Простуда

В какой-то момент это стало раздражающим. Всё началось относительно спокойно: Шань простудился, ничего такого. Трудности начали возникать на моменте, когда Мо, с температурой под сорок рвался работу, грубо шлепая по рукам и громко матерясь. Тянь всегда знал, что будет нелегко в отношениях с кем-то настолько гордым. А когда вы двое из дворца одинаковых с торца, так это вообще. И ещё Тянь никогда бы не подумал, что может превратиться в наседку. После всего, что случилось с Змеем он, конечно, стал иногда перегибать палку в заботе, которую и так принимали с горем пополам. Но сейчас, это дошло до лёгкого маразма. Когда-то, он сам напивался в стельку, скуривал по три пачки сигарет в день, не брезговал травкой и чем-то посильнее, но когда у него нашлась причина жить, в виде одного рыжего подонка, но всё это ушло на второй план. Да, он до сих пор выпивает по выходным, курит, но если раньше это было тем, что держала его на плаву, то сейчас нет. Но с Шанем не так. Он как и пахал часами, так и пашет (спасибо Боже, что теперь на одной работе, а не трёх), как и забывал на еду, всё так же. Теперь, конечно, за ним ястребом следят, но всё-таки. Они не так давно переехали, не успели ещё толком обжиться и Тянь тоже много работал и не всегда мог следить за тем, чтобы Шань не забыл про базовые потребности организма. Спасибо, что спит по шесть часов, поклон в ноги. Так вот, Тянь превратился в "это", когда вытаскивал Мо из петли. Самого Рыжего не винит, но клокочущий страх до сих пор бился в нём при одной мысли, что он мог не успеть. Им было по двадцать и это был сложный год. Споры с Ченом, с отцом, болезнь мамы Шаня. Они были на взводе, они работали, как черти, в перерывах набухиаваясь до отключки, срались каждую секунду, но это мелочи. Когда маме стало хуже, Шань совсем сорвался с цепи. Он абсолютно забил на всё свои нужды, лишь работал и сидел рядом, пока его не выгоняли медсестры. Чен великодушно оплатил всё лечение, сам разговаривал с врачами и на самом деле заслужил в глазах Рыжего уважения. У них были общие интересы, они спокойно общались и, на удивление, Чен сам был инициатором встреч. Тянь лишь тихо радовался, что брат одобрил его выбор, и что благодаря Рыжему и них наладились отношения. Но когда врачи позвонили посреди ночи с тихой печальной новостью, он увидел, что Мо умер. Где-то в глубине его души оборвалось всё. Три дня после прошли как в тумане, он ничего не помнил, кроме разбитого Рыжего, с которым он пытался бороться, но выходило плохо. Чен снова проявил всю свою человечность взяв на себя похороны. Потом ещё два дня, проведённые от рассвета до заката на могиле, где Мо сидел с каменным лицом и смотрел в никуда. Это было плохо. Это было отвратительно. Они на троих выкуривали по блоку сигарет, почти всё время молчали и горевали. Тянь не уверен, горевал ли брат, но тот тоже проникся к милой женщине, заменившей мать на четыре года. Шань снова превращал свои бёдра в кровавое месиво, тушил сигареты об запястья и никто его не останавливал. Тянь не собирался забирать у него что-то столь важное для него, хоть и вербально и невербально показывал, насколько против. И он знал, что это плохо, знал к чему это может привести, но он уже набил шишки, пытаясь помочь. Но когда человек сам не хочет, чтобы ему помогали, это бесполезно. Тянь окончательно сломался, когда прийдя вечером домой увидел Шаня с петлёй в руках. Тот стоял на табурете, верёвка была привязана к фешенебельной люстре, в глазах застыли слезы и он выглядел таким разбитым. Он не помнит, как стянул его, не помнит, как орал на него, параллельно рыдая, как последняя шавка. Но они справились. Магическим образом. И теперь когда его официальный муж (Храни бог Канаду), пытается уйти на работу, в метель, с температурой, он, блять, не готов мирится. Так что, скрутить, замотать одеяло в три слоя, усадить в кресло и шуруем готовить супчик.