Кокон

      Пространство, окружённое мерцающей оболочкой — словно кокон, сплетённый из прозрачных нитей, слившихся в единое полотно, — было наполнено различными звуками. Кто-то назвал бы это тишиной, и Достоевский согласился, вот только даже тишина не лишина своих звучаний. Он слышал, как его собственные сухие кончики пальцев трутся о станицы книг, оставляя в местах своих касаний едва заметные следы, становящиеся всё заметней с каждым повторяющимся прочтением. Слышал своё спокойное дыхание, вырывающееся из лёгких слабым жаром, отражающееся от стен и возвращающееся в барабанные перепонки. Слышал биение своего сердца, хотя многие могли бы поспорить, что оно у него есть, но сам Фёдор прекрасно ощущал каждый его удар под рёбрами, отдающийся во всём теле. Разве всё это не тишина? — Чем занят? Фёдор кожей чувствует, как рассыпаются осколки его тишины, к которой он успел уже так привыкнуть, которая успела ему так надоесть, и которая уже стала его частью. — Читаю. — Ой, да ладно, пробегаешь взглядом по заученным строчкам. Разве это чтение? Смирившись с тем, что его раскусили, а приевшемуся спокойствию пришёл конец, Достоевский откладывает книгу в стопку других, сложенных на полу, и садиться на кровати, со стоном разминая затёкшие мышцы. — Давай поболтаем, раз уж у тебя есть возможность ничего не делать, — предлагает Дазай, подходя к стене своего «кокона». — И о чём же? — Как насчёт игры «правда или правда»? Вместо ответа Достоевский вопросительно вскидывает бровь, опуская на пол босые ступни и ощущая, как холодная плитка мгновенно обжигает кожу. — Ну, а что? В «правда или действие» здесь особо не сыграешь, — Осаму вскидывает руки, чувствуя себя ущемлённым за то, что человек напротив смотрит на него как на идиота, хотя и знает, что это далеко не так. — Поэтому «правда или правда». Если ты правдиво отвечаешь на мой вопрос, то я правдиво отвечаю на твой. — Как ты узнаешь, что я не соврал? — Ой, да брось, мы столько раз болтали ни о чём, что давно научились различать ложь друг друга. К тому же, врать ни тебе ни мне нет никакого смысла… — …иначе игра закончится не начавшись, — заканчивает Фёдор, соскальзывая на пол и усаживаясь ближе к мерцающей стене. — Итак! — возвещает Дазай, следуя его примеру и также устраиваясь на полу. — Ты ведь рад, что я оказался здесь с тобой? Достоевский усмехается, прикрывая газа. Осаму не станет расспрашивать его о планах, действиях и целях — ему это ни к чему: потеряется интерес к их более масштабной игре, да и это маленькое развлечение в виде болтовни быстро сойдёт на нет. Личные вопросы из их небольшого совместного прошлого куда интереснее, а там, глядишь — увлечёшься, да и сбалтнёшь лишнего. — Рад. Тишина бывает утомительной, и лишь в твоей компании действительно осознаешь её ценность, — ответ правдивый, лесть вперемешку с небольшой колкостью, Дазай чувствует её — заметно по дрогновшему уголку губ. — Ты ведь скучал по моей компании, и это одна из причин, почему ты здесь? — Скучал. Но здесь я только для того, чтобы понять, как ты связываешься с внешним миром, и лишить тебя данной возможности. А так предпочёл бы скучать на расстоянии, — искренность за искренность, Дазай смотрит в аметистовые глаза, на дне которых сверкают огни прямиком из самого ада, заметные даже с того расстояния, что их разделяет. Осаму уже знаком с таким взглядом — истиный интерес. Он бы назвал Достоевского настоящим извращенцем, который ловит кайф, стоит его оттолкнуть, установив рамки, если бы сам Дазай не был таким же извращенцем, а их рамки не валялись бы кучкой бесполезных обломков. — Я давал тебе столько возможностей меня прикончить, но ты этого не сделал. — И в чём же вопрос? — Достоевский наклоняет голову набок, отчего чёрные пряди волос падают ему на лицо, но он будто этого не замечает, Осаму же одёргивает себя на желании их убрать. — Почему ты позволил мне находиться так близко? — Потому что мы похожи, и мне было интересно, есть ли что-то, что можешь ты, но не могу я. — И что же? Достоевский качает головой — его очередь задавать вопрос, но живой интерес Осаму, с головой ринувшегося в свою же игру, его забавляет. — Ответь мне на этот вопрос. — Ну, ты бы не сел в тюрьму, чтобы меня остановить. — Мне и не надо было тебя останавливать, это твоя задача, — Фёдор усмехается, одного лишь дрогнувшего уголка рта и взгляда из-под смоляных прядей хватает, чтобы заставить Осаму нервно облизать сухие губы, что наталкивает на мысль о том, что его предпочтения скучать на расстоянии не совсем правдивы. — Хочешь, чтобы я тебя остановил? — Хочу, чтобы игра была интересней. А ты хочешь меня остановить? — огонь разгорается сильней, кажется, ещё немного и он вырвется за пределы «кокона», и тогда можно будет в полной мере ощутить его жар. — Будет интересно увидеть твой проигрыш. — Это не ответ. — Ответ. — Ладно, — Фёдор закатывает глаза, и откидывается назад на вытянутые руки, — но это не тот ответ, чтобы его засчитать, формулировка вопроса должна быть другой. — Хочу тебя, — Осаму не успевает понять, хотел ли он это сказать, или слова вырвались сами, но по довольному лицу Фёдора становится ясно, что ему нравится такой ход игры. — Это ответ лишь на первую половину вопроса, но так уж и быть, засчитаю. Что Дазай может потерять в данной болтовне? Ничего. Что он может получить? Всё также ничего. Разве что забавное времяпровождение, как и Достоевский. Это их собственная игра, которая началась уже давно, и, казалось бы, карты давно должны были кончиться у обоих, но это их игра. Кончатся карты — они достанут шахматные фигуры. Пока весь мир играет в смертельную игру, почему они должны отказывать себе в удовольствии продолжить свою? Это ведь так забавно. — Сверху или снизу? — спрашивает Осаму, ловя каждую реакцию демона-Достоевского. — Да мне без разницы. — Врёшь. — Хорошо, снизу, — улыбка Фёдора становится шире, а желание дотронуться до разделяющей их стенки «кокона» зудит под рёбрами, но вместо этого он ложится на пол, раскинув руки в стороны. — Что ж, — Дазай упирается руками в скрещенные ладыжки и прикрывает глаза, — когда ты проиграешь, я хорошенько тебя отимею. — А как же награда в случае моей победы? — Достоевский вытягивает руку и скучающе рассматривает собственные пальцы, хотя улыбка не сходит с его лица, от неё начинает сводить скулы, но он ничего не может с этим поделать. — Дам тебе стимул для проигрыша. — Не честно, — голос Фёдора звучит почти обиженно. Дазай бы даже поверил, если бы не знал, насколько тому всё равно: выигрыш, проигрыш; насколько ему самому всё равно. Главное, что им весело. — Хорошо, — он делает паузу, будто размышляя, хотя ответ давно крутится на языке, — если ты выиграешь…