сделай мне больно

— Сделай мне больно. Он смотрит на уснувшую фигуру по ту сторону кровати и решительно подскакивает в поисках непонятно чего. Чего-нибудь, чем можно занять руки, голову. Повертеть, развернуть, написать, нарисовать. Что угодно, лишь бы не возвращаться к этому. Он влюбился по-мальчишески. Гостья из Снежной была необыкновенной. Такой, что хотелось ей нарвать цветов у Оперного театра, прямо на глазах у жандармов, всучить букет, а потом гулять всю ночь напролет, как будто нет завтра унылой работы, и худшее, что может случиться — прогул уроков и гневные крики учителей. Хотелось прятаться в дождливую погоду где-то под навесом и целоваться, пока губы болеть не начнут. Хотелось схватить ее в охапку и убежать хотя-бы на немного из душного влажного Фонтейна куда-нибудь далеко-далеко, где найти их никто не сможет. Она пила третью кружку чая, обсуждая пути решения недавнего конфликта с одним из дипломатов Фаути. На все ее изречения Юдекс отвечал решительным «нет», на что она закатывала глаза, уже не скрывая личной неприязни. Ризли всеми силами пытался сгладить нарастающий межнациональный скандал, но, когда чашка, поставленная девушкой, разбила блюдце, а сама гостья поспешно накидывала плащ у выхода из кабинета главного судьи, он понял, что и он, и все жители Фонтейна являются для нее лишь неприятной работой. В глазах плавали стены, танцевали стулья и резвились огоньки люстр. Очередной бокал ставил жирную точку в сегодняшнем вечере. Вернуться домой с ничем — куда еще ниже падать? Гореть идеей — непозволительная роскошь в последнее время, сплошная рутина. Вступая в ряды Фатуи, она наивно полагала, что сможет раскрыть свой внутренний потенциал, направляя всю энергию на благо страны. Но страна была сплошным переизбытком «горящих» юношей, рвущихся в первые ряды. И в нынешних реалиях ты был либо на пьедестале, либо никем. Пушечное мясо, расходный материал. В ее случае — ученый, который некогда стремился к открытиям, а сейчас пропивал свою жизнь в перерывах на бумажную работу. И казалось, поездка в Фонтейн — глоток свежего воздуха, шаг к шагу по карьерной лестнице. Но и здесь ее не ждало ничего больше, чем очередные пустые разговоры итог которых был известен заранее. Встретив себя нынешнего будучи ребенком, вы бы восхитились собой? Ответом на этот вопрос для нее служили пьяные вечера, плавящий под своими струями душ и карманный ножик, который всегда лежал под рукой. Девочка сидит, забившись в угол, закрывая глаза — лишь бы не видеть. Из гостиной слышатся крики, топот. Что-то летит в стену, разбиваясь вдребезги. Кто-то пытается вломиться в ее маленькое убежище. Еще крик, но уже наполненный ужаса, намного громче, чем все предыдущие. Дальше черный сарафан, который по милости каких-то родственников был отдан на донашивание, слезы мамы у свежей могилы. Бесконечные суды, допросы, опросы. Хмурые дяди и тети. Теплые руки и родной шепот где-то над ухом, что она обязана стать счастливой, что все будет хорошо. А потом незнакомая женщина, которая совсем недавно была мамой, лежащая у ступеней их дома в крови и в непонятной субстанции. Бутылки, которые девочка прятала утром, но уже вечером валяющиеся по всей кухне. И опять крики, опять закрытые глаза. Опять маленькое убежище, куда мама пыталась ворваться. И больше ей не говорят, что все будет хорошо, что она будет счастливой. Эхом по кафелю бежит пьяный голос.

Это все из-за тебя.

И глаза мамы, наполненные обидой и болью, когда ее забирали в дом Очага, напоминали ей о том насколько ничтожна ее жизнь сейчас. Впрочем, хоть что-то в мире стабильно. — Вы опоздали, госпожа Дородея, — верховный судья раздраженно махнул в сторону кресла, — все ли у Вас в порядке? — Как никогда, — девушка села напротив Юдекса, — думаю эти формальности надоели и Вам, господин Верховный судья, давайте перейдем сразу к делу. Начальник крепости будет присутствовать? — Сегодня у него появились срочные дела, думаю он опоздает, — мужчина отодвинул бумаги в сторону, откидываясь на спинку кресла, — позвольте полюбопытствовать? — Я Вас слушаю, — дипломат последовала примеру судьи, устраиваясь удобнее. — Недавно попалось на глаза дело, где фигурирует Ваше имя. Мне казалось, что по законам Вашей страны нельзя занимать государственные должности в случае, если ближайшие родственники были судимы, — мужчина недобро усмехнулся, отпивая глоток чая. — Я думаю, господин Верховный судья, в Вашу юрисдикцию входят законы Вашей страны. Не стоит лезть в дела иностранных дипломатов, если не хотите очередной конфликт, — голос девушки на секунду дрогнул, — я удовлетворила Ваше любопытство? — Вполне, — Невиллет вернулся к бумагам, — по поводу господина Чайльда… Разговор повторялся изо дня в день, менялись лишь места слов в предложении. Смысл оставался тем же. Письма из Снежной тоже были лишены всякой информативности: без положительного решения не возвращаться. И был ли смысл доказывать, насколько проигрышным было это дело? Наверное нет. Офисный планктон, отправленный в хаос бюрократии — трагическая история современности. — А, должно быть это господин Ризли, — скучный диалог наконец-то прервали стуком в дверь, — прошу, входите. — Прошу меня извинить, дела, — начальник крепости обворожительно улыбнулся, моментально повязнув в напряженном воздухе, — я так понимаю, все без изменений? — Изменения происходят под влияниями каких-то действий, господин Ризли, — женский голос сочился ядом, — думаю, вы как никто другой понимаете, что руководству Вашей страны предпринять что-то все равно что взойти добровольно на эшафот. — Сейчас Вы нарываетесь на межнациональный конфликт, госпожа Дородея, — судья кинул взгляд на Ризли, — я думаю, что на сегодня мы закончили. Ризли, проводите гостью до отеля, уже смеркается. — Конечно, прошу, — мужчина потянулся за плащом дипломата. — Благодарю, — девушка кивнула судье в знак прощания и вышла из кабинета. — Ризли, задержитесь на секунду, — Невиллет подошел к выходу, потянувшись к дверной ручке, — госпожа Дородея, подождите пожалуйста господина Ризли у ворот театра. — Как скажете, господин судья, — девушка скрылась за дверью. — Я тебя слушаю, — начальник тюрьмы выглядел раздраженным. — Ее мать судима за убийство, насколько мне известно, она находится в тюрьме Снежной. Думаю, руководству Фатуи неизвестно об этом, — мужчина многозначительно хмыкнул, — разузнай все как можно подробнее, нужно отправить девчонку на родину. — Ты как себе это представляешь? Дородея, а твоим начальникам известно, что твоя мать убийца? — Ризли нахмурился, — и вообще зачем тебе это? Она рано или поздно вернется обратно, вопрос времени. — Дипломат Фатуи мирно расхаживает по улицам города, недовольство граждан растет с каждым днем все больше и больше, — мужчина устало потер лоб, — для жителей Фонтейна они априори преступники, дело идет к тому, что нас обвинят в бездействии. — А в чем нужно действовать? — Ризли вскинул руками, — она просто иностранка, просто дипломат. Не тебе со мной спорить кто преступник, а кто нет, — мужчина направился в сторону выхода. — Ризли, это вопрос государственной важности… — Довольно, господин Невиллет, если Вам что-то нужно узнать, дерзайте, — дверь закрылась с обратной стороны. Сегодняшней ночью письмо с печатью Верховного судьи Фонтейна было отправлено в Снежную. На улице давно потемнело. Откуда-то доносились звуки скрипки, у фонтана гуляли семьи. Идиллия. Мороз привычный легким уже давно остался за пределами дома. Но от чего-то полной грудью не дышалось. От чего-то каждый вдох отражался глухой болью где-то под ребрами. И лишь она приносила крупицу облегчения. — Простите, что заставил Вас долго ждать, — Ризли подошел к девушке, сгибаясь в подобии поклона, — все решилось. — Хотела бы я услышать эти слова от Вашего судьи, — девушка грустно усмехнулась, — можете меня проводить до ближайшего ресторана, я не планирую пока возвращаться в отель. — Могу я предложить свою компанию? — мужчина подал локоть, — думаю, за это время Вам никто не провел экскурсию. — Конечно, господин Ризли, только если экскурсия будет длиться ровно от Оперного театра до ближайшего ресторана, — она взяла его под руку. — Даже за этот короткий промежуток времени я смогу Вам многое показать. По правде, ей было абсолютно все равно на древнейшие памятники культуры. Также ей было наплевать на местные истории про драконов и великий потоп. Ее не интересовал фасад того здания или этого. Единственной отдушиной стала бутылочка местного коньяка, пусть и на закуску был настолько болтливый проводник. Знакомый танец стен и плавание огоньков перед глазами наконец позволили расправить плечи. Поток бессвязной на данный момент для нее речи, превратился скорее в колыбельную. И пусть по ушам ударял громкий мужской голос, впервые за долгое время пугающий шепот стих. И только за это она была благодарна. — А кем были Ваши родители? — внезапный вопрос вытянул из ее раздумий. Девушка скорее оскалилась, не улыбнулась. — А вот и то, чего мы так долго ждали, — дипломат резко встала, немного пошатнувшись, — я все гадала, когда же Вы посчитаете мою степень опьянения достаточной для этого вопроса. — Вы можете не отвечать, — мужчина виновато опустил голову. Черт дернул его за язык. — Что Вы, господин Ризли, терпеть мою компанию весь вечер и не добиться результата, — язык заплетался, как и ноги. Девушка оперлась на плечо начальника тюрьмы, — совсем обидно, — она прошептала ему в лицо, — и так нечестно со стороны Верховного судьи. Дородея вытащила из кармана плаща пару купюр и положила под пустую бутылку. Развернувшись на каблуках, она направилась к выходу, чудом не сметая соседние столы на своем пути. — Прошу Вас, пойдемте, я все Вам расскажу, — глаза начали щипать, — господин Ризли, я расплатилась за нас двоих, не отнимайте у самого себя время. Прохладный воздух приятно остужал кожу. Где-то на подсознании возникло желание понизить температуру до минимума, чтобы до околевших пальцев, до потрескавшихся губ. Чтобы слезы обиды можно было списать на резкий порыв ветра в глаза. — Дородея, я не хотел Вас обидеть, — Ризли догнал ее через пару десятков метров, — это было сказано скорее, чтобы поддержать разговор. — Изящная ложь, — дипломат остановилась у края водяного пути, — все это — изящная ложь, — девушка опустилась на колени, всматриваясь в ночной пейзаж, — красивая картинка, и ведь никто не знает, что скрывается за ней, — мужчина подошел ближе, присаживаясь рядом на корточки, — может быть в том доме сейчас кого-то избивают, — она ткнула пальцем куда-то вдаль, — а в том изменяют с кем-то, — кисть переместилась в другую сторону, — а вон в том прямо сейчас кто-то умер. Дородея резко опустила руку, замолкая. Ногти вырисовывали лунки на тыльной стороне ладони. Еще чуть-чуть, чтобы до крови. Чтобы не чувствовать. — Моя мать убила моего отца. Тридцать одно ножевое ранение, — голос звучал тихо, без эмоций, — она распотрошила его, добивала уже мертвого, — фигура напротив согнулась еще сильнее, — я слышала, как его плоть трескается под ударами ножа, слышала, как она кричала, как просила помочь, — девушка уже почти шептала, — я слышала, как он умирал. — Дородея, — мужчина коснулся ее плеча, — я не хотел… — Сожми сильнее, — дипломат поймала его руку, — сожми со всей силы. — Дородея, пойдем, я отведу тебя до отеля, — он попытался вырвать руку из кольца пальцев, — отпусти, я могу нечаянно сделать больно. — А можешь не нечаянно? — в висках бился ядовитый шепот, и единственный способ избавиться от него, стоял прямо перед ней, — сделай мне больно, пожалуйста, помоги, прошу, — девушка согнулась к коленям, перехватывая его руку у своей шеи, — сделай мне больно… — Дородея, пойдем, прошу, — Ризли попытался подхватить девушку на руки, — тебе нужно поспать. — Я не хочу быть виноватой, — рукав девушки задрался, обнажая шрамы, — пожалуйста, помоги, — Дородея резко отпустила руку мужчины, задирая голову к его лицу, — давай же, представь, что я преступница, — ее лицо озарила улыбка. Мужчина в ужасе отступил на пару шагов, глядя на заходящуюся в порыве удушающего смеха девушку. Она вновь согнулась почти пополам, царапая шею обломанными ногтями. — Я ведь и есть преступница, — она задыхалась в смехе, — скажи судье, что я незаконно занимаю свою должность, — кричала, чтобы ее услышал весь мир, — скажи ему, что для меня убили человека, — Ризли оторвал намертво вцепившиеся пальцы от нежной кожи, — скажи, что это моя вина, пусть меня посадят, — от смеха и крика саднило горло, что заставляло ее продолжать, — скажи ему, Ризли, скажи, что я убийца, скажи, что я убила человека, — девушку насильно прижали к груди, пытаясь остановить, — скажи ему, что я хочу искупить свою вину. Он понял, что любить ее по-мальчишески не получится. И ей не нужны цветы с аллеи у Оперного театра. Она не нуждалась в ночных прогулках, в тихом месте, где нет влажного душного воздуха. И все, что он мог ей дать — поцелуи под дождем, чтобы губы болели. Она уснула изнеможденной на его руках, когда они почти подошли к его дому. Ее дыхание было прерывистым, когда он накрывал ее одеялом, укладывая на гору подушек. Глаза под веками быстро бегали, и лучшее, что он мог сделать — взять ее руку в свою. Огладить кончиками пальцев белые шрамы, покрывающие хрупкое запястье. Натянуть одеяло до шеи, потому что ему казалось, что она непременно мерзнет. Провести рукой по спутанным волосам, успокаивая хотя бы номинально. А потом решительно подскочить в поисках непонятно чего. Чего-нибудь, чем можно занять руки, голову. Повертеть, развернуть, написать, нарисовать. Что угодно, лишь бы не возвращаться к этому. Завтрашним утром письмо с печатью Первого из одиннадцати Фатуи будет отправлено в Фонтейн. И гостья из Снежной вернется на родину, чтобы не смущать граждан своей мирной ходьбой по улицам города.