Игра на двоих

      Астариону снилась охота. Может, когда-то она была наяву, может, нет — одна из бесконечного множества охот.       Сегодня он играет роль изнеженного аристократа, пресытившегося привычными развлечениями. В бархатном коричневом дублете, расшитом золотыми нитями, он делает вид, что потягивает вино, и рассеяно наблюдает за выступлением бардов. Теплые тона одежды не особо ему идут, но все — от ухоженных ногтей до завитков волос — говорит о щегольстве и некоторой усталости. На лице читается скука… но такую скуку вполне мог бы развеять кто-то решительный.       Долго ждать не приходится: молодой эльф с каштановыми кудрями, худой и угловатый, с улыбкой направляется к нему, но на полпути теряет уверенность, и, когда оказывается у его стола, уже вовсю кусает губы, а на его щеках алеют пятна. Невинный или, во всяком случае, почти невинный — наверное, в лучшем случае зажимался на сеновале с таким же юнцом или девчонкой. Астарион с преувеличенной неохотой отрывает взгляд от бокала и смотрит на него. Даже радует, что мальчишка не из тех, кто готов вскочить на первого встречного. Разумеется, в качестве жертвы сгодится кто угодно, но интерес к распутному надоеде не вписывается в образ.       — М-милорд, — заикаясь, начинает мальчишка. — Н-не будете против, если я, ну…       — Не мямли, — с усмешкой произносит Астарион, но подливает во взгляд заинтересованное ожидание. Юноша сглатывает и повторяет тверже:       — Не будете против, если я скрашу ваше одиночество?       Астарион хмыкает. Водит бокалом из стороны в сторону.       — Да пожалуйста.       Юноша с энтузиазмом разворачивает стул, садится напротив, без спроса наливает себе вина — явно из-за волнения, а не грубости. Хоть и стараясь сдерживаться, говорит немного больше, чем стоило бы, но Астарион изображает снисходительную заинтересованность.       Нравится быть хищником — хотя бы за то, что можно не сидеть в склепе безвылазно и несколько часов чувствовать превосходство, пусть даже мнимое. Заманивая жертв, он меняет маски, словно в театре, и в этом тоже есть свое удовольствие.       О том, что происходит с его целями потом, он старается не думать.       Мальчишка источает восторг всем своим видом. Астарион уверенно ведет его ко дворцу Касадора, но слышит в спину:       — Да ну, далеко еще… Может, пойдемте ко мне? Тут рукой подать…       — Хочешь завести меня в грязный барак? — вскидывает брови Астарион, оборачиваясь к нему, и лицо мальчишки загорается обидой.       — И совсем не барак… — бормочет он уязвленно, и Астарион спешит загладить грубость: поднимает пальцами его подбородок и целует, жадно сминая губы и скользя в рот языком. Юноша стонет сквозь поцелуй, отвечая с такой же страстью.       Несколько часов Астарион тешит свое тщеславие, наслаждаясь восхищением мальчишки, похотливыми взглядами, взмокшим телом и криками удовольствия во тьме небогато обставленной комнаты.       После чего убеждает все же пойти с ним во дворец.       Когда они вдвоем переступают порог мрачного обиталища, маска хищника слетает с Астариона, словно перья с больной птицы.       Глядя, как слуги уводят обмякшего юношу, он чувствует себя опустошенным, а на теле горят недавние прикосновения любовника. Астарион даже имени его не знает.       Очень хочется снова пойти в город, снова перевоплотиться в скучающего аристократа, или лучащегося энтузиазмом искателя приключений, или странствующего студента. В кого угодно, только бы не чувствовать себя тем, кем он был на самом деле, — рабом, марионеткой, инструментом в чужих руках.       Только бы перестать быть собой.

***

      На Астариона накатывали волны дурноты, палатка казалась тесной и темной, как запертый подвал. Не до конца проснувшись, он протянул руки вперед, нащупал полог и сильно дернул в сторону. В лицо хлынул свежий воздух, но света не прибавилось. Ни солнца, ни луны, ни звезд — да что же это за ад-то такой?!       Пошатываясь, он выбрался наружу. Лагерь саваном окутывала тишина, такая бездонная, что в ней можно было утонуть. Все еще спали, в глубине палаток время от времени угадывалось лишь сонное шевеление, а сердца бились размеренно и спокойно.       Может, Гэвин рядом и следит за мной, подумал Астарион неожиданно яростно и сжал кулаки. Тогда я найду его и убью, а его кишки развешаю по этим гребаным мертвым деревьям.       Однако, сколько бы он ни озирался, во мраке никто не двигался, никто не нарушал застывшую тишину тенью шагов или шелестом одежд.       Полог самой большой палатки колыхнулся, и оттуда показалась крепкая загорелая рука, а следом за ней голова Хальсина, окруженная мягким золотистым сиянием масляной лампы.       — Не спится? — бросил он с дружелюбной улыбкой. Астарион в ответ лишь неопределенно усмехнулся и пожал плечами. Хотелось верить, он не выглядел так, как себя чувствовал: испуганным, узявленным и отчаявшимся.       Ты хотел близости с Иллиатрэ и думал, что всё будет так просто, думал, что имеешь на это право? Как же, вот тебе расплата, получи раскаленные иглы кошмаров прямо под кожу, в каждую мышцу и жилу.       Хальсин приглашающе махнул рукой.       — Я как раз заварил травяной чай. С медом.       Хальсин видел его насквозь. Хальсин мог бы сказать, что Астарион должен относиться к близости проще, поддаваться порывам и радоваться страсти, как задумано природой.       Как же здорово, что Хальсин не стал ничего говорить.       — Где ты здесь взял мед? — хмыкнул Астарион, забираясь к нему в палатку, хотя, точнее, натуральный громадный шатер, под стать хозяину.       — Выменял у арфистов на сбор трав для хорошего сна.       — Так ты у нас, выходит, превращаешься в медведя и любишь мед?       — О, не поверишь, сколько шуток я слышал на этот счет.       Астарион усмехнулся, опустился на потрепанную бархатную подушку и озвучил мысль, которая уже довольно давно крутилась в уме:       — Слушай, ты же не спишь, а входишь в транс? Научишь меня?       В трансе не видишь снов или, по крайней мере, умеешь ими управлять, да и нужно для полноценного отдыха всего четыре часа.       Брови Хальсина удивленно поползли вверх.       — Разве… не для всех эльфов это естественно, как дышать?       — Не для всех, — отрезал Астарион. — Во Вратах Балдура считается, что это по-плебейски. Знатные эльфы спят. Понимаешь? Они могут себе позволить выделить восемь часов для сна… понежиться в постельке, на мягкой пуховой перине, пока слуги и подчиненные вкалывают…       Хальсин смерил его задумчивым взглядом, что в исполнении кого-то другого мог показаться снисходительным, и произнес:       — Хорошо. Буду рад тебя научить.

***

      Когда арфисты подступили к костру, подняв факелы выше, Дэмиэну даже не пришлось притворяться беззащитным. Как ни парадоксально, а лгал он прескверно, так что предпочитал промолчать или сказать не все.       — Мне нужна помощь, — произнес он, вскинув взгляд на ближайшего арфиста. — Я ранен и устал с дороги. Если здесь есть прибежище хоть где-нибудь…       Разумеется, прибежище было — не могли же арфисты взяться из ниоткуда.       — Откуда ты здесь взялся, старик? — помедлив, спросил арфист, а в его взгляде читалась подозрительность.       Дэмиэн едва сдержался, чтобы не скрипнуть зубами. Старик! Сейчас он выглядел лет на сорок пять, но тяжелые дни и боль наложили свой отпечаток. Старик…       — Я иду ко Вратам Балдура, — отозвался он. — Однако даже не представлял, что эта дорога настолько опасна.

***

      Стая проделала долгий путь по Вызову Шар, пока наконец не оказалась в зале с рукотворным озером, озаренном светом из рук ониксовых статуй богини. Водная гладь мягко переливалась фиолетовым, бросая отсветы на лицо Шэдоухарт, что в молитве преклонила перед ней колени. Иллиатрэ смотрел на нее, но мыслями витал на последнем испытании Шар, где они сражались с отражениями самих себя.       Его отражение было высокомерным, импульсивным и порывистым, и наблюдать за ним было так захватывающе, что Иллиатрэ пропустил несколько ударов, а рукав его мантии загорелся от заклинания. Он смог ранить отражение, прежде чем наброситься, повалить на землю и сжать руки на горле. Безумное ощущение — душить самого себя, пытаться вырваться из-под собственного веса, видеть, как собственное лицо искажается и багровеет от твоей же хватки, а шрам наливается кровью…       Он задыхался от смеха, дрожал от него всем телом.       Наконец двойник затих и безвольно распластался на полу. С шелестом истаял — Иллиатрэ не успел даже момент рассмаковать.       «Что ж, мой друг, — подумал он иронично. — Вот ты и прикончил себя, как до поры до времени хотел в глубине души».       Шэдоухарт выпрямилась, вырвав его из приятных воспоминаний, и повернулась к стае. Ее бледное лицо застыло от напряжения, а тонкий росчерк шрама на щеке казалася багровым в полумраке.       — Шар пропустит со мной только троих из вас, — произнесла с ноткой вины.       — Тогда, — усмехнулся Иллиатрэ, шагнув к ней, — выбери остальных двоих, это же твой путь.       Шэдоухарт пристально оглядела членов стаи и сказала:       — Карлах и Гейл.       После чего не колеблясь ступила в темную воду, что заплескалась от ее шагов, и эхо гулко разнеслось по сводчатым коридорам Вызова Шар.

***

      Таверна умирала. Умирала во тьме, духоте и разложении веков. Не приют, а так, слабо озаренный факелами перевалочный пункт, — но все же это передышка, какой бы она ни была.       Дэмиэн проглотил остатки бульона, в мгновение ока осушил стакан с вином и подпер подбородок ладонью. Разглядывал Джахейру с интересом. Очень давно ее не видел, и теперь, казалось, знакомые черты проступали сквозь маску времени, словно слой краски из-под более свежей картины. Ее лицо избороздили морщины, взгляд потерял былой блеск, а волосы поседели — лишь кое-где пробивались русые пряди, а бронзовые кольца, вплетенные в косы, поблескивали в отблесках свечей. Впрочем, время не пощадило и самого Дэмиэна. Это все человеческая кровь виновата — слабая человеческая кровь, как говаривал в свое время Дорн. Хоть раз сказал что-то умное.       Джахейра смотрела на Дэмиэна испепеляюще, наверное, надеясь таким взглядом отбить у него аппетит. Когда это не помогло, холодно произнесла:       — Итак, раз уж голодная смерть тебе не грозит, выкладывай, и быстро, потому что ты и представить не можешь, как трудно мне сейчас сдерживаться.       Надо же. Угроза.       Рядом с Джахейрой любой разумный, независимо от возраста, сил и статуса, чувствовал себя дитем малым. Даже к отряду Энры она сначала примкнула лишь чтобы следить, достаточно ли крепко дочери Баала держат в узде свою темную сторону. Дэмиэна она тоже пыталась сдерживать — всегда такая, будто на ее плечах покоится весь мир и она за него в ответе.       Раздражает.       — Ты не смог добраться до своих зентов? Не нашел Лунные Башни, или что? — не отступала она, скрестив руки на груди.       — Меня должен был встретить отряд с драуком во главе, — не стал скрывать он. — Но они так и не пришли.       — Драук мертв. И похоронен неподалеку отсюда, возле полуразрушенного дома.       Дэмиэн замер. Поджал угол рта и внимательно всмотрелся в нее — не издевается? — но Джахейра выглядела предельно серьезной, да и не в ее это духе. Кому взбрело в голову хоронить драука?..       Что ж, были определенные догадки.       Он отогнал странное чувство и, кривясь, вытянул раненую ногу к очагу.       — Давно прошли времена, когда мы были союзниками, — отрубила Джахейра, а ее глаза опасно сузились. — Ты передал мне письмо с угрозой убить моих детей, а теперь сидишь здесь, ешь и болтаешь, как ни в чем не бывало.       Ну да, логично. Она должна злиться, а не кормить его бульоном.       Впрочем, когда он оставлял ей письмо, то тоже злился. Злился, вернувшись домой и застав Магическую Башню оплывшей от жара и полуразбитой. Злился, пробираясь среди мертвых арфистов, все быстрее и быстрее, хотя травмированная нога взрывалась болью от каждого рывка. Злился, за каждым поворотом ожидая увидеть обугленный след на стене и Бэйлота — мертвым…       — Это так, — усмехнувшись, ответил Дэмиэн и налил еще вина, бордовая жидкость плеснула в стакан, обагрив деревянные стенки. — И чего же ты ждешь? Извинений? Или заверений, что я никогда не поступлю так, как написал? Этого не будет, Джахейра. Дело не в твоих детях, а в привязанностях. Моя единственная привязанность — Бэйлот, и если с ним что-то случится по твоей вине, я уничтожу твою привязанность, вот и все. Просто оставь его в покое, и ничего не случится.       — Я не оставлю его в покое, — отрезала Джахейра. — Он чудовище, и ты это прекрасно знаешь.       — Такова природа дроу.       — Я встречала дроу, куда более благородных и верных своим убеждениям, чем многие обитатели поверхности.       Их взгляды столкнулись.       — Уже второй раз у меня ощущение, что мы говорим об одном и том же дроу, — протянул Дэмиэн. — Сюда приходил Иллиатрэ? Со своей компанией… Они связаны телепатически, коллективный разум, разум роя. Жутко, правда ведь?       Ну вот, ничего удивительного. Они с Иллиатрэ связаны, так что судьба сталкивает их, переплетает их дороги…       К несчастью.       — Так вы знакомы? — нахмурилась Джахейра.       — Да, но мы не союзники, — предугадал следудующий вопрос Дэмиэн, покачивая в руке стакан. — Даже кучу лет назад, в Подземье, мне приходилось быть с ним настороже. Скорее всего, одно время он всерьез подумывал рассказать о моих делишках Верховной Матери. А теперь он и подавно затаил на меня зло.       Джахейра смотрела очень внимательно, пытаясь распознать его истинные чувства и мотивы. Что ж, он сам только что дал ей козырь: возможность объединиться с Иллиатрэ и выступить против него, однако…       Он слишком хорошо ее знал. И знал, как непросто ей кому-то довериться, особенно после смерти мужа.       — Выходит, твое умение заводить друзей за столетие не изменилось, — мрачно подняла брови Джахейра. Дэмиэн усмехнулся углом рта и хмыкнул, подперев ладонью здоровую щеку.       Они оба знали, что без Энры он бы никогда не примкнул к их отряду.       Помедлив, он бросил:       — Иллиатрэ — далеко не худший вариант союзника. Хотя не знаю, с чего бы тебе полагаться на мое мнение.       Иллиатрэ присваивал себе разумных. Любой, кого он желал, оказывался в паутине его прямолинейного лунатичного очарования. Иллиатрэ входил в сердца, как спица. Иллиатрэ говорил то, что люди хотели услышать, заставлял доверять ему и полагаться на него. Провокатор. Одинокий и сломленный.       Но…       Вместо того чтобы выбраться из Черных Ям самому, на что Дэмиэн и расчитывал, Иллиатрэ послал вместо себя жрицу Шар. Он привязался к своим спутникам, привязался по-настоящему. Или они — не более чем бальзам, льющийся на его старые раны?       — Прояви к нему уважение, — наконец произнес Дэмиэн. — Хорошо относись к его товарищам, не уязвляй его гордость — и он будет есть у тебя с руки, по крайней мере, если не будет считать, что ты им манипулируешь. Помни, что он предпочел уничтожить свой Дом в отместку за удар кнутом по лицу, даже зная, что этим разрушит и себя, хотя любой другой мужчина-дроу на его месте просто бы подчинился.       Запала тишина. Слышно было лишь, как таверна негромко поскрипывает от ветра всем своим остовом. Густая черная тень покачивалась под ногами Дэмиэна, и от нее тремя побегами-щупальцами тянулся мрак, осторожно касаясь стойки, рассохшихся стульев, полсугнивших досок…       — С чего ты мне все это говоришь? — проворчала Джахейра, отвернувшись. — Если бы я плохо тебя знала, то подумала бы, что ты нарочно пытаешься подсунуть Иллиатрэ мне в союзники.       — Думай что хочешь.       Запрокинув голову, Дэмиэн допил вино — терпко-сладкий, тягучий последний глоток — и отставил стакан. Тьма окружала его почти осязаемо, забираясь в глубины зрачков.       Ну вот, прелюдия окончена, так что же за ней последует?       — Я бы хотел здесь переночевать, — произнес он, делая первый ход в словесном противостоянии. — Если ты, разумеется, не против.       Глаза Джахейры полыхнули гневом, тонкие губы поджались.       — Ничего не имею против, чтобы ты остался в таверне под моим присмотром, пока вся эта заварушка не кончится, но хватит разговаривать со мной так, будто мы старые-добрые друзья.       — Ты показывала мне, как направлять силу в исцеляющие заклинания, — отозвался Дэмиэн с тенью мягкой улыбки. — Учила слушать природу, черпать у нее энергию и доверять своему таланту, хотя у нас совершенно разные виды магии. Как бы ты ни относилась ко мне сейчас, я многому у тебя научился.       — То было очень давно, — отбрила Джахейра. — Я заботилась о тебе, потому что ты ребенок Гориона, как и Энра с Имоен. Но с тех пор много воды утекло.       Дэмиэн молчал, глядя, как туслкый отблеск свечи отражается в стойке таверны. На это у него не было ответа.       Обожженную сторону лица словно пронзило, и он невольно поморщился.       — Такое ощущение, что ты и Бэйлот слишком часто заигрываете с адским пламенем, — выдала Джахейра, когда он надавил ладонью на шрам от ожога, пытаясь унять режущую боль.       — Странное замечание.       — Да и для такого выдающегося, если не сказать гениального, целителя, как ты, шрамов у вас многовато.       — Не все можно вылечить заклинаниями, Джахейра. Моя рана несколько дней назад выглядела гораздо хуже. И да — как и прежде, твоя навязчивая забота мне не нужна.       Ну да, подумала Джахейра мрачно, от своей матери Дэмиэн знал лишь холод, унижения и боль, так что от нормальных проявлений заботы его воротит.       — Ну уж прости, — отозвалась она укоризненно. — Ни ты, ни Энра, ни Имоен никогда не вели себя как взрослые. Даже сейчас.       Дэмиэн не рассмеялся, но издал что-то похожее на смешок, как будто воздух резко выпустили из кузнечных мехов.       — Так это после странствий с Энрой у тебя проснулся материнский инстинкт?       Она уловила в изгибе его губ тень ехидства и нахмурилась. В глубине души боялась, что еще немного — и разговор соскользнет на Халида, ее мужа, единственного мужчину, кого она за всю жизнь любила по-настоящему. Даже когда она пыталась потеряться в близости с кем-то другим, даже когда казалось, что она наконец сможет открыться кому-то другому, в груди что-то соскакивало, словно пружина в сломанном механизме, и она убегала, обрывая все связи. В конце концов Джахейра перестала искать.       Зато нашла своих детей, родных не по крови, а по духу.       Некстати уколола мысль, что за все месяцы, проведенные на Проклятых землях, она ни разу им не написала. Ну да, записка получилась бы в духе: «Я вместе с горсткой арфистов и небольшим отрядом бедовых искателей приключений собираюсь штурмовать башню бессмертного полководца и сражаться с целой армией, что собирается напасть на Врата Балдура». Ее дети тут же сорвались бы с места и через два часа были здесь — да и то через два часа лишь потому, что у младших еще слишком короткие ноги, чтобы очень быстро бежать, да и заклинаний Полета они не знают.       — Я просто забочусь о тех, кто рядом со мной, — отрезала она. — Вряд ли ты поймешь. Хотя, знаешь… один из компании Иллиатрэ как-то сказал мне, что от арфистов толку почти нет, потому что мы сражаемся только с масштабным злом, а на зло более мелкое и приземленное закрываем глаза.       — О?       — И я думаю, что он прав. Хоть я и давно поняла, что мы не можем нести ответственность за все, что происходит вокруг, но хоть что-то я могу. Я никогда больше не займу твою сторону, когда мне придется выбирать. И уж если ты хочешь здесь остаться, мне нужна от тебя ответная услуга.

***

      Иллиатрэ во все глаза разглядывал каменные обломки, парящие в молочно-белом тумане над головой, и едва смог привыкнуть к легкости, наполнявшей тело в этом странном месте. Он сильно отталкивался ногами от земли, взвивался в воздух и летел вперед, словно ничего не весил, чувствуя, как развеваются волосы и хлопает плащ от порывов ветра ниоткуда. Со всех сторон наплывали голоса, и размытые тени вскидывали руки, с почетом приветствуя Шэдоухарт в карманном плане богини Шар.       В конце пути стая столкнулась с мерзким некромантом Бальтазаром, с которым уже сталкивалась в полуразрушенном крыле Вызова Шар.       Окруженный ожившими скелетами, без возможности отступить (разве только в пропасть), Иллиатрэ злобно встряхнул свой мешок для вещей. Ярко вспыхнуло, и из горловины в магическом потоке вырвалась бочка, с глухими ударами запрыгала по расщелине и раскололась на плоском пятаке среди скелетов, засыпав их темно-серым руническим порохом.       Взгляды Иллиатрэ и Бальтазара встретились.       Воздух со свистом пронзил Огненный шар Гейла, врезался в бочку — и мир с оглушающим грохотом взорвался.

***

      Астарион, Лаэ'зель, Хальсин, Минтара и Уилл стояли перед большим серым валуном: по нему змеились руны, слегка изглаженные ветром за последние годы. Хотелось верить, портал еще работает…       Астарион еще раз сверился с заклинанием на свитке и буркнул:       — Вот ведь. Выучил одно заклинание за свою жизнь, так на меня тут же скинули подобные обязанности…       — Не медли, — сурово отбрила Минтара. — Из нас пятерых у тебя наибольшие познания в магии, иначе я бы с удовольствием взяла эту обязанность на себя.       — Астариону нужно собраться с мыслями, — отрезал Хальсин. — Не нужно его торопить, еще и так грубо.       Астарион скрипнул зубами и снова повернулся к камню. Хорошо бы эти двое перестали собачиться прямо над ухом! Он глубоко вдохнул, вытянул руки, зачерпнул Плетение, как учил Иллиатрэ, и произнес заклинание.       Впервые за несколько столетий руны на валуне загорелись фиолетовым, что пронзил непроглядный мрак вокруг.

***

      Источником бессмертия Кетерика Торма оказался не артефакт, а живая женщина, что стояла на коленях, прикованная магическими цепями к камням.       «Безумие», — подумал Иллиатрэ мрачно. Женщина была высокой и крепко сложенной, но годы (столетия?) плена и издевательств Бальтазара измучили ее: кожа сделалась сероватой, на лице темнели трещины магического происхождения, светлые волосы спутались и истончились, одежда превратилась в лохмотья. Но смотрела она прямо, открыто и даже презрительно.       — Ну же! — отрезала она. — Убей меня и стань Темным юстициаром, как и многие другие до тебя, маленькая жрица!       Шэдоухарт наставила на нее копье Скорби. Темный наконечник тускло блеснул, направленный в сердце незнакомки.       — Но тогда ты никогда не узнаешь, что с тобой сделали! — продолжила женщина и вскинула подбородок, а цепи на ее руках зазвенели от резкого движения. — Ты ничего не знаешь, дитя: ни о том, кем ты была, ни о том, кто ты есть, ни о том, что у тебя отобрали, — но выбор за тобой.       Пальцы Шэдоухарт болезненно сжали рукоять, на лице отразилась мучительная борьба. Сердце Иллиатрэ екнуло.       Вот он, переломный момент, когда можно наконец вырвать ее из стальной хватки Шар. Но…       Стоит ли? Она ведь хотела служить своей богине, долго и старательно шла к тому, чтобы отдаться ей полностью и стать Темным юстициаром. Пожертвовала всем, даже собственной памятью…       И Иллиатрэ решился.       Выкрикнул:       — Если ты убьешь эту женщину, Шэдоухарт, то никогда не узнаешь правду!       И Шэдоухарт тоже решилась.       Размахнулась, разжала пальцы, и копье, зловеще сверкнув, исчезло в эфемерной бездне.

***

      Лежащая на кровати арфистка смотрела на Дэмиэна с мрачной решимостью, как смертник перед казнью. Ее лицо посерело от боли, на лбу выступила испарина, раненая рука так раздулась, что почти потеряла форму.       — Джахейра, почему?! — вскричала она, пока Дэмиэн деловито осматривал ее рану: глубокую до самой кости, и гниющую то ли из-за грязи, то ли из-за яда. — Он зент! Наш враг!       — Потому что, хоть я сама обучала Дэмиэна в свое время, в целительстве у него куда больше опыта, — отозвалась Джахейра устало, но такой ее тон не мог его обмануть: она сверлила его ястребиным взглядом, подмечала каждое движение, будто могла вцепиться в него в любую минуту, вздумайся ему что-нибудь выкинуть. — И если мне нужно обратиться к нему, чтобы спасти твою руку, — пусть будет так.       Это что, попытка его уколоть? Джахейра прекрасно знает, что он совершенствовал целительские силы лишь ради Энры. Когда какой-то несчастный преграждал ему дорогу во Вратах Балдура и начинал слёзно лепетать о своей больной жене, слегшем отце или раненом ребенке, Дэмиэн до боли в пальцах сжимал рукоять трости — только бы не огреть ублюдка. Порой ненависть к окружающим захлестывала его настоящим штормом и становилась лишь сильнее, когда ему досаждали.       Он вытащил из кармана мешочки с сушеными травами, высыпал немного в ступку и принялся толочь. Раненая арфистка наблюдала за ним с таким видом, будто он разложил перед ней пыточные орудия.       Шли минуты. Дэмиэн работал в безмолвии, пока смесь трав не превратилась в вязкую кашу, которую он нанес на повязку и приложил к жуткой ране. Арфистка выдохнула сквозь зубы, но не пошевелилась, пока он заматывал повязку.       — Можешь пока побыть тут, спасибо, — бросила Джахейра, когда он закончил. — А нам с Эллейной надо поговорить.       Дэмиэн пожал плечами, поднялся и вышел из-за ширмы. В комнате стояли ряды кроватей, на которых, очевидно, ночевали арфисты. В другом конце, прислоненная к стене, стояла дверца шкафа с великолепной картиной: величественный дроу верхом на медведе, а за ним бушует грозовое небо.       Сердце тревожно стиснулось. Конечно же, он знал этого дроу, знал яростное насмешливое лицо, сотканное из мазков краски.       Скажи, шаман, приведет ли это дитя мой Дом к процветанию?       «Прости, Иллиатрэ, — устало подумал Дэмиэн, глядя на картину. — Я надеялся, что наши пути больше не пересекутся».       Боковым зрением он уловил тень и повернулся. Темный силуэт, с ног до головы окутанный в черный плащ, стоял в углу и смотрел на него светлыми, как горные озера, безумными глазами. Дэмиэн задержался взглядом на шрамах на его лице и на изгибе губ, хищном и сострадательном одновременно. Мгновенно распознал в незнакомце жреца Ловиатар, богини Боли, всегда их распознавал.       — Приветствую, странник, — прошелестел жрец, осторожно приближаясь. — Я не хотел нарушать твое уединение, но важный вопрос не дает мне покоя с тех пор, как я тебя увидел. Не сочти за грубость, но когда ты решился на Оковы?       Дэмиэн едва не вздрогнул, но совладал с собой и пристальней вгляделся в посеченное шрамами лицо. Разумеется, наметанный глаз жреца сразу распознал, что с его больной ногой не все так просто. Любой друг услышал бы ложь в ответ на этот вопрос, но служитель Ловиатар…       — Давно. Лет десять назад.       С тех пор как Джахейра с арфистами напали на Магическую Башню Бэйлота.       — В молодости я интересовался учениями Девы Боли, — продолжил Дэмиэн и продемонстрировал правую руку: тыльную сторону ладони покрывала сетка тоненьких шрамов, похожих на паутину. Следы, оставленные Джоном Айреникусом за четыре месяца плена.       Жрец участливо заглянул ему в глаза, хотя был выше ростом, наверное, на целую голову. От его сострадания так и веяло садизмом, незамутненным и прекрасным, от которого на пару шагов хотелось отступить, но Дэмиэн лишь повел плечом.       Крики младшей сестры — Имоен, вечной хохотушки с розовыми волосами до плеч — вспарывали грудь Дэмиэна хуже ножа. Имоен всегда шутила и улыбалась.       С тех пор перестала.       — Ты знаешь, как это прекратить, — ввинчивался в голову шелестящий голос. — Возьми молоток и сломай себе руку. Потом исцелись. У тебя большой потенциал, и я помогу тебе его раскрыть.       И Дэмиэн послушно брал молоток, клал руку на каменный лежак, служивший за кровать, и целил точно в тыльную сторону ладони.       Мерзкий хруст, дикая боль и сдавленные хрипы, вырывавшиеся из горла вместо криков, перекрывали голос Имоен. И снова. И снова. И снова. Пока Дэмиэн не научился в совершенстве накладывать исцеляющие заклинания одной рукой.       Разумеется, Дэмиэн не собирался рассказывать обо всем этому человеку. Хватило и того, что много лет назад он исповедался другому жрецу Ловиатар, потому что должен был оправиться от пережитой боли и идти дальше.       Жрец понимающе кивнул.       — Не подумай, — голос Дэмиэна сделался холодным. — Я считаю вас безумцами, убегающими от реальности в свой уютный мирок контролированной боли. Но иногда это именно то, что нужно.       — И Оковы помогают, так ведь? — слегка усмехнулся жрец. — Печать, поставленная единожды, удерживает от излишнего насилия по отношению друг к другу. Для меня нет большего счастья, чем понимать, что учения Девы Боли прорастают в душах смертных столь глубоко.       Дэмиэн промолчал.

***

      Окруженный треском фиолетовых искр, Астарион вышагнул из портала, отряхнул с одежды невидимые пылинки и отступил в сторону, давая пройти остальным. Его глодало странное, не совсем приятное предчувствие.       Очевиднее некуда: Иллиатрэ беспокоило, что Шэдоухарт служит Богине Ночи. Он переносил ее историю на себя. Кто знает, к чему это приведет теперь, когда она вот-вот станет Темным юстициаром…       Хотя, может, так даже лучше.       Поведя затекшими плечами, Астарион переступил порог, позади загрохотали шаги спутников. Таверна дохнула в лицо затхлостью старой пыли и приятным запахом расплавленного воска, а из глубин коридоров накатили голоса арфистов и живое биение их сердец…       — С возвращением, — бросила Джахейра, выходя из боковой комнаты. В резкой угловатости ее движений чудилось напряжение.       Астарион, кажется, успел вежливо кивнуть. Может, даже что-то ответить. Дверь боковой комнаты со скрипом приотворилась снова, по вытертым половицам скользнула тень — смолянисто-черная, густая, будто бездонная расщелина. Средом показался сапог мягкой кожи, и Астариона накрыло дежавю, скверное, кислотно-острое, гнилостное дежавю…       За дверь схватилась костлявая ладонь, испещренная сеткой бугристых шрамов с тыльной стороны. Из мрака показалось лицо — с впалыми щеками и светло-серыми, почти бесцветными глазами, окруженное седоватыми волнистыми волосами, и Астариона обжег пронзительный цепкий взгляд, резанула тень вечной усмешки на тонких губах…       Астарион, кажется, успел подумать: «Вот дьявол». Может, даже попытался выдохнуть имя человека перед собой, словно поставив точку.       Однако не успел.       Тело взорвалось. Астарион тяжело обрушился на пол, но не почувствовал удара. Раскаленные кинжалы снимали кожу, кислота проедала раны, снова, и снова, и снова, боль жгла отовсюду, боль, боль, боль, в мире ничего не осталось, кроме боли… Он ослеп, оцепенел, оглох от собственного крика, и мысленно молил о смерти…       Боль резко схлынула, но ее отголоски остались внутри, в каждой мышце, каждой кости.       — Астарион! Астарион! — глухо прорывался крик в истерзанную голову. Через несколько мгновений, показавшихся вечностью, Астарион ощутил под спиной чьи-то горячие ладони…       Псарня. Кто-то из «братьев».       Он рванулся в сторону, снова ударился об пол. Пятна перед глазами настойчиво пытались сложиться в лицо… загорелая кожа, твердая линия челюсти, длинные русые волосы… Разве у него был такой «брат»?       Нет. Это Хальсин. И, разумеется, вокруг не Псарня. Проклятье…       Сквозь пелену донеслись другие голоса.       — Я ничего не делал. Думаешь, если бы я мог причинять боль взглядом, ты бы сейчас стояла передо мной?       — Уж очень странное совпадение, Дэмиэн! Стоило им войти и увидеть тебя, как…       — Нет… — простонал Астарион, прижимая ладонь к лицу. Изнутри в черепе так давило, что, казалось, сейчас взорвутся глаза и барабанные перепонки. — Это… кха…       В горло с каждым словом входили лезвия.       Но упал не только он. На полу справа, слева и позади лежали другие члены стаи, пытались пошевелиться, сдерживали стоны. Невыносимая боль не тронула лишь Хальсина — потому что у него не было иллитидского головастика.       О боги. Иллиатрэ…       Что такого сделал или сказал Иллиатрэ, что Шэдоухарт отвернулась от Шар, и богиня Ночи обрушила на них всех свою неудержимую ярость?       Мысли путались, тошнота захлестывала с головой. Астарион сглотнул незримые иглы. Выдавил:       — Шэдоухарт…       И по лицу Хальсина увидел, что тот все понял.