Экстремумы

письма, письма лично на почту ношу, словно я роман с продолженьем пишу, знаю, знаю точно, где мой адресат: в доме, где резной палисад. "Вологда" ВИА "Песняров".

На покрытие из дерева граната с глухим отзвуком летели всевозможные яркие ножницы, резинки, баллоны с лаком для волос "Прелесть" и прядки волос. Всё это благополучно приземлялось в разлитую лужу тройного одеколона. Запах кругом стоял, как в пресловутой парикмахерской рядом с похоронным бюро "Нимфа". А это попросту Модест Учихин битый час по-всякому ворошил свою черномазую с проседью шевелюру у разбитого зеркала трельяжа. Вся коммунальная квартира, занимаемая, собственно, семейством Учихиных, была наполнена трескучими звуками телевизора Рубин-106 . "Где—в Вологде-где-где-где-где!"—пританцовывал Модест под золотой голос Беларуси, параллельно пытаясь придать волосам форму незатейливого хаерка. —Всё молодишься?—комнатку сотряс оглушительный бас брата Изяслава, от гула которого, кажется, затихли сами "Песняры" и перестали резать ножницы—Ха-ха-ха, это что же у тебя за причёска такая? Я упал с самосвала, тормозил головой?—и он с заметным омерзением вытащил из лужи спирта клочок седых волос.—Стыдно, Модя, стыдно. Убирай всё это безобразие немедленно! Как двухлетний себя, честное слово, ведёшь, а ещё пролетарий! В твоём-то возрасте, в твоей-то должности прихорашиваться, точно продащица сельпо на смену с охранником т. Мелхиседековым. Стыд-но. Модест, протирая для вида трельяж сухой тряпкой, и не думал обижаться на душного братка. Изя(слав) душнил все 56 лет своего существования на свете; характер у него такой. Из него получался прекрасный и отвественный руководитель. Модест же такими качествами не обладал; в голове играло то ли детство, то ли старческий маразм, и именно поэтому с ним никогда не было скучно. —Ну-у-у, про продавщицу ты, братишка, загну-у-ул. Я гораздо красивее, неужели не видно? —Угу, и краска для волос у тебя такая же, какая у Кисы Воробьянинова была...Слушай, Модя, я тебя прошу, ты патриарх семьи Учихиных... —Аривидерчи, Изя, поучайте ваших паучат,  а я ушёл на пары!...Вот потому-то мила мне всегда Вологда-гда-гда-гда-гда, Вологда-гда-гда....А кстати, он тоже живёт в Вологде....Э-эх!—и Модест, незаметно закинув тряпку за трельяж, прошёл в переднюю, натягивая на худощавые плечи верхнюю одежду. —Это кто это в Вологде живёт? Неужели рыбак твой, с которым ты по лесам якобы за грибами шляешься? Сине...Сенежский? Как так? Снова? Ты...ты опять к нему собрался, что ли? Модька?! А ну стоять,—и зрачки Изяслава замерцали красноватой ненавистью и он, торопливо закрывая двери, кинулся за братом. —Ну, сегодня же пятница! Отпущу всех студентов с последней пары, нарисую им пятёрок, перекушу гречей в столовой, да и на вокзал! В зелёный поезд сяду—и вот я и в Череповце! Захлопали двери старинного дома, полного скульптур и картин. Заскрипела от быстрых ног в спекулированных "Конверсах" парадная. Утренняя пробежка Учихиных была окончена. В то время как брат уже рассекал улицу, Изяслав запыхался уже через три пролёта. В отличие от Модеста, физкультуру он на дух не выносил. —Вот же..уф..нехороший человек...,—и Учихин в изнемождении сел на ступеньку, держась за бок,—я же ему..уф, я же ему говорю, не водись ты с этими чёртовыми Сенежскими...Всю жизнь говорю, а ему хоть бы хны! Скоро седьмой десяток человеку, старше меня, а он, как зайчик, по лестницам скачет, фу-ух. И главное, уважаемый человек, профессор! Профессор по куль-ту-ре! Правда, уф, физической. И Изяслав медленно начал подниматься по старинной лестнице. Придя домой, он с придирчивостью брата осматривал себя в битом трельяже, утирал пот платком, приговаривая что-то вроде: "Ну не положено в моём солидном возрасте по лестницам скакать, фух, обязательно давление подымется". Но на время оставим то, как Изяслав успокаивает нервы, вливая в себя ложками корвалол и ворчит на волосню под зеркалом. Лучше взглянем на то, как Модест в это время, давясь и икая, вливает в рот газировку. Он стремительно проносится по Лиговскому в спекулированных джинсах-клёш (предметом чёрной зависти всего университета) и чёрном кожаном плаще (наследство от отца-НКВД-шника). В наушниках "Электроники П-401С" громко завывает Вячеслав Бутусов. Словом, профессор Учихин не пьёт одеколон, и почти каждый говорит, что Модест Танхумович у них—мировой мужик. Он страшно опаздывает, летит стремглав на красный свет, проливает липкий "Байкал" на плащ, изъятый отцом у какой-то подлючей импереалистической гидры. Его энергии завидуют школьники. На него, пятидесятисемилетнего, замахиваются клюками бабки. К слову, о учащихся: Модест в попытках успеть на трамвай сшиб парочку собстенных студентов, которые пытались всеми силами опоздать на первую пару. —Чёртов дед Мандера!—восклицает девушка с сожёнными перекисью волосами в попытках придать им розовый тон,—мало того, что безжалостно толкнул, так ещё и растоптал мой "Чапман рэд", наскоторый, между прочим, я последние копейки трачу! —Сак, да ты просто завидуешь тому, что его шмотки круче твоих! —Я хотя бы не езжу на автобусе через всю Ленобласть и не встаю ради этого в три утра, выкуси! А он вообще на Петроградке живёт. Ты и сам слюни пускаешь, глядя на его хоромы! Выкуси!! —У-у, курить меньше надо, тогда и от зависти избавишься, дрянь ты купчинская! Чёрт с его хатой, пусть хоть с золотым санузлом живёт! Кранты нам теперь с тобой, он же нас видел. Придётся, чёрти возьми, на физру идти. —Кто из нас ещё дрянь, а кто потомственный дворянин! —Я—потомственный пролетарий, даттебайобтоюмать! Так что с Модестом будем делать? Может, скажем, будто нас Ирука-по-роялю-Херану-ка в деканат отправила? Или мы носили учебники по Марксизму-ленинизму два часа...Или...Идея! Наше оправдание—он тебя настолько сильно толкнул, что тебе потребовалась неотложная помощь, и я на руках нёс тебя до Кащенко. —Ещё раз ты намекнёшь на Кощенко, и тебя в Вердена повезут на карете скорой помощи! —Добрый день, Олимпия Павсикакиевна! Уж больно вы руками машете посреди дороги, ну просто богиня мечей. Жаль только, что войну из-за вас никто устраивать не будет,—к студентам подошло лицо весьма экстравагантое: бледный юноша, состоящий точно из сгустков тёмной материи. Волосы, скулы, глаза, синяки под ними, одежда и массивная обувь, несмотря на нетипично жаркий для Ленинграда денёк—всё было цвета картины "Битва негров в пещере глубокой ночью". Выбирайте любой понравившийся термин—будь то пиковая масть, бумер, ворон или действительно беспросветные сумерки,—наше новое лицо, Александр Учихин полностью подходил под любое из них. —Са-а-а-а-ашка!!! —Никита-а-а-а!!! —Са-а-а-шка!! —А со мной, значит, можно не здороваться, да? Что вы, как умалишённые, орёте на всю Питерскую? —Оп, гойда, Сашо-о-ок! Да ты не обращай внимания на эту курицу ощипанную! Мы просто физ-ру хотели прогулять, а дядька твой возьми да сшиби полпешехода, вот она и кудахчет. —Да, перед Модестом Учихиным никто устоять не может! Да и пары его я бы не советовал прогуливать: кое-кому не помешало бы сбросить лишние килограммы. —Сашка, я тебя сейчас с Исакия за такие выпады скину! —Шучу-шучу, моя дорогая Айседора Варсонофьевна, лучше гляньте-ка, что я добыл! На самом деле причиной обидных издевательств уколов и издевательств над девушкой со стороны Александра служило её имя. Отец-востоковед не придумал ничего лучше, как назвать советскую девочку Сакурой (уж лучше Даздраперма, честное слово), и дочь всю жизнью выслушивала самые разнообразные вариации названий деревьев и кустов в свой адрес. А загадочный Александр Учихин, в которого она была безудержно и трагично влюблена с первого курса, фишку просёк и даже пошёл дальше, постоянно награждая девушку устаревшими именами. Ту это глубоко обижало, но со временем пришлось привыкнуть. Возвращаемся к Учихину. Тот извлёк из кармана чёрного пальто в рубчик (Сакура молча умирала от эстетики) четыре зелёных квитанции. —А ну дай!—взвизгнул темпераметный Никита и едва не разорвал документы в клочья,—справ-ка вы-да-на Са-ку-ре Ха-ри-то-но-вой...,—он присвистнул,—да это ж целых три освобождения от физры...да и в принципе от пар на сегодняшний день...Ты с чего это вдруг такой щедрый, Сашок, а? —Меня больше удивляет, что он помнит моё имя и я там не какая-нибудь Ираида. —Учихины никогда ничего не забывают! А вот вы, очевидно, запамятовали, какая дата сегодня! Ну конечно же, Сакура помнила. Более того, она ждала этого дня, взволнованно считая клетки календаря. Но девушка позволяла Сашке сказать это ещё раз, сказать громко. В его чёрных глазищах нечасто горел такой масляный блеск, и хоть причиной была и не она, но терять случай насладиться восторгом любимого Сакура не собиралась. "Концерт само-,"—подумала Харитонова, прокручивая мысли, как пластинку. —Концерт самого лучшего в мире ВИА: "Движение огня"! И именно поэтому я приглашаю тебя, моего лучшего друга, дорогого Никитку в "Котельню"...ну и вас, Евлампия Никифоровна, тоже. —Ага, а учёбу пропускать и тунеядничать?—сразу напустила Сакура кокетство с долей язвительности,—за это, Учихин, вообще-то предусмотрена статья... —Фирма веников не вяжет!—не менее весело отозвался Сашка,—я же не просто погулять, а целую исследовательскую работу о влиянии советской музыки на здоровье человека напишу. И заодно упомяну о новой пластинке ВИА—"Моя милая Пенелопа". Тогда и по истории СССР, может, автомат светит.... Настал звёздный час Харитоновой. Прогулять все пары вместе с возлюбленным, пусть этот возлюбленный и фанат отшибленного ленинградского андерграунда, было её самой заветной мечтой. Зря она, что ли, с полгода тому назад строчила письма своей подруге Ире на Дальний Восток? "Дорогая Ира!,—скользили по тетрадному листу, пропахшему "Красной Москвой", японские розовые чернила,—я знаю, что у вас в Петропавловске-Камчатском через 2 месяца выступает ВИА "Движение огня". Будь товарищем, вспомни нашу дружбу в "Артеке" и отфотографируй для меня на свою замечательную плёнку состав этих чудесных артистов! Они всё равно выступают во всяких домах престарелых и санаторно-курортных зонах, которых так много у вас на Камчатке! Ира, дорогая, сходи для меня, а! В благодарность шлю тебе поцелуи и баночку варенья из ленобластных шишек, ягод и крапивы, сама собирала и варила! У вас таких не растёт! Пальчики оближешь! Обнимаю, твоя Сакура!" Заветные фотографии спустя, правда, какое-то время,  были получены и обаятельно пахли "Новой зарёй". На горизонте замаячил прекрасный и романтичный шанс отдать их Учихину. Лишь бы он оценил все старания по заслугам! —Сашка, а пойдём ко мне? Послушаем старые пластинки, попьём чаю...Родители всё равно на конференции в Китае! —Ну уж нет, опять тащиться в твоё Купчино! —Работникам лапшичных и чебуречных слов не давали! Ну так что, Сашка-кент, идём? —Да ну её! Давай по городу пошляемся!.. —Всё равно до концерта уйма времени! Успеем ещё и по Думской наслоняться, и с мостов наплеваться, и на Петроградке, под окнами нашего любимого Модеста, известью написать что-то вроде: "Мой дядя самый честных правил, когда не в шутку занемог, так уважать себя заставил и оказался в конце лох". А теперь мне действительно хочется хорошей музыки и грибного супа! Агрипина Коприевна, ведите! —Да ты поэт, Сашка! "И какая только муха его укусила,—думал Никита, мониторя взглядом вкусные окна столовых,—обычно мрачный, напыщенный и на Сакуру даже не смотрит. А сегодня весь какой-то романтичный-поэтичный, облако в штанах, даттебайобтвою мать!" —Я же тебе говорю: концерт,—словно прочитав его мысли, обернулся успевший его обогнать Учихин с полыхающим красным глазом. Ручка Модеста Танхумовича выводила торопливо-отрывистые пятёрки даже тем, кто не ходил уже несколько лет. Буквально за доли секунды он выключил "Красную жару" и выпустил галдящую стайку студентов из тренерской. На отцовском подарке, старинных настольных часах, пробило доложданные два часа. Щелчок по выключателю, поворот ключа в замочной скважине—и вот ноги Учихина вовсю отстукивают ритмы на пути к вокзалу.