Смоль и кровь

— Как думаешь, Санта такой же гондон? С крыши бюро открывается до блевоты роскошный вид на выцветший плакат с оскалившимся Хоумлендером в шапке с бубенцом — он повис над головами людишек-муравьишек расклеивающимся напоминанием о прошлогоднем Рождестве и об изумрудно-красном спэшле «Семёрки» с Тейлор Свифт в качестве приглашенной гостьи. В этом году нет ни нового спэшла, ни тематической рекламы, ни марафона праздничных фильмов по телеканалам Vought. Пластиковый стаканчик с горячим глинтвейном обжигает руки, но Мари виду не подаёт; она наблюдает за тем, как в пряном вине тонет уродливая снежинка с острыми, как спицы, гранями. В детстве они с сестрой любили ловить снежинки языком — прохладные, со вкусом облаков и беззаботного детства. Нью-йоркский же снег чревато трогать даже в перчатках, чёрт знает, сколько в нём растворившегося дыма, серы и копоти. Впрочем, после лазерного залпа прямо в солнечное сплетение Моро и поручень в метро лизнуть не страшно. — Милая, Санта — гондон планетарного масштаба. Бутчеру тоже больше ничего не страшно — и он заедает приторную сладость глинтвейна серым рыхлым снежком; гортанно хрипит, смешно куксится, морщит раскрасневшийся нос, потому что зубы, ставшие такими чувствительными после ядерно-зелёной жижи, ноют от резкого перепада температур. У Мари не получается сдержать смех [если честно, и не пытается особо], а потому она хохочет во весь голос из-за его дурацкой гримасы. Билли скрывает ухмылку в широкой горловине свитера — иногда приятно, когда над тобой смеются, но девчонке об этом знать необязательно. — А мы для него всегда оставляли печенье, — холодный ветер забирается за ворот, щиплет нежную кожу на шее, и Моро покрепче запахивает куртец. — В приюте выносить еду из столовой было запрещено, сладкое давали редко и в качестве поощрения, но мы всё равно прятали печенье по карманам, чтобы Санта мог подкрепиться, когда принесёт нам подарки. — И он приносил? — с третьего стаканчика Бутчер таки распробовал глинтвейн; хор-р-рошо, алкоголь по жилкам разносит тепло, кончики пальцев отогреваются и приятно покалывают, но Билли всё равно жмётся ближе к Мари. — Или с важным еблом выдавал каждому по угольку? — Ни то, ни другое. Подарки дарили меценаты, которым типа, — свободной рукой Моро показывает воздушные кавычки, — не насрать. Настолько не насрать, что подарки у всех всегда были одинаковые. Но печенье мы всё равно оставляли, потому что иначе получалось как-то совсем грустно. — Ну и хуета, — сплёвывает Бутчер вместе с бордовой [то ли от крови, то ли от вина] слюной. — Никакого праздника в жизни. На пару минут между ними повисает неидеальная тишина, нарушаемая лишь хлопками подола бутчеровского плаща и приглушёнными завываниями Мэрайи Кэри из дешёвых колонок где-то вдалеке. Мари тихонько поглядывает на Билли — тот, разумеется, замечает — ждёт чего-то, а потом укладывает голову на его плечо. Молчать больше не получается. — Бекки затягивала меня под омелу, — слова даются тяжело, вяжут язык так, словно Бутчеру приходится сознаваться в убийстве; хотя и то было бы проще. — Везде её как-то находила, а потом мы целовались. В торговом центре, в баре, на лестнице около квартиры её сестрицы. На щеке Билли запекается поцелуй. Сухой и почти невесомый, он отдаёт ласковым, не обжигающим теплом и согревает лёгкие нежнее, чем дешёвый табак. — Поищем омелу вместе?