drowning

Первое, что делает Хэ Сюань, когда всё кончено, убирается. Он протирает алтарь, урны с прахом и ставит перед ними подношения, стирает пятна крови, снимает оковы и просто бросает их в достаточно тёмное место, подальше от глаз и очищает свой дом от всех живых существ. Когда не остаётся ничего, он смотрит на тёмное, заплесневелое место, которое веками называл своим домом и хмурится. Затем он решает снова всё помыть. Он не следит за тем, сколько времени ему требуется для уборки и останавливается лишь тогда, когда считает, что всё сделано безупречно, только для того, чтобы начать всё заново. Закончив примерно пять циклов подметания, чистки и вытирания, Хэ Сюань, наконец, откладывает всё своё оборудования для уборки и осторожно, медленно берёт в руки останки вееров братьев Ши и складывает каждую сломанную деталь на свой стол. Он пристально смотрит на веера, вертит каждую деталь в руках, тщательно изучает, чтобы определить, какая часть какому вееру принадлежит. Ему требуется некоторое время, прежде чем он опознаёт каждую деталь: два сложенных веера на его столе. Он откидывается на спинку стула. Хэ Сюаня внезапно перекашивает, и он швыряет останки водного веера Ши Уду на пол и опускает на него ногу, растирая их каблуком. Дерево трещит и раскалывается на более мелкие осколки; этот треск доставляет удовольствие ушам демона. Разрывы в шёлковой ткани между каждым сломанным ребром становятся больше и больше. Он топчет веер снова и снова, пока в куче под его ногой едва можно понять, чем раньше были эти осколки. Хэ Сюань улыбается, прекрасно осознавая, что улыбка не касается его глаз. Отбросив уничтоженный веер, демон возвращается к тому, что остался у него на столе. И он пристально смотрит на него. Дыхание, которое ему на самом деле не нужно, перехватывает у него в груди. Нахмурившись, Хэ Сюань выходит из комнаты. У него нет никакой цели, нет пути, которому он хотел бы следовать, но если он двигается, то можно не думать, поэтому он медленно переставляет ноги. Возможно, виной тому его плохое настроение, но ни один из призраков не осмеливается заговорить с ним или даже показаться ему на глаза. Ему удаётся какое-то время спокойно прогуливаться по своим владениям, прежде чем он осознаёт, что снова и снова проходит по одному и тому же пути. После того, как он в третий раз смотрит на своё мертвенно-бледное лицо в мутных водах ручья, где того человека чуть не сожрал водяной гуль, Хэ Сюань принимает решение. Без особого энтузиазма он меняет свою внешность. Его кожа приобретает розовый оттенок, а синева под глазами исчезает. Он снова смотрит на своё отражение и передумывает. Он меняет форму носа, длину одежды и вместо того, чтобы собрать волосы в высокий хвост, оставляет половину распущенными. Хэ Сюань проверяет свой запас духовных сил и, сочтя его достаточным, решительно покидает свои владения. Мир смертных суетлив, ярок и оживлён; солнце светит так, словно не знает о произошедшем, словно вселенная Хэ Сюаня только что не разлетелась в дребезги в энный раз за несколько сотен лет его существования. Этот город ему знаком, он бывал здесь бесчисленное количество раз раньше. Но этот раз первый, когда ему приходится посещать его в одиночку. Никто из лавочников не узнаёт его, что, вероятно, означает, что никто из небесных чиновников поблизости тоже не узнал бы его. Он заходит в несколько трактиров и заказывает всё, что есть в меню. По меньшей мере половина трактирщиков кричат ему, чтобы он никогда не возвращался, но всё равно с благодарностью принимают его золото. Покончив с хождением по трактирам, он позволяет своим ногам привести себя к маленькой лавке в конце улицы, которую прежде он посещал раз или два. Разложив на столе материалы, которые он раздобыл в той лавке, Хэ Сюань берёт в руки останки веера Ши Цинсюаня, осторожно кончиками пальцев придавая каждой повреждённой детали первоначальную форму. Он изо всех сил старается соединить концы шёлка в том месте, где длинный росчерком разрезаны смелые штрихи иероглифа «Ветер». Он проводит пальцем по каждой прорехе в нежной ткани и по каждой трещине в дереве. Он не перестаёт вспоминать мягкие пальцы на рукояти, и губы, изогнутые в счастливой улыбке, касающиеся верхней части гарды. Он берёт кисть и макает её в клей. Выбрав наименее повреждённое ребро, он начинает наносить клей. Прости, прости-прости-прости-прости… Хэ Сюань крепко зажмуривает глаза, заставляя своё тело прекратить испытывать это напряжённое, давящее чувство в груди. Заплаканное лицо Ши Цинсюаня всплывает в его памяти, и громкие, прерывистые рыдания звенят у него в ушах. Кисть застывает у него в руке. — Мин-сюн! Хэ Сюань поднимается и выходит. Но быстро возвращается, усаживается за стол и снова берёт кисть, чтобы продолжить работу. Каждый раз, когда он вспоминает что-нибудь подобное, Хэ Сюань встаёт, немного ходит взад-вперёд, а затем также быстро снова садится обратно. Он запихивает в рот еду каждые несколько часов, отвечает на короткие сообщения Хуа Чэна, когда это необходимо, и неуклонно, почти механически, работает над починкой веера. Это утомительно и разочаровывающе, потому что, кажется, что веер почти невозможно спасти, но Хэ Сюань старается изо всех сил. Когда ему кажется, что веер достаточно крепок, чтобы им можно было пользоваться, Хэ Сюань проверяет его, слегка раскрывает и закрывает несколько раз. Веер не крошится в тот же миг у него в руках, что кажется Хэ Сюаню хорошим знаком. Он считает, что это хорошая работа для того, у кого не было никакого опыта в уходе и починке изящных ручных вееров. Он полностью раскрывает веер, кладёт его на стол и растирает немного чернил в ступке. Мягко, но неуклонно Хэ Сюань выводит уверенные штрихи иероглифа своим собственным почерком, восполняя пробелы, которые ему пришлось заменить тюлем. Он наблюдает за тем, как сохнут чернила. После Хэ Сюань осторожно закрывает веер и приносит его в комнату, где хранит урны с прахом. Он стоит на коленях, сжимая веер в руках. Его взгляд прикован к какой-то точке на полу. Он не осмеливается взглянуть на четверых перед ним. — Простите, — говорит Хэ Сюань, опустив глаза и положив веер рядом с собой. Он опускает голову почти до земли и остаётся в таком положении очень долго. Хэ Сюань раскрывает веер. Затем снова закрывает его. Раскрывает. Закрывает. Раскрывает. Он смотрит на чёрные чернила на веере и чувствует жжение и тоску в груди. Это похоже на знакомый голод, к которому он привык за несколько лет своего существования. Хэ Сюань знает, что его невозможно утолить — он никогда не чувствовал насыщения с тех пор, как стал призраком. Однако бывали времена, когда голод почти сводился к нулю, хотя… Он закрывает веер и снова раскрывает его. Когда Хэ Сюань закрывает глаза, перед ним яркая, сияющая улыбка. Он чувствует мягкие прикосновения ветра. Ему кажется, что он тонет. Тоска, которую он испытывает по Ши Цинсюаню, настолько сильна, что сбивает его с толку и сжигает изнутри, лишая всякой сдержанности, которая, возможно, была у него в начале. Хэ Сюань слышит смех, рыдания, крики, мольбы, прерывистый нервный смех, и, самое главное, он слышит взволнованные, счастливые нотки в его голосе, когда он зовёт: — Мин-сюн! И даже воспоминания об этом обжигает пустоту в его сердце. Ему кажется, что он не понимает этого до конца, но Хэ Сюань знает, что отчаянно хочет, чтобы тот называл его настоящим именем. Чтобы обнимал его. Чтобы взял его за руку и пообещал принадлежать ему. Именно в этот момент Хэ Сюань осознаёт, что причина, по которой он чувствовал пустоту, несмотря на то, что Ши Цинсюань говорил, что они лучшие друзья, заключается в его неспособности чувствовать удовлетворение от этого. Страстное желание, на осознание которого у него ушло слишком много времени. От одной мысли о нём сейчас его тоска разгорается ещё сильнее. Он хочет большего. Хэ Сюань смотрит на веер в своей руке. Пожалуйста, думает он, сдвинув брови и прикрыв глаза, словно в молитве, пожалуйста, выбери меня в следующий раз. Хэ Сюань сделает всё, чтобы выбраться из удушающих глубин своего собственного голода.