половину денег, и сжал её в своей. — Я редко прибегал к тому, чтобы притворяться несчастным военным, заработавшим на фронте деменцию и потерявшим всю семью, но сейчас это было необходимо. Как бы то ни было, в своём клюве мне удалось унести такую весьма скромную сумму.       — И что же? — спросил Остап, замерев. Горячие пальцы, из объятий которых он даже не потрудился высвободить свои, отчего-то смутили его.       — А то, Ося, что вдове захотелось поговорить, — сказал Бендер заговорщицким шёпотом, которым было принято сообщать строжайшие тайны. — А так как у меня деменция, то она под чай сообщила мне о драгоценностях своего покойного мужа, счастливая, что об этом можно кому-то рассказать. И зря, Ося!       Остапу внезапно сделалось жарко. Он зашуршал деньгами, всё-таки высвободил руку из тисков чужой и со всем положенным ему богом цинизмом посмотрел на отца.       — Опять сокровища?       — Опять, — воодушевлённо повторил Ибрагим и схватил Остапа за плечи.       — Откуда вам знать, что они на самом деле есть? Что это не выдумка? Вдове, может, захотелось пошутить, или ещё чего…       — Я тоже сначала так подумал. Но она не шутила. Вы знаете, как я разбираюсь в людях, Ося? Ты понимаешь, что я, как никто другой, могу отличить ложь от правды?       Остапу не хотелось признавать, но что-то в нём внезапно загорелось при этих словах. Жар, возникший между их телами, передался в самое его сердце, рождая надежду и знакомый огонь поиска. Пальмы снова устремились в лазурное небо, перед внутренним взором задрожал горизонт, запенилось шампанское, и шляпы вновь бросили трогательные тени на блестящие от восторга лица.       — Говорите, — сдерживая волнение в голосе, произнёс Остап.       — Ай-яй-яй, — широко ухмыльнулся Ибрагим, прищурившись, и потряс окольцованным пальцем прямо перед лицом сына. — А днём ты меня даже слушать не хотел. Борец за идею «честного дохода».       Пришло время Остапа хватать Ибрагима за руку и опускать её вниз, подальше от лица. Мало ли что может случиться на почве резкого и не очень здорового оптимизма. Однако лицо Ибрагима в скудном, но вполне достаточном для ситуации, свете приобрело почти такое же выражение, какое было у него тогда, при самых первых словах об императорском жезле. Остап слушал, почти не дыша.       — Золотой портсигар… три штуки. Потом часы заграничные, четыре штуки… Рубиновые браслеты, кольца с бриллиантами, алмазная статуэтка бога Диониса… мм, забыл фамилию… И ко всему этому личные сбережения…       — И где же это всё? — собрав всё своё терпение, сдержанно спросил Остап.       Ибрагим внезапно замолчал. До этого его долгий рассказ про вдову, про то, что её муж был капитаном судна «Лабиринт», и про причины, по которым она сама не могла завладеть сокровищами, а потому и страдала, несколько утомил Остапа. Но его взвинченное состояние, как бы он ни пытался его скрыть, было всё-таки замечено.       — Ося, вы становитесь нервным, — с блуждающей по лицу прозрачной улыбкой сказал Бендер. — Успокойтесь. Иначе я вам ничего не скажу.       Сын турецко-подданного никогда не считал себя особо впечатлительным человеком, амбиции которого заставляют его бросаться из крайности в крайность. Но почему-то в этот раз гипнотический тон Ибрагима оказал на Остапа совершенно противоположное действие.       Бендер вдруг почувствовал на своей шее уверенную ладонь Остапа, обхватившую её сзади, и понял, что теряет весь свой запал от предчувствия скорой погони за сокровищами.       — Тогда я сам найду их.       — И как же? — усмехнулся он, совершенно не обратив внимания на то, что улица за ними опустела ещё несколько минут назад, и стоять в узком переулке, прижимаясь друг к другу, больше нет никакой необходимости.       — Захочу и найду, — с детской непосредственностью заявил Остап.       Ему вдруг стало весело. Вечно идти на поводу у отца, который всегда был на шаг впереди, ему, по правде сказать, надоело. Гены уже давно сыграли с ним свою партию, передав от отца самое лучшее, и теперь свободолюбивая и упрямая натура Остапа требовала своего.       Но Ибрагим являл собой то, что ещё не до конца успело пробудиться в Остапе, поэтому он ничуть не смутился. Бендер, в свою очередь, провёл пальцами по уже не по-юношески крепкому запястью и обхватил его рукой, заставляя отпустить себя.       — В прошлый раз я оставил тебя сравнительно ненадолго. И ты тут же вляпался в неприятности.       Поняв, к чему клонит Ибрагим, Остап поджал губы и попытался стряхнуть его руку.       — Папа, вы удивительно злопамятный человек. Зачем ворошить прошлое?       — А затем, — жёстко сказал Бендер, внезапно прижав запястье Остапа к стене за его спиной, — что я хочу тебя ткнуть носом в ошибки, чтобы после ты их уже не совершал.       Остап замер снова. Дискомфорт от соприкосновения кожи и грубой отделки дома отошли на второй план. Близость Ибрагима, которая сейчас уже точно перешла ту черту, за которой смело могла называться непозволительной, вызвала в груди ещё одну волну жара. Но теперь уже не волнующего, а странного, непонятного и весьма стыдливого.       — Ты хочешь снова со мной поругаться, Ося? — странно подавшись вперёд, спросил Ибрагим, смотря в тёмные глаза напротив.       Остап ничего не ответил, лишь коротко мотнул головой. В следующую секунду он почувствовал, как бешено бьётся сердце от того, что пальцы Бендера ослабили хватку и поползли выше, слегка щекоча кожу. Не спасал даже холод металла многочисленных колец, когда между соприкоснувшимися ладонями стало слишком жарко.       — Бендер… — хрипло и совершенно нелегально сказал Остап. — А что…       — Ничего, — ещё тише ответил Ибрагим. — Но всё же… если кое-что… тогда напьёмся. Разрешаю.       — Не знаю, как вы… но я уж точно.       — Что?       — Напьюсь.       — Всё. Замолчи.       И Остап замолчал. Он понятия не имел, что его дёрнуло сплести с ним пальцы, какая неведомая сила заставила задержать дыхание, когда его рука зарылась в тёмные волосы с уже слишком явным почерком седины. И что заставило окончательно и безмолвно прижаться к стене, когда сухие губы оказались прямо напротив его.       Больше не хотелось называть отца «Бендером», не хотелось сбежать из плена типичного советского проулка, и не хотелось отталкивать тёплую, шершавую ладонь, лёгшую на плечо, уже не прикрытое белой рубашкой. Сердце пускалось вскачь, от горячего воздуха в лёгких стало трудно дышать, когда внезапный и глубокий поцелуй заставил скрестить руки на чужой спине. И в этот момент абсолютно не существовало так и не сказанного ответа на вопрос. Сокровища, если они и правда реальны, никуда не денутся.       Была ночь, был нежный воздух и волнующий шёпот, и после была рука, куда-то ведущая его прочь в темноту. Не было только тёплого моря, ласковых теней от пальм на белом песке и ровных кустов роз вдоль дорожек. Зато после этого Остап был твёрдо уверен, что снискать своё личное поприще для самореализации — это всегда успеется.