Смоль и кровь

Первые несколько месяцев Мари приходится мучительно приспосабливаться к тому, что всё позади и со всем покончено — с злобной сукой Ньюман и её снисходительно улыбающейся физиономией на предвыборных агитплакатах, с Хоумлендером и его ручной армией уверовавших в собственное превосходство суперов, а вместе с ними и с Vought в целом, и с крошечным бюро по делам сверхлюдей — в частности. И с Билли Бутчером, конечно, тоже. Из жизни Пацанов, прихватив Райана с собою, он исчез длинной, без следа растворяющейся в полудне тенью. Больше никакого страха, боли и смрада приближающейся смерти. Никаких подъёбок, оскалов и скольких взглядов. Солнце над их головами в самом деле светит ослепительно ярко; так, что иногда от его лучей Мари приходится прятаться за поднятым стойкой-воротником тёмно-синего плаща с заплаткой из куска скотча между лопаток — за последним бутчеровским наследием. Моро жить простую жизнь странно и непривычно — апельсиновый сок по утрам, нормальная работа с девяти до шести, пятничные посиделки с коллегами и пустая квартира с холодными стенами. С таким трудом найденная сестра, которая не хочет иметь с Мари ничего общего.

— Я жила, считай, в казарме с десятком суперов в пубертате. Там о личных границах не слышали никогда, так что твой утренний стояк не способен меня шокировать. — О, нет, милая, на этой грядке растёт такой баклажан, что фермеры на ярмарках от восторга пускают жидкого по штанине и теряют сознание. И всё натуральное, между прочим, без дебильных суперских химикатов.

Даже своему психотерапевту она стесняется признаться в том, что скучает по гремящему ужасом прошлому. В старом плаще Моро ищет его объятия, в смазанных поцелуях Джордан — его дыхание, в своём кривом отражении в зеркальных стенах бизнес-центра — его силуэт.

— Ай, не пизди. Эти же самые химикаты растворяют твой мозг, Билли.

Через год с небольшим в почтовый ящик падает конверт из Марселя; внутри него удивительно немногословное для Френчи письмо и фотография сияющей от счастья Кимико с диснеевским замком на фоне и карамельным соусом на щеках. Мари пытается обмануть саму себя, играет радость за них, улыбается их застывшим фото-двойникам блекло и больше из вежливости; нет, конечно, замечательно, что у ребят всё в порядке, что Серж теперь каждое своё утро начинает с хрустящего круассана, а Кимико делает успехи на языковых курсах, но... разве это — жизнь?

— Бутчер, ещё хоть слово — и я выкачаю из тебя всю кровь. — А ты и так её пьёшь, не переставая, Кровавая Мэри.

Новоиспечённая чета Кэмпбелл-Дженьюэри планирует скромную свадебку на заднем дворе своего пригородного дома, но на их торжество в конце концов подтягивается вся улица. Энни смахивает белым платочком переливающуюся в уголке её подведённых глаз слезинку — аккуратно, чтобы тушь не потекла. Хьюи же, в отличие от своей невесты, громко хлюпает раскрасневшимся носом и уже не пытается сдержать накатившие волной чувства. Их по очереди крепко стискивает в объятиях ММ — и Мари никогда бы не подумала, что этот солидный здоровяк просто мастер душещипательных тостов. Справа от Моро сидит подросшая дочка Марвина — умная и талантливая девчонка, которая не упускает шанса переброситься с Моро парой слов о печальном положении чернокожих женщин в обществе — и вдвоём они прячут умильное хихиканье, прикрыв рты ладонями. Жанин смеётся искренне, Мари — нет. Соседние столики гудят радостной болтовнёй, рядом звенят бокалы и с грохотом открываются бутылки шампанского. Мари пытается распробовать момент и проникнуться общим счастьем, но всё равно достаёт из-за пазухи помятую пачку сигарет. Учтиво кивает Жанин и Марвину. Скрывается за белым частоколом заборчика. В тёмных окнах растворяются остатки гранатового заката, а вдоль дороги один за другим зажигаются фонари. В воздухе пахнет поздней весной, фруктовой щепой от барбекью — Моро щёлкает колёсиком зажигалки — и вишнёвым табачным дымом. И ещё чем-то очень знакомым. — Как дела у Райана? Солнце заходит, тени возвращаются. Из-за спины на Мари строго шикают, а затем она ощущает тепло на своей макушке. — Не знаю такого, милая. Ты про Якоба? Мари рвано выдыхает и прижимается теснее к чужому жару. — И про его отчима, да, — ёрничает Моро. — Как же его звали-то? Имя такое говорящее... — Гви-лим Тёр-нер, — над её ухом раскладывает по слогам мужской голос, едва пряча усмешку. — Точно, та семья дуриков с идиотскими именами и палевным акцентом. Надолго к нам из Англии, мистер Тёрнер? Тепло пропадает так же неожиданно, как и появилось, а перед Мари вырастает широкая фигура Бутчера. В его чёрной жёсткой бороде серебрится проседь, сухая кожа отливает лёгким загаром, а взгляд колкий и с хитринкой — маняще-блестящий. Билли выглядит здо́рово и здоро́во, будто в его судьбе никогда и не было ни супской войны, ни излеченного постоянным V рака. — Да вот, заскочил на пару минут одного пиздюка до алтаря проводить, а он меня не дождался. Думаю поехать обратно в мотель, залить расстройство пивом. Моро практически хватает Бутчера за руку, точно боясь, что тот снова исчезнет, и сплетает с ним пальцы. Тянет Билли на себя. — Пойдём ко всем! — взрывается в Мари скопившаяся тоска. — Идём, Би... Гвилл. А то горячее пропустим. — С тобой — хоть на край света, милая. Бутчер едва успевает подумать о том, что Моро всё ещё идёт кроваво-красный. Мари думает о том, что вот это — жизнь.