Мне твой недуг знаком

Указательный палец слегка прижимает лезвие, плечо отведено назад, расслаблено… расслаблено, Ричард, а ваши мышцы пытаются сравниться твёрдостью с Надорскими скалами, не иначе… рука плавно отводится на вдохе, бросок — кинжал входит в дерево чуть выше стыка досок, в который Дик целил. Неплохо, говорит он сам себе. Отвлекаетесь на пустяки, усмехается голос эра, вот вам и результат. Дик привстаёт на мыски, выдёргивает кинжал, и дверь отворяется без стука. Так в его комнату заходят только трое: его эр, потому что вправе, епископ Бонифаций — ему дозволено как духовному лицу, и Жиль Понси, потому что это Жиль Понси. Алва вместе с епископом сейчас наверху пьёт касеру и расспрашивает таможенников — стало быть, разброс вариантов невелик. — Ричард, — шумно выдыхает Понси, опускается в кресло, упираясь локтями в колени, прижимая ладони к щекам. — Ричард, я конченый человек. — Да? Ничего более сострадательного или успокаивающего на ум не приходит. Дик вообще сегодня не слишком хорошо соображает. Единственное, что выходит более-менее складно — дырявить клинком стену. — Ты ведь видел всё. Всё? Дик моргает. Что-то он, определённо, видел: разомлевшего от жары и выпивки епископа, выкатившего брюхо в маршальском кресле, пропылённых адуанов с красными от загара лицами, Алву, свежего, насмешливого, смахивающего длинный рыжий волос с тёмного бархата. — Я рисовал её себе лучшей из женщин, — голос Понси вздрагивает. — Она… знаешь, она такая тоненькая, невесомая, как… как раскрывшийся цветок кувшинки. Я не смел признаться ей, я ждал вдохновения, искрящихся строк, сравнимых с гением Марио Барботты, а она… — Мне жаль, — бормочет Дик. Покрутив в ладони рукоять кинжала, плюхается прямо на кровать, на сбившееся покрывало. — Но, если она не давала тебе обещания — обмана, во всяком случае, не было, — Дик сглатывает, с усилием проталкивает в горло комок. Обмана не было. Просто кто-то глупый и… и влюблённый, юноша, называйте уж вещи своими именами… словом, этот кто-то сам себе всё придумал, а теперь не знает, куда себя деть. Дик рассеянно обшаривает взглядом комнату, вспоминая, куда сунул бутылку «Слёз». Говорят, в таких случаях вино — самое верное лекарство, отчего бы и не попробовать. И с Жилем ему раньше выпить не доводилось — может, и зря, может, и найдётся у них ещё что-то общее, кроме дурного сегодняшнего настроения… — Вероломство! — Жиль поднимает указательный палец. — Когда одна из отмеченных судьбой душ отвергает другую ради того, чтобы… — длинное бледное лицо заливает краска. — Чтобы извиваться и стонать в объятьях этого негодяя! Дик вздрагивает, будто острие кинжала в ладони ненароком рассекает кожу. — Так ты про… — Про неё! Про эту закатную блудницу! Веришь ли, я подошёл и хотел постучать, а из-за двери… мне послышалось, будто что-то скрипит, и я ведь порученец Первого маршала, должен же я знать, что там такое, а они… Понси прячет лицо в ладонях — и вдруг так же поспешно выпрямляется, разводя плечи, и выпаливает: — У меня, вообще-то, не меньше, чем у него! — Да? — Дик снова не знает, что сказать; хочется потереть зудящие щёки, к которым приливает жар. — И он худой, как закатный кот. И даже рубашку и чулки не снял. И он был с ней так груб, у неё на бедрах такая нежная, сливочно-белая кожа — и красные пятна, это от его шлепков, и ещё, знаешь, как будто полумесяцы — от ногтей, и он так вбивался в неё, кровать ходуном ходила, я думал, сломается, и все узнают, все будут говорить о том, как Алва драл высокородную эрэа, родственницу господина губернатора, как бордельную девку, на четвереньках, враскоряку, намотав её волосы на кулак, — Понси судорожно выдыхает, светлые, обычно тусклые глаза сверкают. — Такого они и заслуживают. Все, кто мечтает лечь под Алву. Я бы к ней прикасался, как к сокровищу, дохнуть боялся, а Алва — для него нет ничего драгоценного, ему лишь бы запятнать, осквернить… Ты же приходил после меня, — Понси подаётся вперёд, — что ты видел? Он опять имел её, да? Ему всё мало? Дик качает тяжёлой, гудящей головой, рывком поднимается. — Я не подсматриваю за своим эром в замочную скважину. Я передал ему через дверь, что его ждёт Бонифаций, и ушёл. — Но ты ведь что-то слышал? — Понси с надеждой вглядывается в его лицо, и Дик досадливо передёргивает плечами: — Да что я такого должен был услышать? — Она… она не кричала? Дик делает пару шагов в сторону, аккуратно берёт кинжал за лезвие, выставляя ногу вперёд, и коротким броском вгоняет клинок в дерево — чуть выше, как всегда. Узорная рукоять покачивается. — Нет, — Дик кладёт ладонь на ручку двери, тянет и, уже выйдя в коридор, всё же оборачивается: — Смеялась. Глаза привыкают к темноте коридора не сразу, и пару поворотов Дик минует почти наощупь. Толкает знакомую дверь, направляется было к столу, но останавливается и идёт к кровати. В изголовье брошен шейный платок, чёрный с серебряным шитьём — Дик растягивается поперёк постели, уткнувшись в него носом, жадно втягивая горьковато-цитрусовый запах. Вот так, должно быть, она лежала, уткнувшись ему в шею, тихонько посмеиваясь, запустив изящные тонкие пальчики в густые чёрные пряди, поглаживая, а может, обводя жёсткие курчавые волоски у него на груди. И внутри у неё, там, где это бывает у женщин, всё ныло и саднило, и всё-таки было хорошо, и хотелось ещё, и она приподнималась на локте — дотянуться до тонких твёрдых губ, прижаться, обвести языком, прикусить, и он смеялся в ответ, перекатываясь, прижимая её к простыне… «Ну и пусть, — бормочет Дик, — ну и ладно. Она здесь, а мы уйдём, мы с Рокэ… и посмотрим ещё, что Рокэ… Рокэ». Щёку легонько царапает серебряная нить.